Дочь врага

Глава 21

Тристан сидит рядом со мной в коридоре, позволяя мне совладать с разбитым сердцем. Я чувствую, как он пытается забрать какую-то часть моих страданий, но меня все равно переполняет гнев. Страх. Стыд. Как будто на меня обрушились все подряд болезненные эмоции, и каждая оправданна.

Я больше не могу винить Кингсленд за нашу жестокую историю, за то, что от нас отгородились, защищая все, что у них есть. А что еще им было делать? Мы снова и снова испытывали пределы их доброты.

Я вытираю глаза, безутешная оттого, что мы десятилетиями пытались красть у них. Десятилетиями нападали на них. И все потому, что считали их чудовищами, которые вредят нам. Мы вызверились не на тех людей за чужие преступления.

Единственное, что дает мне надежду, – понимание, насколько эти откровения значимы для нашего будущего. Для мира. Если кланы и Кингсленд наконец узнают правду друг о друге – что все это было огромным недоразумением, – поможет ли это завершить конфликт?

Сложнее всего будет убедить отца. В кланах женщин не пускают в политику, и даже если для меня сделают исключение, из доказательств есть только слова и воспоминания Тристана. Вряд ли я смогу передать бумаги, украденные из кабинета Фаррона. Они только укрепят мнение, что Кингсленд – это угроза.

Я медленно перевожу взгляд на Тристана. С него можно картину писать. Прекрасный юноша терпеливо ждет девушку. Я протягиваю руку, и он берет ее, наши пальцы сплетаются. Простое касание самым приятным образом укрепляет связь между нами, а с ней приходит величайшее озарение: если я отправлюсь домой даже просто объяснить все это отцу, меня выдадут за Лиама, и это только объединит кланы общей целью – напасть на Кингсленд.

Поразительно, но, чтобы прекратить войну, мне нужно остаться здесь.

О небеса. Моей помолвке с Лиамом конец.

Мне ужасно стыдно от ощущения, что напряжение покидает мое тело. От облегчения. Но потом я вспоминаю, что никогда не просила, чтобы меня выдали за Лиама, и он тоже этого не просил. Мне наконец-то можно не стыдиться, что я не смогла сохранить для него свое сердце. Я могу лишь надеяться, что он поймет. Что увидит в этом возможность найти любовь, потому что он этого заслуживает.

Мы оба заслуживаем.

Я смотрю на наши с Тристаном сцепленные руки.

– Знаешь, я бы очень хотела тебе доверять, но меня кое-что сдерживает.

Между его бровями появляется морщинка.

– Когда я поймала тебя в лесу, ты же не в первый раз меня видел, верно?

Струйка его смущения пробирается мне в грудь.

– Покажи.

Тристан откидывает голову, но на его губах играет улыбка.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

В его словах звучит фальшь, и он это знает.

– Лжец. – Я пытаюсь скрыть усмешку. – Сколько раз ты следил за моим домом?

Его беспокойство, что я расстроюсь, скользит по мне, как струйка дыма.

– Следить за твоим домом было заданием, знаешь ли, и Райленд, мой кузен, ходил туда так же часто. Мы не наблюдали именно за тобой. Твой отец – Сараф. Золотой Теленок.

– Золотой Теленок? – повторяю я.

– Да, это была идея моего папы. У всех важных лиц в кланах есть кодовое имя.

А я – Белый Кролик.

– Сколько раз ты видел меня?

Он медленно поднимает глаза к потолку.

– Слишком много, чтобы вспомнить.

Я так и знала.

– Тебя это беспокоит?

Его большой палец задевает тыльную сторону моей ладони.

У меня по хребту бегут мурашки. Я не знаю. Смотря что он видел.

– Покажи первый раз, как это случилось. Я хочу знать.

Его лицо искажается, будто от боли.

– Разве я недостаточно тебе показал? Может, и ты покажешь мне свои воспоминания?

Он игрив, и я тоже. Но отчасти я еще и серьезна.

Тристан выдыхает и опускает голову.

– Впервые я увидел тебя случайно.

И на поверхности моего разума всплывает воспоминание.

