Дочь врага

Глава 15

Утреннее солнце ослепляет, когда Энола раздвигает занавески.

Она останавливается в центре комнаты, губы сжаты в тонкую линию.

– Мне нужно, чтобы ты надела платье и пошла со мной… на похороны Фаррона.

Я моргаю.

– Что? Почему?

– Потому что… – Энола дает мне чашку отвара. – Это будет правильным поступком.

Спорное утверждение.

– Не могу. Я… мне все еще нехорошо, не говоря о том, что меня забросают камнями, прежде чем я дойду до входа. – Я хмурюсь. Прошло всего несколько дней, но даже если бы годы – неважно. Население Кингсленда никогда меня не примет. – Я думала, мы с вами поладили. А это похоже на ловушку.

Энола улыбается, будто я пошутила.

Только это совсем не шутка.

– Ой, тише ты. Я возьму на себя самое сложное – подготовлю тебя. Тебе нужно будет просто сидеть. И ни один человек в этом городе не навредит тебе, пока я рядом.

– Но мы обе согласны, что они навредили бы мне, если бы могли.

Она открывает рот, но ничего не говорит.

– Нет, – продолжаю я. – Нет, это плохая идея, и вы это знаете. И потом, Тристан явно не хочет меня там видеть, иначе бы он попросил…

– Он хочет тебя там видеть. – Я недоверчиво прищуриваюсь, но она настаивает: – Хочет, но я не могу тебе этого доказать, потому что он ушел час назад.

Ах, как удобно.

Энола сплетает пальцы, ее лицо становится серьезным.

– Все катится под откос. Убийство Фаррона разожгло пламя, и я не уверена, что мы сможем его погасить, если кто-то, кроме Тристана, станет мэром на этих выборах. Все больше призывов к насилию, к уничтожению кланов.

Уничтожению.

– Фаррон всегда высказывался за милосердие, и веришь ты или нет, но эта политика себя оправдывала. Смерть Фаррона принесла горечь, и грядет война, равной которой мы не видели. Мы в первый раз покажем все, что у нас есть. Только численностью войск мы в три раза превосходим население всех пяти кланов, вместе взятых. Но все равно это будет чудовищно для обеих сторон.

– А вы хотите это остановить?

– Я уже пережила худшие часы человечества. Дважды. В первый раз, когда бомбили нашу прекрасную Республику, а потом – когда выживала среди эгоистичных людей, которые считали, что убивать друг друга – это способ остаться в живых. Я не хочу возврата к насилию. Я хочу, чтобы мой муж жил. Чтобы Тристан – и все, кого я люблю, – жили. Мы и так потеряли достаточно. И это не наш путь. С кланами и их бесконечным террором надо что-то делать, но не воевать.

Я не согласна с такой интерпретацией нашей истории, но задумываюсь над ее словами.

– Тристан сказал мне, что хочет справедливости. И еще он сказал, что такие решения принимает совет.

– Правильно. Но лидер возглавит совет, и если бы ты слышала, что планируют другие кандидаты в мэры, то сделала бы все возможное ради избрания Тристана.

Моей шеи касается острое лезвие страха.

– Тогда мне надо уйти. – Я сбрасываю одеяло с ног. – Аннетт сказала, что Тристану никогда не победить, если я буду рядом. Проведите меня через ограду, и я уйду. Уйду прямо сейчас.

– Ты знаешь, что это не вариант. Но даже если бы ты ушла, боюсь, Тристан ушел бы тоже. Он не хочет быть мэром. Никогда не хотел. Много лет его удерживал от ухода только отец.

– И куда бы он пошел? – Даже стань он торговцем, это будет опасная жизнь среди жестоких бродяг, с которыми ему пришлось бы столкнуться, и пустошей, все еще ядовитых после бомбежки. Но главное… – И почему мой уход заставил бы уйти его?

На лице Энолы появляется нечитаемое выражение.

– Это очень хорошие вопросы, Исидора. Тебе стоит задать их ему.

Я прижимаю ладони к глазам и с силой тру.

– Лучше не буду.

