Дочь врага

Глава 5

Когда я забираюсь на Мидасу, получая преимущество в росте, мне становится немного легче.

Но мы двигаемся медленно, ведь передо мной идет мой пленник. Молча. Мои мысли возвращаются к Лиаму и Фредди. Надеюсь, они не столкнулись с врагом. «Берегите себя», – желаю я им.

Когда сгущаются сумерки, Мидаса начинает пугаться теней, шарахаться из стороны в сторону и мотать головой. Я стараюсь удержать ее, но все впустую. Она всегда скверно себя вела в полумраке, и мне совсем не нужно, чтобы она понесла и сломала ногу, утащив к тому же моего пленника. А еще вполне возможно, что из-за скачки в ночи что-то пойдет не так. Идеальный момент для попытки сбежать.

Но единственная альтернатива – разбить лагерь, пользуясь моими скудными припасами. Вот только перспектива провести ночь рядом с этим мужчиной кажется мне еще опаснее.

Этот мужчина. Я раздраженно фыркаю.

– Знаешь, было бы легче, если бы я знала твое имя.

– Легче кому?

О, наконец-то он заговорил.

– Просто неловко, когда я не могу обратиться к тебе напрямую. Мы можем назваться ненастоящими именами, раз ты не хочешь, чтобы я узнала твое. Давай я первая. Я Розетт…

– Исидора. Я знаю.

Мои руки неосознанно дергают бинт вокруг его шеи, затягивая петлю. Его ноги реагируют быстро: остановка и прыжок назад. Мидаса следует за ним.

– Откуда ты… Кто тебе сказал?

Он разворачивается, еще больше ослабляя поводок. В тусклом свете я могу рассмотреть разве что силуэт. Его лицо с насмешливым и злобным взглядом остается только представить.

Вопросы мечутся в голове с бешеной скоростью. Знает ли он, что я дочь того, кто организовал убийство их предводителя? Знает ли он, что я помолвлена с убийцей Фаррона? Что еще он знает? И почему не попытался меня убить?

– Послушай, – говорит он обыденно, как будто это не он только что запалил подлесок всего моего мироздания. – Нам еще идти и идти, а мне надо в туалет.

Что? Я сглатываю. Оглядываюсь.

– Я не шучу.

– Откуда ты знаешь, как меня зовут?

Он делает паузу.

– Расскажу, когда развяжешь мне руки, чтобы я мог облегчиться.

– Я не буду тебя развязывать, – фыркаю я.

– Тогда объясни, как у меня получится, потому что там надо как бы руками держать… Или… ты надеялась, что сама сможешь помочь?

Он может мочиться себе в штаны – я не собираюсь ничего ему держать. Он просто пытается выбить меня из колеи. Отвлечь. И это ему… удается.

– Я не буду тебе ни с чем помогать, пока ты не объяснишь, откуда знаешь мое имя.

– Исидора. – Оно слетает у него с губ, как молитва. – Я всегда знал, как тебя зовут. Ты – Белый Кролик.

– Что? – Я отшатываюсь. – Не понимаю, о чем ты говоришь. Меня в жизни не называли Белым Кроликом.

– Это из-за твоих волос, – говорит он мягко. – Такие светлые, почти что белые. Все в Кингсленде знают тебя как Белого Кролика.

– Все? – шепчу я. Моя рука машинально тянется к длинной косе.

Этот человек знает, кто я.

Он знал все время.

О судьбы! Во что это я влезла?

– Так мне можно теперь облегчиться?

Мидаса тревожно фыркает и дергается в сторону, опять чего-то испугавшись. Я стараюсь совладать с ней коленями и успокаивающими словами, но она явно не даст нам двигаться дальше. Я прикрываю глаза, а в моей груди зарождается негодующий вопль.

Ладно. Сдаюсь.

Я спрыгиваю на землю и быстро привязываю Мидасу, потом отрывистыми движениями подтягиваю моего убийцу-всезнайку к ближайшему дереву.

– Что ты делаешь? – в его голосе звучит искреннее любопытство, почти приятное, какого я еще не слышала.

Я резко перекидываю поводок вокруг ствола над ним и затягиваю так туго, что он не сможет двинуться ни на дюйм, чтобы не задохнуться. Руки его остаются связанными за спиной.