Я выпрямляюсь, узнавая его отца, более молодого Фаррона. Он прижимает палец к губам, пока они с Тристаном прячутся за большим кустом. Вид смещается, показывая влажную почву, покрытую мхом, сердце Тристана колотится в ожидании.

– Когда цветет карник?

Вздрогнув, я узнаю голос женщины – моей матери.

– От начала весны до середины июля. Лучше собирать, когда листья темно-зеленые и лишились пушка.

Кто это? Я высовываю голову и мельком вижу девичье лицо.

Папа хватает меня за рубашку и утягивает вниз.

Ее волосы – самого светлого оттенка, и она так близко, что до нее доплюнуть можно. С плеча свисает полотняная сумка, на другой руке повязан бинт.

У меня перехватывает дыхание. Этот бинт скрывает ожог от сковороды – несчастный случай в день рождения.

Мой тринадцатый день рождения.

– Это было пять лет назад, – говорю я, пока образ в моем разуме истаивает, как пар.

В глазах Тристана пляшет лукавство, но он больше ничего не предлагает.

Я тычу его в ребра.

– И что было дальше?

– Ничего. Ну, то есть мне стало любопытно, кто ты. У нас в Кингсленде живут шестьсот тридцать четыре человека, и я знаю всех до единого. – Он пожимает плечами. – Но я не знал тебя.

Расстояние между нами уменьшается, когда я подаюсь навстречу.

– Что ты хотел узнать обо мне?

Он выдерживает мой взгляд.

– Все. Ты была самой красивой девочкой, которую я когда-либо видел.

Мне очень нужно ответить на его признание. Коснуться его – губами.

– Но мне было всего пятнадцать, – продолжает он. – Через два года, когда я обучился бою и разведке, мне позволили попробоваться в элитную гвардию. Я хорошо лазал и был шустрым, так что стал одним из тех гвардейцев, кого выбрали для засидки на утесе над твоим домом. Я редко тебя видел. В основном подмечал, кто и когда приходит и уходит. Обычно вожди кланов собирались там перед значимыми событиями, хорошими и плохими, так что мы за этим следили.

– Но ты меня видел.

Его слова превращаются в шепот.

– Видел.

Одно из его воспоминаний вспыхивает у меня в голове. Я, выбегающая из дома с одеялом и учебником. Волосы распущены и развеваются на ветру.

Дальше сцены льются сплошным потоком. Я вытираю пот со лба, работая в саду.

Мигнуло.

Фрейя тянет меня за руку, и я с неохотой выхожу с ней за дверь.

Мигнуло.

Мы с матерью возвращаемся домой верхом, походные медицинские сумки перекинуты через грудь.

И каждый раз я чувствую резкий всплеск возбуждения в животе Тристана оттого, что он меня видит.

– Я понял, что ты трудолюбива. И заботлива. Смотря на тебя со стороны, я понял, что мне нравится в тебе почти все. Кроме твоего отца.

Кусочки головоломки наконец-то встают на места. Я никак не могла понять, почему его решение спасти меня – жениться на мне – было таким внезапным и окончательным. Почему его чувства были настолько глубоки, хотя мы знали друг друга всего пару дней.

Я качаю головой.

– Я бы никогда об этом не догадалась, когда нашла тебя в лесу. На самом деле я была уверена, что ты с радостью ударишь меня ножом в сердце, если дать тебе шанс.

Его глаза медленно закрываются, а губы сжимаются от боли.

– За семнадцать часов до нашей встречи кто-то из кланов убил новичка-солдата – Макфэлли – у южной границы изгороди во время учений. Его труп повесили вниз головой на дереве и ждали, пока отец его найдет. Это была ловушка.

Я лишаюсь дара речи от такого зверства. Варварства. Кто, кроме Джеральда, мог сотворить подобное? Но эта логика хромает: не Джеральд убил Фаррона Бэнкса.

– Когда отца сбили с лошади, его схватили и увезли. Я знал, что, скорее всего, он мертв. Но должен был убедиться. И будь он жив или мертв, я собирался сжечь Ханук и все прочие кланы дотла.

Его гнев и горе жгут, как крупная соль, проходясь по моему сердцу.