– Ему нужен якорь, – говорит Энола, придвигаясь ближе. – Особенно сейчас, когда умер его отец. Ему нужен тот, кто напомнит, что большая война – это не ответ. Но ты права. Другая сторона монеты – люди, которые тебе не доверяют. Они боятся того, что ты собой представляешь, и убедить их в том, что ваши отношения с Тристаном настоящие, будет очень трудно.

– Наши отношения не настоящие.

Энола вздыхает.

– Так сделай их такими. Ты останешься, и чем быстрее здесь примут это – все, включая тебя, – тем лучше. Нет вернее способа поддержать своего мужа, чем появиться на похоронах его отца. Покажи им, что теперь ты союзница.

Я не союзница.

Мысль кажется какой-то кривобокой.

– Не стоит недооценивать ту силу, которой ты обладаешь. Если кто и имеет право на гнев, то это Тристан. И когда люди увидят, что он смог подняться выше него – благодаря тебе, – то и они смогут подняться над своим гневом. Простое появление на похоронах Фаррона может изменить все.

Воздух покидает мои легкие вместе со всеми оставшимися возражениями. Я еще подозреваю, что это заговор с целью моего убийства, но наверняка есть способы и поэффективнее.

Энола хлопает в ладоши и расплывается в сияющей улыбке.

– Я выбрала для тебя самое красивое платье. Пойду принесу.

– Я не соглашалась, – говорю ей вслед.

Она оборачивается в дверях.

– Но ты и не сказала «нет».

Я уверена, что сказала. Но в ее словах есть логика. Если мое присутствие на похоронах Фаррона сможет остановить или замедлить уничтожение моего народа, то я должна пойти. Пока я не могу сбежать, возможно, мудро будет сыграть на обеих сторонах.

Мягкий ветерок врывается в окна, теребя пряди волос, выбившиеся из моей прически. Но его недостаточно, чтобы охладить воздух внутри этого… средства передвижения. Может быть, если бы мы ехали быстрее, это бы помогло. Чтобы отвлечься от нестерпимой жары, я разглаживаю подол украшенного цветами платья – прекрасного винного оттенка, который я не носила никогда в жизни, – потом провожу пальцами по шву на кожаных сиденьях. Я хорошо шью, но это просто совершенство. И на сиденье удобно – я никогда не чувствовала ничего подобного.

Энола улыбается и барабанит пальцами по рулевому колесу.

– В первый раз в автомашине?

Я высовываю локоть в открытое окно, потрясенная тем, что раньше тут были стекла.

– В первый раз внутри чего-то с колесами. Но зачем вы им управляете? Разве нас везет не Вадор?

Мой взгляд возвращается к крупам пегих лошадей, идущих иноходью в нескольких футах перед нами и тянущих автомашину со скоростью пешехода.

Энола моргает.

– Я особо ничего не делаю, просто держу колеса прямо. Но поверь, если старик Каин или Венда испугаются, ты захочешь, чтобы я нас притормозила.

Я киваю, и у меня по виску стекает капля пота.

– Вы часто ездите в старых автомашинах?

– Я? Нет. Предпочитаю спину лошади. Но некоторые семьи с маленькими детьми пользуются авто, и я решила, раз ты все еще слаба, тебе понравится. Знаешь, когда мы с Вадором только познакомились, у нас был «Глот-Флитвей». Немного старомодная автомашина, но двигатель у нее урчал. Может быть, как-нибудь мы найдем немного топлива, и я покажу тебе, что такое водить на самом деле. Или, если найдем рабочий аккумулятор, я прокачу тебя на электрическом авто. Но они все перестали держать заряд лет десять назад. Очень жаль. Они были забавные, могли ездить сами по себе.

– Звучит как выдумка.

Мама никогда не рассказывала об этом, ведь ей было всего семь, когда упали бомбы, и она мало что помнила из старого мира, включая своих родителей. Отец был гораздо старше, когда все случилось, но он предпочитает не оглядываться на прошлое. Говорит, это слишком больно.

– Вы скучаете по прошлому?

Она склоняет голову.

