Дочь врага

Глава 38

Однажды, когда мне было семь, я поскользнулась и ссадила коленку об пень, опрокинув ведерко с ревеникой. Мама взялась за подол юбки и грубо стерла грязь с моих царапин, отчего я заплакала. Мне всегда казалось странным, что она была целительницей, к которой все обращались. Она никогда не была особенно нежной.

Боль напоминает мне о ее прикосновении. Бедро опять колет боль, и я издаю стон.

Смерть до глупого неприятна и холодна. Я разочарована.

– Исидора?

Я вздрагиваю от голоса матери и приоткрываю один глаз. Единственный, который получается.

– Не шевелись.

Запросто. Я и не могу.

– Ты в безопасности.

Я выдыхаю слово «как». Потому что я не должна быть в безопасности. Это бессмыслица какая-то. И… я что, лежу на ледяном пласте?

Сквозь щелочку приоткрытого века я вижу ее улыбку. Она расцветает на ее лице, оставляя глубокие морщины на щеках, а в глазах мамы сияют слезы. Ее рука крепко сжимает мои ледяные пальцы.

– Ты в пещере в полумиле к северу от Кодора.

Так. Я каким-то образом выжила, но теперь мои руки стали негнущимися ветками, а голова будто зарыта в песок. Мне трудно даже глубоко дышать, и это ужасает. Неужели яд меня парализовал?

Я вижу свечи. Костерок. И да, каменные стены пещеры – вот почему мне холодно. Я опускаю взгляд насколько могу и вижу, что до сих пор в свадебном платье, только укрыта одеялом. Сколько времени прошло?

Надо мной появляется лицо Вадора с острыми чертами.

– Привет, – говорит он.

Даже если бы мой рот мог двигаться, я так изумлена, что вряд ли смогла бы им пользоваться.

– С чего бы начать? – Он прочищает горло, потом потирает крутой подбородок. – Я никогда особо не умел разговаривать, так что давай я выложу все прямо? Твоя мать выследила одного из наших шпионов поздним утром, а он привел ее ко мне в лес. Мы договорились о сделке – информация, где найти Тристана и Хэншо, в обмен на твою ложную смерть на свадьбе.

Что?

– После того как тебя отравили в первый раз, Тристан попросил Сэмюэла заменить яд на большинстве его стрел паралитиком – колючецветом. Я так понимаю, ты с ним знакома.

Ко мне возвращается воспоминание, как я предлагала это Тристану. Мы лежали на его кровати бок о бок, после того как я вытянула из него часть яда. Я почти шутила.

– Твоя мать подтвердила, что если мы выстрелим тебе не в жизненно важное место, то ты через несколько минут будешь выглядеть мертвой. Даже твоя грудь якобы прекратит двигаться.

На этот раз ощущения и правда были другими. Менее болезненными. В основном онемение каждой части моего тела, пока я не перестала двигаться.

– Хотя, – говорит Вадор с тревогой в глазах, – когда ты ударила себя второй стрелой, ты чуть не умерла по-настоящему. Как только мы поняли, что ты сделала, мы отпустили Тристана, чтобы он забрал хоть какую-то часть этой ноши.

Его удерживали, чтобы он не испортил военную хитрость.

– В итоге наш план удался. Все, включая твоего нареченного, считают, что ты мертва. Никто не придет тебя искать. Паралитик сам выйдет из твоего организма через несколько часов, максимум – через день. И ты будешь свободна.

Свободна.

Меня пробивает дрожь, когда я понимаю, что это значит. Я свободна от Ханук. Свободна от помолвки с Лиамом. Свободна от любой ответственности и долга перед кланами. Но…

– Три-с-с-с… – Я не могу выговорить.

– С ним все в порядке. Он получил не так много, как ты, потому что ты быстро вырубилась. Но этого хватило. Он спас тебе жизнь. Опять.

Так почему его здесь нет? Меня охватывает тревога – как будто что-то чешется, а я не могу почесать. Он расстроен из-за меня? Имеет полное право. Я снова взяла свою жизнь в свои руки и чуть не умерла, пока он был вынужден смотреть. Я тянусь к связи, молясь, чтобы она пошевелилась внутри меня, но ничего не чувствую, кроме стального шара страха в животе.

Ну отлично. Я наконец-то свободна и могу быть с тем, с кем хочу, но мои действия только повредили Тристану и, возможно, оттолкнули его.

Сердце пронзает новая боль, когда я вспоминаю отца.

Слезы жгут глаза, а скорбь по нему проносится через меня, как летняя гроза. Я думала, что ненавижу его. Я думала, что желаю ему краха. Погибели. Но теперь, когда его нет, мне больно. Он погиб, пытаясь спасти меня от Джеральда.

Человека, которому он же чуть меня не отдал. Дважды.

Мое сердце болезненно сжимается, когда я вспоминаю, что он использовал меня во имя собственных эгоистичных целей. Это не отменяет горя от его смерти, но запутывает все в неряшливый узел. Неужели моя любовь к человеку, подарившему мне жизнь, не перестанет быть сложной?

Вадор переводит взгляд на выход из пещеры.

