Дочь врага

Глава 32

Стражник запирает за нами дверь на засов. В этом есть что-то опустошающее. С каждым шагом связь с Тристаном уменьшается, пока совсем не исчезает. Я тру кожу над сердцем, чтобы облегчить страдание, пришедшее с этим ощущением.

Как мне освободить Тристана?

Я замечаю, что шаг Лиама живее, чем у меня, и пропускаю его вперед.

– Спасибо, – говорю я.

Он резко выдыхает и круто поворачивается ко мне.

– За что именно?

– За то… что помог.

– «Помог», – повторяет он себе под нос. – Исидора, ты так на него смотрела… Скажи, что я не потерял тебя.

От боли в его голосе у меня колет в груди. Не знаю, что сказать. Что он сделает, когда узнает правду?

– Ты знаешь, что я сделал, чтобы… – Лиам обрывает себя, он явно очень расстроен. – Я стал вождем Кодора, чтобы у нас появился шанс быть вместе. Я пришел за тобой к Кингслендам, потому что думал, что мои чувства взаимны.

Мне мучительно пережимает горло.

– Лиам, я…

– Не надо. – Он грубо и коротко кусает губы, покрасневшие глаза блестят. – Я веду себя эгоистично.

Не понимаю.

– Ты столько пережила. А желание помочь людям – даже тем, кто взял тебя в плен, – делает тебя тобой. Ты заботишься обо всех. – Он кивает, будто убеждает себя. – Ты ранена и наверняка измотана. Идем, отвезем тебя домой. Завтра все будет как надо.

Он идет дальше, я следую за ним, вот только мои ноги – полые сучья, грозящие подломиться. Мы не говорим ни слова, пока не въезжаем на мой двор. Там по периметру стоят вооруженные клановые. Больше, чем раньше.

Лиам слезает с лошади, потом предлагает помочь мне спешиться. Я пытаюсь сделать это сама, но мое тело оцепенело от боли, и я чуть не падаю.

Он легко ловит меня с коротким смешком.

– Мне тебя и внутрь внести?

Усмешка на его лице полна надежды.

Я не могу на нее ответить. Ложь пожирает меня заживо. Я тянусь стопами к земле.

– Я смогу.

Он не спешит ставить меня на землю, будто не хочет опускать.

Мое сердце похоже на ободранное колено.

Не успеваем мы дойти до входной двери, как она открывается и под бревенчатой балкой появляется отец. Он хмурится, что понятно (я ускользнула), но ведь он впервые видит меня после похищения.

Я жду объятия. Признака облегчения. Чего-нибудь. Но ничего нет.

Ты что, вообще по мне не скучал?

Грустно оттого, что я знаю: скучал – но не так, как я хочу. Подозреваю, что так «скучают» по потерянному ботинку, который портит задуманную прогулку. Как же ему было неудобно потерять приз, с помощью которого он манипулировал психопатом!

– Отец, – приветствую я. Под моей кожей пузырится тревожное возбуждение.

Его стальной взгляд переходит с меня на Лиама.

– Мы тут подняты по тревоге на случай атаки, а вы двое поехали на лошадках кататься? Я думал, ей лучше отдохнуть, чтобы подготовиться к завтрашнему дню, ты не согласен?

У меня деревенеют мышцы. Лиам тоже упоминал завтрашний день. Что происходит?

Лиам кивает, быстро принимая вину на себя.

– Ты прав, Сараф. Я не подумал. Доброй ночи. – Он наклоняется и целует меня в щеку. – Увидимся позже.

У меня по спине пробегает холодок, пока я смотрю на уходящего Лиама.

Громко стрекочет белка, будто предупреждает. Мой взгляд резко устремляется к деревьям, окружающим наш дом. К утесу, на котором часто прятался Тристан, пока шпионил за нами. Горят факелы, прогоняя со двора часть теней, но не все. Может, армия Кингсленда уже залегла во тьме и готова ударить?

Или я смогу найти элитных гвардейцев и рассказать им, где держат Тристана. Хватит ли этого, чтобы остановить большую атаку? Возможно, если я оденусь как солдат из клана и спрячу волосы, то смогу выехать сегодня вечером, даже проверить другие укрытия, которые мне показал Тристан, – возможно, Вадор или Райленд уже здесь.