– Я нечасто позволяю себе думать о нем, потому что очень скучаю. Скучаю по хорошим вещам. Пусть даже среди наших лидеров было много коррупции, а среди людей – различий. А еще на другом конце мира разворачивалась война.

Значит, она согласна, что у старого мира были серьезные проблемы.

– Но наши города стояли без оград, – говорит она. – Путешествия за их пределами не считались опасными – как правило. Нет, там все было не идеально. К примеру, проблемы с беззаконием и нищетой, как везде. Но было и много лет мирного времени. Можно было построить хорошую жизнь. – Она поворачивается и смотрит на меня. – Поэтому семьи-основатели и старались воссоздать как можно больше из прошлого в Кингсленде.

В ее устах их жизнь выглядит такой очаровательной. Невинной. Но она правда думает, что я не знаю о цене? Той, что они сдирают со спин всех пяти кланов? Люди Кингсленда, может, и не такие варвары, как я ожидала, ведь они не пытали меня и у них есть по крайней мере несколько женщин не в рабстве, но они получили безопасность только потому, что забрали нашу. Они расшатали кланы на всех уровнях, чтобы получить хорошие вещи, о которых говорит Энола, и не делиться ими.

Я отворачиваюсь и смотрю на дорогу, на которой показываются еще дома. Кусочки старого мира. Эти дома меньше, такого же размера, как наши в Ханук, только строительные материалы цветные и разные, а не одни ошкуренные бревна. Перед ними на маленьких огороженных полях пасутся лошади.

Еще один поворот, и мы оказываемся у здания, похожего на амбар. Судя по количеству лошадей и автомашин снаружи, это цель нашего пути. Уже слишком поздно бежать?

Вадор слезает с козел и подает руку Эноле, когда та выходит из автомашины. Мне требуется значительно больше времени, чем ей, чтобы найти ручку и сделать то же самое. Как только мои ноги касаются земли, я чувствую взгляды. Их гнев окатывает меня, как вонючая струя испуганного скунса, и только усиливается, когда мы подходим к заполненной людьми дорожке, ведущей к зданию. Энола посылает мне милую улыбку, а я крепче хватаюсь за ее предплечье. Все мое существо подсказывает мне, что надо бежать.

Толпа расступается, когда мы идем прямо к двойным дверям, на лицах у людей – удивление и беспокойство. По правде сказать, мне не смешаться с толпой, и мое дыхание ускоряется, а тело собирается перед дракой. Это самозащита.

Зал внутри обманчиво большой, но забит до отказа. Люди теснятся на скамейках и стоят плечом к плечу вдоль стен. Там нет места для нас, и это хорошо. Может быть, мы сможем уйти.

– Валери, – говорит Энола даме со светлыми волосами, тронутыми сединой, которая смотрит прямо на меня. Она не единственная, кто так смотрит. – Как приятно…

– Убирайся отсюда! – рявкает Валери. Она подается вперед и плюет в меня. Брызги летят на лицо и обнаженные руки. – Тебе здесь не рады!

Мои ноги и руки наливаются свинцом. Я могу только моргать, пока мое сердце бьется как зверь в клетке.

– Давай! Проваливай! – Ее голос эхом разносится по залу, и тихое бормотание толпы умирает медленной и болезненной смертью. В нашу сторону оборачиваются, чтобы посмотреть, что за суматоха.

У меня щиплет глаза. Щеки пылают. Слюна женщины как кислота на моей коже, колется и жжется.

Валери переводит ядовитый взгляд на Энолу.

– Зачем ты притащила сюда эту дрянь? Как ты посмела!

Энола потрясена, но быстро оправляется. Она мягко берет меня за руку.

– Исидора, позволь представить тебе Валери Паллантайн. Полгода назад ее сын погиб, защищая нашу границу. Как видишь, она все еще скорбит.

У меня падает сердце.

– О, я… мне жа…

– Не смей рассказывать ей о моих делах, – огрызается Валери на Энолу. Несмотря на бешенство, глаза ее полны слез. Тонкие губы дрожат.

– О, прекрати, Валери. – Голос Энолы спокоен. – Ты только что буквально сплюнула на нее всю свою скорбь. Теперь это ее дело.