– Что делаю? – спрашиваю я, склонившись к его лицу и используя те же самые ласковые нотки, что и он при разговоре со мной. – Выполняю твое желание, разумеется.

Он негромко ахает, когда мои пальцы нащупывают пуговицу штанов. Я расстегиваю ее, потом нахожу молнию и тяну вниз. Моя уверенность тает, когда руки хватают ткань, но я одним движением стягиваю все разом вниз с его бедер. Настолько, что если он как-нибудь и освободит себе шею, то запутается и упадет. Вокруг слишком темно, чтобы что-то рассмотреть, а если бы я и могла – я не смотрю вниз, но мои щеки пылают, как от ожога.

– Тебе еще помочь или дальше справишься сам?

Он стоит недвижно, как дерево, к которому привязан. Я даже не слышу, как он дышит, а должна бы, ведь я сейчас очень близко.

Он что, правда думал, что я просто его развяжу?

Ты можешь знать мое имя, но ты ничего не знаешь обо мне.

Он так ничего и не говорит, когда я отхожу в сторону. Мне нужна минута в одиночестве ничуть не меньше, чем ему, а то и больше.

Мой разум быстро переключается на новые проблемы. Мне не только надо будет одеть пленника так, чтобы он не двинул мне по голове, но еще и как-то лагерь разбить. Сейчас темно. Мидаса скорее втопчет меня в землю глубже корней, чем поедет сегодня дальше. Надо было брать другую лошадь.

Когда я возвращаюсь через минуту, ноги у меня ватные.

– Ты вернулась.

Голос моего полуголого пленника звучит сдавленно из-за поводка, глубоко впившегося в горло, но ему явно легче оттого, что я не бросила его на растерзание диким зверям.

Я осторожно подхожу к нему сбоку. Жаль, что совсем нет света и я не могу увидеть, связан ли он по-прежнему надежно. Я провожу ладонью по его предплечью, проверяя, плотно ли затянут бинт.

– Ты правда думал, что я тебя брошу?

Кажется, ткань сползла к запястьям. Он мог освободить руки? Но тогда мы бы здесь не стояли, не так ли? Я дергаю за узел, подтягивая его.

Пленник не отвечает на мой вопрос – вероятно, потому, что я нагибаюсь за его штанами. Я поднимаю их, держась как можно дальше, но дотягиваю только до колен, когда импульс сходит на нет. Ткань смялась, и гравитация не на моей стороне. Ворча себе под нос, я использую грубую силу, рывками натягивая штаны ему на бедра. С последним рывком одежда оказывается на месте. Пленник вздрагивает, когда мои холодные пальцы касаются теплой кожи его живота: я застегиваю пуговицу. Но мне уже плевать. Дело сделано.

Я так выдохлась, что чуть не роняю руки на колени.

– Я бы никогда тебя так не бросила. Пытки – это не мое.

– Правда? – Он издает хриплый смешок, который каким-то образом задевает мои волосы. – Вообще, мне кажется, у тебя к ним талант.

Я отхожу на несколько шагов. Как мило, что он шутит про пытки, когда его сородичи могут затмить в этом деле любой клан. Не поэтому ли некоторые из наших бойцов выбирали смерть от собственной руки, когда сталкивались с неминуемым пленом? Единственное доступное милосердие.

Он перебирает ногами.

– Если тебя хоть немного волнует твоя кобыла, нам стоит остановиться на ночь. Сейчас ехать слишком опасно.

Его тон становится мягким, слишком мягким, и меня пронизывает тревога.

– Ты уверен, что так этого хочешь? Опять можешь захотеть помочиться.

Он хмыкает.

Внезапное отсутствие злости в его поведении напоминает мне одну из детских сказок, которую регулярно рассказывали на утренних занятиях. Басня о лисе и шмелях. История про шмелей, которые мирно жили в лесу, строили гнезда в земле, рядом со своей пищей – дикими растениями и цветами. Однажды пришел лис, вытоптал их цветы, раскопал гнезда, и, хотя шмели пытались остановить лиса, они не могли прокусить его плотный мех и улететь от острых когтей и зубов. Но один храбрый шмель убедил остальных не сдаваться. Шмели были меньше и слабее лиса, но умнее. Они могли летать там, куда лис не доставал. Когда лис понял, что ему не убить их и не подойти ближе, он попытался манипулировать ими, якобы пытаясь подружиться. Шмели подыграли ему, заманили в свое любимое место и, когда он уверился, что они попали в его ловушку, сбросили его со скалы.