– Мне пора идти. Не хочу испытывать терпение вашего нового Сарафа, если меня поймают на территории клана.

Значит, с Лиамом все в порядке и он теперь Сараф. Люди не восстали. Его приняли. Меня охватывает огромное облегчение: хотя бы тут все получилось как надо. А еще – печаль при мысли, что я больше никогда его не увижу после всего, что мы вместе пережили.

– Н-научите его, – с трудом выговариваю я.

У Лиама доброе сердце, ему нужно просто лучше учиться. Теперь, когда Вадор сменил Тристана на посту действующего мэра, подобное наставничество может здорово помочь на пути к миру между нашими народами, как сейчас, так и в будущем, если Вадора выберут.

Вадор сжимает мою руку и кивает. Он делает шаг к выходу, но тут в моей голове появляется еще один срочный вопрос.

– Энола?

– Передает привет.

У меня резко открывается второй глаз. Тело возвращается к жизни.

– Я-а не…

– Мы знаем.

Знают?

– Она очнулась и рассказала, что видела, как за ней шла Аннетт перед нападением. Еще она слышала кое-что из того, о чем вы говорили перед тем, как Аннетт попыталась заставить тебя поехать к ограде. А значит, я тоже это видел посредством нашей связи. Этих медсестер будут судить за то, что они сделали с вами обеими.

Судить. Это значит, что мне не нужно возвращать свое честное имя? Я бы улыбнулась, если бы могла.

– Сэмюэл тоже слышал обрывки, когда очнулся. Ему этого хватило, чтобы понять, что произошло. А теперь мне пора.

Вадор кивает на прощание и уходит, не успеваю я сказать еще хоть слово.

Мама немедленно меняет мне повязку на шее, а потом заставляет давиться каким-то отвратительным отваром. Я постепенно начинаю чувствовать свое тело – хотя не то чтобы мне это было нужно. Слишком много всего в голове.

Где Тристан? Что теперь будет? Кланы считают, что я мертва, и мой единственный вариант – вернуться в Кингсленд? Но безопасно ли это? Аннетт и Каро были не единственными, кого раздражало мое присутствие.

А после того как я обидела Тристана, едва не умерев, разве он захочет, чтобы я жила там с ним?

Мама шуршит пакетиком с травами. У нее напряженное лицо, будто она сдерживает волну скорби. Какая я невнимательная. Не только у меня был день, изменивший мою жизнь.

– С тобой все в порядке? – спрашиваю я.

Она кивает, не глядя на меня, но слишком быстро.

– Ты пошла к Вадору, чтобы освободить Тристана.

Ее тонкие губы сжимаются в мрачную улыбку.

– Я нашла солдата из Кингсленда и сделала то, что должна, ради своей дочери.

Это не все, что она сделала. Еще она пошла против отца – ради меня.

– Наверное, ты правда меня любишь.

Мама фыркает, а потом закрывает глаза, и ее лицо искажается под потоком немых слез. Плечи трясутся от плача.

Я тянусь к ней, как она тянулась ко мне вчера вечером, и она зарывается лицом мне в волосы.

– Спасибо.

Пусть я никогда не пойму ее выбор, но больше не буду сомневаться в ее любви.

В итоге я согреваюсь достаточно, чтобы задремать, а когда просыпаюсь, то слышу мамин голос: она говорит кому-то, что подождет снаружи. В пещере раздаются шаги, но я чувствую его еще до того, как вижу. Связь безо всяких усилий спиралью встает на место.

Он ложится рядом со мной, прижимаясь к боку. Меня обволакивает запах бальзамников, свежего мыла и самого Тристана, и лишь после того, как я сжимаю его в объятьях, я чувствую себя снова собой.

Цельной.

Мы обнимаем друг друга, не говоря ни слова. Больше всего меня успокаивает его облегчение, смывающее тревогу, которая снедала меня часами. Я его не потеряла.

Отстранившись, чтобы посмотреть ему в глаза, я шепчу:

– Я скучала.

– Да?

Его губы растягиваются в кривой улыбке, от которой у меня заходится сердце. Потом он снова делает так, будто задевает тайное местечко в моем разуме. Я таю со вздохом.

Это он так меня отвлекает. Прежде чем я могу сформулировать связную мысль, он взывает к моим ранам от стрел и забирает себе.

Мои глаза резко открываются.

– Не надо.

Он напрягается.

– Ты не должен страдать, – говорю я.

Тристан хмурит брови.

– Но это не так работает. Мы делим болезнь. Мы делим здравие.

Его слова омывают меня утешающей волной, заворачивая в кокон обещания.

– И… – Тристан находит мою руку и сплетает наши пальцы, отчего у меня по руке бегут мурашки, – тебе должно стать как минимум на пятьдесят процентов лучше, чтобы вернуться домой.

Домой. Мои глаза закрываются, когда от этого слова меня накрывает восхитительным теплом.

А потом Тристан нежно, даже благоговейно приглашает жизнь обратно в каждый уголок моего тела и разума, и я его не останавливаю. Потому что, как сказала Энола, две нити, сплетенные вместе, всегда будут крепче, чем одна.