Дрожь с губ Валери переходит на все тело.

– Я никогда не буду ее делом. Никогда! – Она проталкивается мимо меня.

Шок от произошедшего все длится, и я прихожу в себя много позже ухода Валери. Когда это происходит, я вытираю мокрый лоб.

– Да будет вам известно, – говорит Энола, повышая голос для почти молчаливой толпы, – это Исидора, жена Тристана.

Я обмираю, меня чуть перекашивает, и один из рукавов платья сползает к плечу.

– Нет любви более великой, чем отдать за кого-то жизнь. Именно это Тристан и Исидора сделали друг для друга. Если бы не она, у нас сегодня было бы два погребения. И ни один из нас не имеет права сомневаться в их отношениях. Исидора рискнула жизнью, чтобы покинуть свой клан. Она сделала больше, чем почти все в этом зале, чтобы проявить себя.

От ее лжи у меня кровь отливает от лица.

Взгляд Энолы останавливается на одной женщине в толпе – Аннетт. Она сидит впереди в центральном ряду, на ней черное платье, брови нахмурены. Волосы распущены, и мягкие кудри лежат на плечах.

– Помните, – продолжает Энола, – от этого союза мы сможем получить многое.

Вроде моих секретов.

Злость расплывается по моей коже, как сыпь, напоминая о настоящей причине, по которой Тристан держит меня здесь.

Энола слегка подталкивает меня обратно к дверям, и я иду с ней, благодарная, что она не предлагает остаться.

Когда мы уходим, следом раздаются голоса:

– Она предаст нас.

– Как она смела прийти…

Вадор ждет нас в пустом боковом коридоре, прислонившись к стене.

– Все готово? – спрашивает он Энолу.

– Да. – Она проходит мимо него.

Вадор с безмятежно-спокойным лицом поворачивается, чтобы последовать за ней.

Я останавливаюсь.

– Вы что… вы знали, что все будет так? Что Валери скажет… – Я осекаюсь, мои руки холодеют.

Энола неторопливо оборачивается и встречается со мной взглядом. Несмотря на ее уверенный вид в зале, сейчас она выглядит несколько помятой.

– Я не знала, кто возглавит конфронтацию, но, думаю, мы обе понимали, что она случится.

– Именно поэтому я не хотела идти. Вы сказали, что защитите меня. И что это была за речь? Она казалась отрепетированной.

– Правда? – Энола грустно усмехается. – Полагаю, что так. Но хочешь верь, хочешь нет, а Валери сделала тебе одолжение. Благодаря ее натиску я смогла сказать свои слова, и всем в том зале пришлось меня выслушать. Еще они увидели, что ты не такое чудовище, каким они нарисовали тебя в своих головах. Ты красивая, сильная, молодая женщина с характером. Мы только что перевернули все домыслы о тебе с ног на голову.

Я перевожу взгляд на Вадора, на губах которого играет тень гордой улыбки. Палящие небеса. Я недооценила эту женщину. Вадор и Энола ведут меня по пустому коридору дальше, потом открывают дверь справа. Я следую за ними, сожалея, что вообще пришла на эти похороны, но потом застываю в дверях маленькой комнаты. Там стоят круглый стол и несколько стульев, занятых Тристаном, Райлендом и Сэмюэлом.

– Что она здесь делает? – спрашивает Сэмюэл.

Тристан поднимает взгляд, шок отражается и на его лице, и где-то глубоко в моей груди.

– Исидора. – Он встает.

Райленд делает то же самое, но с большей опаской.

– Она опять грохнется в обморок?

Я настолько плохо выгляжу?

Энола дергает меня за руку, втаскивая в комнату. Напротив есть еще одна дверь, и, судя по звуку, она ведет прямо в зал, полный людей.

– Давайте-ка один из вас, троих громадин, даст ей стул?

– Нет. Все вон, – говорит Тристан. – Мне надо поговорить с моей женой.

У меня по коже пробегают мурашки. С женой.

Но потом мое тело захлестывает дождем волнения Тристана, словно искры прожигают кожу. Я тереблю юбку, когда он протискивается мимо меня, чтобы закрыть дверь за остальными. Стоило догадаться, что он не захочет видеть меня здесь.