– Исидора, нам нужно поговорить, – заявляет отец.

– Так говори, – отвечаю я, резко проходя мимо него, пусть даже от этого и болит шея.

А когда закончишь, настанет мой черед говорить.

Войдя в свою комнату, я сажусь на кровать, скрещиваю руки на груди и жду.

Он следует за мной, но останавливается в дверном проеме. Я осматриваю его. Кожа как будто дубленая, да еще и постаревшая, пошедшая пятнами от солнца. Это особенно видно в глубоких морщинах вокруг его голубых глаз. Подбородок покрыт жесткой светлой бородой с проседью, уходящей на шею. Несколько волосков торчат из выпуклого носа и больших ушей. Добавьте к этому пугающие размеры, и никто никогда не назовет его красивым. Не то чтобы мне было до этого дело – он же мой отец. Мой Сараф. Но теперь я вижу его еще и таким, как есть: закаленным солдатом, пережившим много битв. Битв, которые – я почти уверена – он сам и устроил, потому что все это время мстил не тем людям.

– В норме? – спрашивает он.

Я с трудом сдерживаю смех. Это был вопрос или команда?

– Да я воплощение нормы.

Отец наклоняет голову. Он никогда не слышал от меня сарказма, и я чувствую: он не понимает, что с этим делать.

– Рана у тебя на шее была очень серьезной. Кто это с тобой сделал?

Мои руки размыкаются и падают на колени, когда страх сменяет новообретенное ерничанье. По-честному, нельзя сказать «Лиам». Видимо, в каком-то извращенном смысле это с собой сделала я – хоть и не могу в этом признаться.

– Лиам тебе не говорил?

– Чего не говорил?

– Я… думала, он доложил, ведь ты послал его возвращать меня – для очередного состязания.

Последнее слово сочится горечью.

У отца на лбу появляется глубокая складка.

– Что-то ты не очень благодарна за возвращение домой.

Тут он меня поймал. Моя рука ложится на тыльную сторону шеи и сжимается, а тревожность растет. Я никогда не высказывала ему свои мысли. Всегда пыталась быть послушной. Но я так больше не могу.

– Может, я устала быть призом во всех твоих играх.

Опасное пламя вспыхивает в глазах отца. Предупреждение.

– Из-за этих игр стал возможным твой брак с вождем клана, а это большая честь. Твоя мать сказала, что ты будешь рада победе Лиама. – Он неторопливо заходит в мою комнату, и она сразу становится невозможно маленькой. – Или ты его больше не хочешь, побывав в Кингсленде?

Мне стоило бы прийти в ужас от того, насколько близок он к правде, но взамен мой разум цепляется кое за что. Он не сказал «у Кингслендов». Он знает, что это название города, как и Тристан. Я сглатываю, и боль в горле выстреливает почти до желудка.

– Давай перейдем к делу? – говорит отец. – Я знаю, что ты видела, пока была там. Как они пытаются копировать стиль жизни и традиции старого мира.

Знает?

– А еще я знаю, что должно было случиться, чтобы рана с шеи Тристана появилась на твоей.

Адреналин вскипает в моей крови.

– Ты обратилась против нас. Своего клана. Своего Сарафа.

Его глаза холодеют. Смертельно.

Плотина моего тщательно возведенного спокойствия прорывается, и меня затапливает тревогой. Он меня убьет.

– Нет, – быстро отрицаю я. Это мой единственный вариант. Но откуда он знает о связи?

Отец разочарованно качает головой.

– Ладно, да, – выпаливаю я. – Я вышла за Тристана. Но только по необходимости. Я умирала от отравленной стрелы, и он спас мне жизнь. – Слезы душат мой голос. – Вот только из ужасных обстоятельств вышло нечто поистине прекрасное. Я люблю его, отец. Подумай о том, что такой союз принесет мир между нашими народами.

– Я не хочу мира! – ревет он. А потом придвигается ближе и понижает голос. – Ты никому не расскажешь, что вышла за эту свинью из Кингсленда. Это ничего не значит. Завтра мы сыграем твою свадьбу с Лиамом.