Этот человек пытается манипулировать мной, чтобы я ослабила бдительность?

Я берусь за рукоятку ножа и заставляю себя подойти ближе.

– У меня в руке нож, так что даже не пытайся что-то выкинуть.

Я отвязываю его поводок от дерева. Может, это и глупо, но я провожу пальцем между тканью и его кожей, ослабляя узел, чтобы пленнику было легче дышать.

До меня долетает его запах – мыло. Что-то дорогое. И еще что-то легкое и свежее, что я не сразу определяю: от него не пахнет дымом костра.

Я веду его к небольшой полянке шагах в двадцати. Мы достаточно далеко от передовой, чтобы можно было развести костерок.

– Садись и прислонись к этому дереву.

Он подчиняется, но я почти физически чувствую, как возвращаются его ненависть и злость, когда я снова затягиваю петлю вокруг ствола. Спать здесь будет ужасно. Муравьи и другие насекомые. Смола. Но я хотя бы разрешаю ему сидеть.

Может, у меня и правда талант к пыткам.

Пленник молчит, пока я копаю ямку под костер. Я начинаю с пары веточек, высохшего мха и листьев. В темноте мне не найти ничего более существенного и сухого.

Требуется пять ударов моего клинка по обломку кремня из рюкзака, чтобы высечь достаточно искр. Я тружусь с минуту, поочередно раздувая дымящуюся кучку и подкармливая ее веточками, пока не разгорается огонь. Внезапный свет дезориентирует. Тепло проникает мне под одежду.

Мой безымянный пленник таращится на меня, и я решаю полностью игнорировать его. У меня нет желания и дальше наблюдать его враждебность. Без сомнений, он просчитывает мои слабые места – которых у меня в избытке. Я буду потрясена, если он не сбежит к утру. Кажется, сегодня сон мне не грозит.

Я сажусь и смотрю на маленькую кучку, дымящуюся и плюющую язычками пламени. В паре футов от меня валяется сломанная ветка, и я подбрасываю ее в огонь. Нам нужно больше дров, но я так устала, так хочу пить… И есть тоже. И скорее всего, не я одна. Подтянув ноги к груди, обнимаю колени.

– У меня нет припасов. Это будет долгая ночь.

Я позволяю себе бросить взгляд на пленника. Он смотрит на меня, как я и ожидала, однако совсем с другим выражением лица. Его брови нахмурены в замешательстве.

– Кому нужны вода, еда или одеяла, когда можно набить сумку нелепо длинными бинтами и листьями, кишащими насекомыми. – Он сухо смеется. – Я так понимаю, пока тебя все устраивало.

Я поджимаю губы и смотрю в сторону. Не обязана ничего ему объяснять.

Проходит минута. Он вздыхает.

– Меня зовут Тристан.

Ну конечно.

– Что ж, Тристан, – говорю я, – у тебя тоже не так уж много припасов. Или ты планировал греться своими ножами?

Он прищуривается.

– Я бросил свой рюкзак за четверть мили до того, как ты меня нашла, чтобы двигаться быстрее.

– А. Теперь логично. Неудобно таскать его, когда убиваешь людей.

Он не отрицает этого, что только больше меня злит. Должно быть, злость отражается на лице, потому что он опускает взгляд.

Неужели там и правда где-то лежит рюкзак, полный еды? Оружия? Может, нам стоит отправить кого-нибудь за ним. Хотя Кингсленды живут так же, как и мы, – в домах из бревен и с припасами, которые зависят от торговцев. Налеты просто позволяют им выбирать лучшее. Но кто знает, какую информацию мы сможем получить, если найдем его рюкзак?

Информацию, которая приведет только к новым убийствам.