Он поворачивается и пододвигает мне стул, но я могу только смотреть. Его волосы цвета темного густого меда откинуты в сторону, а подбородок, который я за эти дни привыкла видеть в щетине, чисто выбрит. В черных брюках и в соответствующем официальном пиджаке он красив как никогда. Особенно с этой белой строгой рубашкой.

– Что случилось? – спрашивает он. – Рассказывай.

Мой взгляд останавливается на его горле.

– Ты была расстроена, – подсказывает он. – Я почувствовал, когда ты вошла.

Он чувствовал это? Стоп. Вот почему он расстроен?

Тристан снова жестом приглашает меня сесть.

– Рассказывай. Или, если так легче, – он протягивает руку, – ты всегда можешь показать.

Правда?

– Как это работает? Я просто должна коснуться тебя? Снова открыться?

Представляю, как падаю в его объятья и прижимаюсь лицом к изгибу сильной шеи. Вдыхаю и освежаю в памяти его запах: бесконечные леса и идиотски дорогое мыло. Пожалуй, так проще, чем объяснять все те ужасные вещи, которые сказала и сделала Валери.

Соблазнительно. Чересчур.

А еще он хочет именно этого.

– Не знаю точно, что именно нужно для успешного обмена воспоминаниями. Я никогда этого не делал, – говорит он. – Судя по всему, связь отражает нашу… связанность. Большая часть семей-основателей вступала в брак, полностью доверяя друг другу, так что они никогда не сталкивались с такими барьерами.

Что ж, если ключ – доверие, то мы вряд ли отопрем дальнейшие способности.

Как будто читая мои мысли, он пододвигается ближе.

– Расскажи, почему ты расстроена.

Я с трудом сглатываю и опускаю взгляд.

– Энола уговорила меня прийти, и, скажем так, меня… не очень хорошо приняли.

– А. – Судя по голосу, он разочарован.

– Странно, правда? С чего бы кому-то расстраиваться, что Белый Кролик вломилась на похороны их любимого лидера?

Он не смеется и вообще молчит, и мои щеки быстро заливает краска стыда. Бессердечно говорить о его отце с сарказмом.

– Я просто… – Ищу хотя бы подобие правды. – Было наивно думать, что я смогу прийти сюда, чтобы поддержать тебя, и уйти невредимой.

Чувствую его удивление от моих слов, а удовольствие, которое его охватывает, вызывает у меня ощущение полета.

– Эти люди еще не готовы к тебе, – говорит он. – И… Энола. Я люблю ее, но была причина, почему я сразу не обратился к ней за помощью, пока ты болела. У нее свои взгляды на то, как…

– Нет, она… милая. Заботится о тебе. И…

Слова Энолы всплывают у меня в памяти, и я умолкаю.

«Если бы ты слышала, что планируют другие кандидаты в мэры, то сделала бы все возможное ради избрания Тристана».

– Еще она очень хочет, чтобы у нас все сложилось.

Я прикусываю губу и заставляю себя посмотреть ему в глаза. Между нами мгновенно вспыхивает напряжение, и связь усиливается, смазывая границу. Это нервирует. Он меня нервирует. Клянусь, воздух начинает дрожать.

– А ты? – спрашивает он.

Я издаю невнятный звук. Как мне ответить? Если я скажу «да», чтобы успокоить его, он решит проводить со мной больше времени. Погружать меня все глубже в его настораживающе приятные эмоции.

Касаться меня.

Делать все, чтобы уничтожить мою защиту, получив доступ небо знает к чему у меня в голове.

Если я отвечу «нет», то как мне помешать ему уничтожить кланы?

По какой-то необъяснимой причине его вопрос не исчезает, а как будто тянется к чему-то глубже.

Чего хочу я?

Выбрала бы я его, если бы мы жили в другом месте в другое время? Если бы не было этого долга и десятилетий ненависти?

У меня в голове возникает образ Лиама, а следом за ним – ошеломляющее чувство вины. Что я делаю? Неважно, чего я хочу. Места без долга не существует.