Мое облегчение оттого, что он не накажет меня прямо сейчас, быстро сменяется тревогой.

Я сделала свой выбор, и это не Лиам.

– А если я откажусь?

– Не откажешься. – Отец изучает мое лицо, прежде чем продолжить. – Кланам нужно прекратить распри. Им нужен преемник, которого они поддержат. Без этого мы на пороге клановой войны. Ты этого хочешь?

– Я хочу, чтобы меня не использовали как пешку ради твоих амбиций. Лиам заслужил свое положение следующего Сарафа. Дважды. Прояви почтение. Сделай его Сарафом сейчас, если надо.

В его глазах вспыхивает негодование от моего неуважения. Я отодвигаюсь подальше на кровати и заставляю себя говорить спокойно:

– Я не хочу нести единство в кланы, если его используют для нападения на Кингсленд.

У отца темнеют глаза.

– Хотела бы, если бы знала правду.

– Так расскажи мне правду, – умоляю я. – Что они сделали? Каковы их преступления? Потому что они не помнят ничего про первую резню и настаивают, что никогда не убивали нас на нашей земле. Для них мы агрессоры. Я видела доказательства у Тристана в памя…

Я обрываю слово. Слишком много сказала.

Его губы сжимаются в тонкую линию.

– Он показал тебе свои воспоминания. – На его лице вспыхивает ярость. – Понятно.

Наступает тишина.

– Что они сделали? – снова умоляюще спрашиваю я.

– Приняли старый мир, – рычит в ответ отец. Похоже, он сражается с чем-то внутри себя, потом его взгляд устремляется вдаль. – Нам дали шанс начать заново. Перезапустить все, что пошло не так, против естественного порядка вещей. Это был дар – я говорил Фаррону, а они все это вышвырнули в мусор.

Я поднимаю голову, сомневаясь, что правильно расслышала. Он говорил с Фарроном? Когда?

– О, а ты не знала, что я был одним из них?

– Что?.. – шепчу я.

Отец качает головой.

– Почему я не удивлен, что Фаррон скрыл от сына свою самую постыдную тайну? Значит, ты узнаешь всю правду. От меня. До того как упали бомбы, коррупция старого мира разрослась гораздо больше того, о чем я говорил тебе на уроках. Это было такое зло, что я отказался сажать здесь хотя бы одно его семя.

Отец склоняет голову и медленно вдыхает, а потом хмурится, поднимая подбородок.

– В старом мире не было места для таких мужчин, как я. Сильных. Рожденных вести слабых и слабый пол, женщин. Они предпочитали неумех. И неважно было, за какую работу я брался или какую женщину преследовал: система, люди – все это настраивалось против меня, и мне отказывали снова и снова. Мои сильные стороны ничего не значили. Их не заботило, что делало меня особенным. Хуже того, их женщины были такими манипуляторшами, что разыгрывали соблазнение только затем, чтобы меня отвергнуть. Они получали удовольствие, оскорбляя меня, называя слишком безобразным. Слишком агрессивным. Всегда слишком агрессивным. – Он тычет в меня пальцем. – Но я бы не становился враждебным, если бы они только слушали меня.

Отец поворачивается и смотрит в окно.

– Когда мир пал, меня в первый раз стали по-настоящему уважать. Мои мучители потеряли преимущество, ведь их деньги были бесполезны. Их автомашины и высотные дома превратились в пепел. Чтобы жить, надо было сражаться, а я… был в этом очень хорош. Я приветствовал новый порядок, пусть даже мне было трудно и… временами одиноко. К тому времени, как я пришел в Кингсленд, я годами не видел целых зданий. Или цивилизованных людей – какими они оставались там поначалу. Это было живительно. Но у них были проблемы с безопасностью, так что я помог им построить электрическую ограду.

Этого не может быть.

– Потом я встретил женщину. – Он умолкает и сглатывает. – Она прибыла с первой волной. Представительница семьи основателей. Очень высокая, но кроткая. Покорная, как и полагается, или я так думал. Семь дней спустя я убедил ее выйти за меня, думая, что наконец-то нашел подходящую жену. – Его лицо напрягается, будто от боли. – Я же сказал… я точно знаю, что нужно, чтобы рана с шеи Тристана появилась на твоей.