– И тогда я нашла тебя, – говорю я. Я, дочь человека, которого он собирался убить. Теперь понятно, почему он был так разъярен, несмотря на все теплые чувства, которые могли быть у него ко мне.

– Нет, – говорит он. – Сперва случилось кое-что еще. На меня напали. – Я цепенею, но он продолжает: – Кто-то из клановых выпустил стрелу, и она попала моей кобыле в круп. Та встала на дыбы, сбросила меня на землю и сбежала. Не успел я прийти в себя, как он приставил нож к моему горлу.

В моем разуме моментально вспыхивает краткое воспоминание.

– Не смотри на это, – тут же говорит Тристан. – Прости. Я не хотел это посылать.

Уже поздно. Я вижу – и узнаю лицо. Человек, с которым сражался Тристан, – тот самый, из клана Мэска, которого я нашла мертвым в лесу.

– Все нормально. Так тебе пришлось драться?

Тристан кивает.

– Он чуть не убил меня. Но я вытащил клинок из его ножен на ноге и…

Вспорол ему живот.

– Мы были примерно одного возраста. В другой жизни, возможно, стали бы друзьями. – Он тяжело сглатывает, от эмоций у него перехватывает голос. – Я ушел прочь от его тела, от жизни, которую вынужден был забрать, поглощенный ненавистью к Сарафу и ко всему, за что он боролся. – Наши глаза встречаются. – Как тебе такая честность?

Его ненависть к моему отцу пульсирует во мне, и если бы я не знала об этом, то подумала бы, что тоже его ненавижу.

– Было ясно, что Сараф должен умереть от моей руки. Я побежал обратно по своим следам, преследуя лошадь, но Блю нигде не было. Я сбросил рюкзак и тяжелую броню, чтобы было легче, и пошел пешком. – Тристан глухо смеется. – А потом я встретил тебя.

Из-за нашей связи я не только чувствую эмоции, которые привели его к этому, но и отчасти сама хочу напасть на отца – неловкое положение для дочери.

– Не буду врать. Мне пришло в голову, что я могу забрать у Сарафа того, кого он любит, как он поступил со мной. Я мог заставить его почувствовать эту боль. – Тристан стучит кулаком по груди, где сердце, и это как будто прошибает мне ребра. – Но я не смог. Потому что… ты мне…

Что? Небезразлична?

Я недоверчиво пялюсь на него. Он не заканчивает фразу, но ему и не нужно. Я ощущаю его чувства, и корни их глубоки.

О пылающие звезды, так вот почему он не боролся со мной в лесу… Я была ему небезразлична еще до того, как узнала его имя. Чем больше его истинные чувства укореняются во мне, тем сильнее мое сердце тянется к нему.

Тристан разрывает зрительный контакт, качая головой.

– Я не хотел причинить тебе боль: это все, что я знал. Ну и еще я понял, что если мы заговорим, то моя решимость смягчится и ты переубедишь меня в том, что мне нужно делать. Но злиться дальше после того, как я наконец-то встретился с тобой, было все равно что задерживать дыхание. И после нескольких часов я просто захотел дышать.

Он закусывает губу.

– Ты была такой умной, непредсказуемой и… очень умелой в обращении с ножом. Но оставался еще мой отец.

Я понимаю. Мои руки обвиваются вокруг его шеи, наши лица совсем рядом. Мне нужно, чтобы он посмотрел мне в глаза.

– Тристан, мне так жаль, что мой отец так поступил.

Слова подымаются откуда-то из глубин, из потайного места, и текут в трещины его разбитого сердца, как исцеляющий бальзам. Может, это все связь или сила чистосердечного признания, но мне кажется, что между нами что-то исправилось.

– Ты не твой отец, – говорит Тристан. – Но тебе пришлось едва ли не умереть у меня на руках, чтобы напомнить об этом.

«Умереть у меня на руках».

Я смыкаю веки, когда в голове вспыхивают последние минуты жизни Фаррона. Я отстраняюсь, но Тристан придвигается ко мне.

– Что?

Я не могу на него смотреть.

– Тристан, мне нужно, чтобы ты кое-что увидел.