– Я поговорю с ней. – Тристан трет лицо ладонями. – И с людьми тоже. Но им нужно время, чтобы понять.

Он устало откидывается на спинку стула. Его скорбь по отцу и бремя ответственности из-за его смерти – это только верхушка айсберга. Теперь еще сложности из-за меня.

Я наклоняюсь вперед на стуле.

– Мы можем разделить с тобой скорбь так же, как разделили яд?

Он медленно выдыхает, потом кивает.

– Все раны и боль могут быть разделены. Но я не жду, что ты это сделаешь.

И все же, если кому и стоит это сделать, то мне. Не только потому, что моя семья стала причиной сегодняшних похорон, но и потому, что я сама сыграла ключевую роль, будучи наградой за убийство Фаррона.

– Я бы помогла тебе. Я бы забрала твою скорбь мгновенно, если бы могла это сделать без…

– Связи, – заканчивает он, встречаясь со мной взглядом. – Ты все еще считаешь, что мы враги. – В этом нет горечи. Он просто констатирует факт.

Я не считаю – я знаю, что это так. Ему надо исполнять свой долг. Ради Кингсленда он должен выяснить, что мне известно.

Хотя его действия говорят о том, что он не злой. Он рисковал жизнью, чтобы спасти меня от отравленной стрелы. И отстаивал меня перед Аннетт, и прямо сейчас обещал защиту от этих разгневанных людей. Мне кажется, не все его поступки основаны на желании манипулировать мной. Или это слишком наивная мысль?

– Я не хочу, чтобы мы были врагами.

Взгляд Тристана проходит по мне, будто он ведет пальцем по моей коже.

– Так давай не будем ими.

Его шепот обернут в самое искреннее приглашение, которое я бы приняла, если бы была настолько глупа.

– Сумей я помочь тебе, не предавая кланы, то помогла бы. Сделала бы это для кого угодно. Я годами училась быть целителем, потому что не в моей природе позволять кому-то страдать.

Я думаю о его отце и обо всем, чем рискнула, пытаясь его спасти.

Тристан задумчиво облизывает губы.

– Ты бы установила связь с кем угодно?

Прежде чем я успеваю что-то сказать, он продавливает воспоминание в мой разум. Наши взгляды встречаются, и, судя по его улыбке, это не случайно. Но, как и любое другое воспоминание, которое мы разделяли, оно бесполезно. Просто дразнящий неоткрытый подарок, плавающий в моем разуме.

– Что ты мне отправил? – спрашиваю я.

– Просто воспоминание о том, какой была связь с тобой.

Его воспоминание. Любопытство прожигает дыру в моей рациональности, и я пролистываю все воспоминания о том, что нам надо сделать для связи. Он имеет в виду, как лежал со мной на кровати? На секунду я заново переживаю вспышку чувств, когда его пальцы нашли мои. Или он думает о том, что было после, когда мы…

Как молния в темной ночи, освещающая все, что было невидимым, у меня в памяти всплывает собственное лицо. Но это не моя память. Я смотрю на себя глазами Тристана. Пряди светлых волос разметались вокруг головы, я лежу на спине, готовясь забрать яд. В нем пульсирует беспокойство за меня.

Ее надо отвлечь.

Сцена обрывается, сменяясь следующей. Я почти ничего не вижу, кроме изгиба своей шеи, когда его губы касаются моей кожи. У него миллион мыслей, эмоций слишком много, чтобы определиться. Но в этот короткий момент я понимаю две вещи.

Он запоминает свои ощущения от меня.

И он отчаянно хочет коснуться своими губами моих.

По моему телу проходит волна тепла.

Тристан смотрит на меня.

– Ты что-то видела?

Мне очень сложно связно сформулировать мысль. На моей коже выступает пот от того, что я увидела – почувствовала – через него.

– Сработало, так? – Он расплывается в ослепительной улыбке.

Не могу подтвердить его слова, едва могу дышать. Этот парень очень опасен.

Но еще я узнала кое-что важное: просматривая его память, я смогу получить самую значимую информацию о Кингсленде.

Так что, прежде чем сбегу, мне каким-то образом надо все это повторить.