Я прекращаю дышать.

– Но традиции старого мира вернулись и стали преследовать меня. Фаррон Бэнкс крал у меня, чтобы разделять украденное со слабыми и ленивыми. Животные, еда, инструменты, даже мой труд – мне ничего не принадлежало. Я не мог выбирать, где жить, а когда выбрал, меня наказали. Опять пошли отказы, особенно когда речь заходила о любых руководящих постах. Стоило моей жене решить, что она станет солдатом, ей позволили. – Он издает жестокий смешок. – «Ты же можешь исцелить ее связью, – говорили они. – Она будет в безопасности». Она не послушалась меня, проигнорировала мой запрет и была жестоко убита бродягой за пределами ограды. – Он умолкает и тяжело дышит через нос. – Все пошло не так, потому что меня отказались слушать.

Шок от его признания подобен землетрясению. Основание всего, что я якобы знала, рушится. Мне врали всю мою жизнь.

– Так что я поджег их больницу и ушел оттуда как вождь восстания против старого мира.

Я не дыша вспоминаю лицо Энолы, когда она рассказывала, что их настоящую больницу сожгли. Она даже не смотрела на меня. Вот почему.

Она подумала, что я ей не поверю? Что я слишком глубоко увязла, чтобы услышать правду? Возможно, поэтому она сосредоточилась на том, с чем мы были согласны, – на мире. На прекращении войны.

– Мой народ должен был стать иным, – продолжил отец. – Лучшим. Обществом, где сила определяет, кто главный, и правильным людям отдаются соответствующие роли. Мой способ давал справедливый обмен, богатство и власть любому мужчине, который этого хотел, – если он готов был за это сражаться. Пять сильнейших должны были надзирать за кланами, а я был бы не только вождем изначального клана Ханук, но и главой над всеми ними, чтобы никто не мешал моим замыслам и плану заставить Фаррона заплатить.

– Так все это – вообще все – было ради мести? – неверяще шепчу я.

– Ради того, чтобы спасти поколение. И наказать их за то, что они позволили совершить этой коррупции. – Затем его жесткая поза дает трещину, когда он пожимает плечами. – Лучше всего было использовать против них собственную теологию. Их политика делает их немощными и бессильными. Десятки лет мы могли наносить удары, как шершни, причиняя боль, пока они отказывались поднимать клинок первыми или жечь своих предателей. Они задумаются о насилии, только если мы войдем на их территорию. Это убого – и собственные решения их уничтожат. Медленно. Мучительно. Как и старый мир. – Он выдыхает. – О судьбы, как же хорошо наконец-то рассказать всю эту историю вслух после стольких лет.

Я с нарастающим ужасом смотрю, как на его лице проявляется удовлетворение. Так никто не знает… Хотя Тристан был прав: Кингсленд действительно выказал невероятную сдержанность, никогда не нападая на нас на территории кланов.

Но тогда кто в ответе?

В моей памяти вспыхивает костяшка, свисающая с шеи Джеральда. Костяшка пальца. Я ахаю, и мир мой кренится еще сильнее.

На ум снова приходят слова Лиама по поводу Джеральда. «Он стал вроде как помощником твоего отца, выполняющим всю грязную работу».

Все убийства. Все пытки. У меня учащается дыхание, пока я пялюсь на отца – единственного человека, которому нужно было, чтобы кланы ненавидели Кингсленд. Единственного, кто получал власть и авторитет от своего народа, живущего в страхе. На нас нападали не бродяги.

– Все это время это был ты?

Я думаю о том, как мы пришли в ужас от Кингсленда, найдя наших животных обезглавленными. Но что любопытно: оставленные туши еще можно было употреблять в пищу. Я вспоминаю показания солдат, переживших нападение: они всегда были одни, когда на них нападали из засады и ослепляли. Разве трудно было Джеральду убедить их, что он из Кингсленда, если они его не видели? Я с отвращением прикрываю рот ладонью.

Харпер, один из изувеченных солдат, был известен тем, что высказывался прямо.

Как и Андрус. И Тиг.