А я этого не хочу. Провожу ладонями по лицу. Почему все должно быть так? Столько смертей, и не только от рук Тристана и его сородичей, но и от моего клана тоже. Мы гордимся тем, что отличаемся от них, что после бомбежек не дали анархии испортить нас алчностью и что наши вожди не развращены. Но это не мешает бесчисленным членам кланов учиться сражаться и быть готовыми убивать. Как нам разорвать этот круговорот смертей?

Я изучаю Тристана, будто могу найти ответ в его лице. На его лоб спадают пряди волнистых каштановых волос. Остальные заведены за уши. Его кожа отсвечивает в пламени костра – слишком безупречная. Если честно, я еще ни разу не видела солдата с настолько прямым носом и таким малым количеством шрамов. Возможно, воины Кингслендов не решают свои споры кулаками. Или Тристан не проигрывал в драках.

Мой взгляд скользит к бинту у него на плече. Он не промок, и это хорошо, потому что бинты у меня кончились.

Не то чтобы это было важно.

У меня сжимается горло, когда мои мысли возвращаются к тому, от чего я уводила их весь вечер: что будет, когда мы вернемся в Ханук. Тристану не наложат швы, которые ему нужны, не дадут горячей пищи. Ему повезет, если он проживет хотя бы день. Я веду его навстречу гибели.

Я вскакиваю на ноги и отхожу, а потом останавливаюсь. Холодный взгляд Тристана следует за мной.

– Почему? – выпаливаю я. – Назови мне причину, почему ты здесь, на этой тропе. То есть я понимаю, что сейчас произошло нечто ужасное. – Я не могу произнести имени Фаррона. – Мы заварили кашу, и теперь Кингсленды хотят отомстить.

Тристан выпрямляется, как будто я сказала что-то важное.

– Я знаю, что наша вражда длится десятилетиями. За ресурсы и за землю. Но почему ты? Какова твоя роль во всем этом?

И могу ли я убедить тебя отказаться от нее?

– Что ты знаешь о случившемся с Фарроном?

Мое тело цепенеет.

– Ты сказала, что знаешь, что кланы заварили кашу. Но что конкретно ты знаешь о Фарроне? – Лицо Тристана каменеет от злости, когда я молчу. – Кто напал на него? Что с ним сделали? Расскажи мне все. Что угодно.

Мое сердце колотится быстрее от вины, которую вызывают эти вопросы. Но ее недостаточно, чтобы я пошла на измену.

– Рассказать тебе, моему пленнику? – спрашиваю я скептически.

Текут долгие секунды. Потом в его взгляд возвращается ненависть, когда мое молчание объясняет, что кланы сделали с их предводителем.

Я опускаю голову, и отвращение скручивает мое нутро.

– Не у всех нас есть голос в принятии решений.

– Значит, ты была против нападения на Фаррона?

– Ты ведь уже все обо мне знаешь? О Белом Кролике?

Может быть, дело в освещении, но, кажется, враждебность в его глазах гаснет.

– Если бы я знал о тебе все, то был бы в курсе, что ты умеешь так метать ножи.

Я бросаю взгляд на его плечо. Наверное, он прав.

– Хорошо, что со мной была еще сумка, полная листьев тысячецветника, которые мы прокипятили, чтобы там не было насекомых.

Он с сомнением поднимает бровь.

– У вас что, и правда нет трав и лекарств?

– Таких нет. – Он устраивает ноги удобнее. – Значит, ты врач?

Здесь нет никаких врачей. И если он фыркает над тем, как мы используем растения, то нет смысла объяснять про годы моего обучения на целителя.

– Я просто девушка с рюкзаком, полным бинтов и трав.

Он кивает, но в его глазах появляется задумчивость. Определенно не злость. Нечто несомненно человечное. Это пугает. Было проще не думать о том, что случится с ним завтра в Ханук, когда он явно намеревался уничтожить меня.

Мне нельзя думать о нем так. Он мой враг. Если бы роли поменялись и я стала его пленницей, я бы уже мечтала о смерти. Он бы позаботился об этом.

– Тебе стоит поспать, – говорю я. Если он будет спать, то не сможет сбежать, а мне не придется с ним разговаривать. – Мы пойдем дальше, как только солнце позволит мне рассмотреть мои ноги.