В голове проносится новая ужасающая мысль. Если отец готов калечить и убивать, лишь бы усмирить несогласных, то что еще он сделал, чтобы сохранить власть? Неужели это настоящая причина, почему нас учили бояться старого мира, их книг и независимого мышления? Религии? О небеса, так вот почему у нас в кланах практически нет пожилых людей, которые помнят традиции старого мира?

Наверняка этим дело не ограничивается. Если он считал книги вратами в старый мир, наверняка так же относился к водопроводу и электричеству. Еще один шаг по скользкой дорожке, верно? Моя рука поднимается к горлу, я будто задыхаюсь. Все эти предполагаемые набеги на наших торговцев, страх, который он внушал нам ловушками в припасах, – он намеренно подавлял наш прогресс, чтобы держать нас в средневековье. Для него это был способ сохранить власть.

Мое тело сотрясает дрожь.

– Но ты убил Фаррона. Когда же пресытишься местью?

– Даже из могилы Фаррон победил в последний раз, ведь так? – отзывается отец.

Мой взгляд резко возвращается к его лицу.

– Моя дочь не может быть замужем за его сыном, рожать его внуков и носить его фамилию. Это мое наследие. Он не вторгнется в мою семью. – Отец бьет ладонью по бревенчатой стене. – Ты выйдешь за Лиама завтра днем.

Мое лицо вспыхивает от гнева.

– Ты уверен, что хочешь так быстро выдать меня замуж? А если тебе понадобится еще пару раз предложить меня Джеральду? Потрясти, как морковкой, перед этой гнусной мразью, чтобы получить все, чего хочешь?

Вспышка чего-то похожего на отвращение сверкает в его глазах.

– Я бы никогда не оставил тебя с ним. По крайней мере, надолго. Если бы он не был нужен мне для битвы с Кингслендом, я бы уже давно от него избавился. А теперь Джеральд убил двоих моих людей, и я хочу, чтобы он сдох. Я докажу, что он убийца, и он не доживет до конца недели.

Какая ирония – в попытке создать общество справедливее и равноправнее, чем Кингсленд, ему приходится убивать, чтобы оставаться на вершине.

И манипулировать своей дочерью.

Я начинаю качать головой, сперва медленно, а потом все быстрее.

– Нет. Я с этим не соглашусь. Я не выйду за Лиама, чтобы ты нанес последний удар Фаррону Бэнксу. И меня не используют, чтобы развязать несправедливую войну.

– Исидора. – Голос отца мертвенно спокоен. – Ты это сделаешь. Исполнишь свой долг перед народом.

Я вскакиваю на ноги.

– Как ты мог даже попросить меня об этом?! Я связана с Тристаном. Уж ты-то должен понимать.

Разве не эта самая несправедливость породила десятилетия его мести?

Лицо отца по-прежнему будто высечено из камня, и я от этого так злюсь, что могу взорваться. Ничто не заставит его передумать, даже мольбы.

Так не умоляй.

– Я тебя подставлю, – обещаю я.

Говорить с ним так – значит рисковать жизнью. Но боюсь, это единственный тон при общении с человеком, который уважает только силу.

– Отпусти Тристана и отмени помолвку с Лиамом, сделай все, чтобы установить мир с Кингслендом, – или я всем расскажу правду. Когда люди увидят, что умирают без нужды, что их сыновья и отцы мертвы из-за тебя, пути назад не будет. Сомнение разнесется, как лесной пожар. Ты потеряешь не просто поддержку парочки клановых вождей. Ты потеряешь все.

Я готовлюсь к взрыву насилия. Я уже видела его ярость – он просто никогда не направлял ее на меня. Но вместо этого его губы изгибаются в усмешке.

– То, что я впустил тебя в свой тайный мир, – это привилегия. Не заставляй меня жалеть об этом. Но позволь дать тебе урок по поводу шантажа, дочь: твои ставки всегда должны быть выше.

Что это значит?

– Прямо сейчас пленников перевозят в Ханук. Тристану будут сохранять жизнь, пока ты держишь рот на замке и не выходишь за рамки.

На выходе из моей комнаты отец оборачивается через плечо.

– Считай это свадебным подарком.