Дочь врага

Глава 20

Дыхание отчаянно рвется из моей груди, когда я добираюсь до автомашины и яростно отвязываю кожаные поводья лошади Энолы. А потом, взгромоздившись в седло, понукаю ее пятками.

Когда я доезжаю до дома Тристана, мои глаза сухи, а в голове созрел новый план. Если на кланы напали, им понадобится медицинская помощь. И Тристан сам переведет меня через ограду. Сейчас же.

Я отпускаю лошадь Энолы и распахиваю входную дверь.

– Тристан! – кричу я, тяжело взбираясь по лестнице к его спальне.

Он появляется в коридоре. Я осматриваю его, ища свидетельства грехов, и нахожу их на порванных штанах и рубашке в грязных пятнах – кровь.

– Что ты натворил? – шепчу я.

Его лицо напрягается, когда по нему бьет мой гнев. Мое ощущение, что меня предали. Мой страх. Но как только я чувствую его стыд, это едва не роняет меня на колени. Любая надежда на то, что это жестокая шутка, умирает.

– Говори, – приказываю я, слезы искажают мой голос.

Он выдерживает мой взгляд, глаза его – цвета леса, в котором он меня нашел.

– Не могу.

О.

Он начертил линию на песке. Он сделал выбор.

Это больно, но то, что я собираюсь предпринять, теперь намного проще.

Надо было взять нож.

Глаза Тристана расширяются, когда я ищу оружие – что угодно, чтобы заставить его провести меня за изгородь. Но в коридоре пусто.

– Исидора.

Он поднимает руки, как будто загоняет дикое животное. Могу только представить, что он чувствует через нашу связь.

Мой взгляд падает на картину с кораблем в море, которая висит на стене рядом со мной. Она в раме из темного дерева. Я срываю ее и шарахаю об пол. Стекла нет, биться нечему, но от краев рамы откалываются длинные щепки. Я подбираю одну и сжимаю в кулаке.

– Ты мне поможешь.

Плечи Тристана застывают, и я замечаю, что он слегка сгибает колени. Его поза ясно показывает, насколько он искусный боец.

Я взвешиваю шансы, а потом издаю раздраженный возглас. Как мне заставить его, элитного гвардейца, сделать что-нибудь, когда у меня в руках просто зазубренная палка?

Никак.

У меня есть только один вариант – тот, который я пыталась воплотить с тех пор, как прибыла сюда.

Я выпускаю из пальцев обломок рамы, и он со стуком падает на пол.

На лице Тристана появляется облегчение.

– Исидора, это запретная информа…

Я делаю один-единственный шаг, а потом срываюсь на бег. Поспешность и ярость наполняют мои мышцы силой, и я прыгаю, врезаюсь в Тристана, обхватывая его шею. Его ладони хватают меня за бока, готовясь оттолкнуть, но замирают, когда я свирепо его целую. Его пальцы медленно соскальзывают мне на талию, заключая меня в оковы. Он не отстраняется, хотя поцелуй резок и безобразен, как и гнев, что течет во мне. Мы никогда не были ближе физически, но во мне нет ни капли уязвимости, что, наверное, и не помогает мне связаться с…

Мы падаем, рушимся в бесконечный водопад, он куда выше и будоражит больше, чем в прошлые разы. Эйфория течет по моим венам, и это бесит. Я не хочу этим наслаждаться. Я пришла разворошить его воспоминания, а потом очистить от него свою жизнь.

Мы приземляемся на подушку разумов друг друга. Каждая эмоция, которую я ощущала от него секунды назад, – стыд, страх и раздражение – сливается с моими. Я не знаю причины этих чувств, но они делают его человеком. Ставят меня на его место.

Боль от раны на его бедре привлекает мое внимание. Она зовет меня разделить ее, чтобы он исцелился.

О судьбы, нет.

Я так близка к его воспоминаниям, я их чувствую – и, как и в прошлый раз, интуитивно понимаю, как найти то, что ищу. Я давлю на это место в его разуме, как на дверь, которую мне нужно открыть, но ничего не выходит. Что-то мешает. Тристан меня блокирует.

Я разрываю поцелуй и толкаю его. Плечи Тристана не двигаются даже на дюйм.

– Что ты с ними сделал? Где моя семья?

Его руки удерживают меня, пока я извиваюсь в его хватке.

– Ты ищешь свою семью? – У него пораженный голос.

Я замираю. Ищу его взгляд.

– Конечно!

– Так вот что я, по-твоему, сделал? Ты думала, что я им навредил?

Где эта деревяшка? Я передумала, мне нужно его пырнуть.

– Исидора, я их не трогал. Мы их не трогали.

У меня начинает дрожать нижняя губа.

– Ч-что?

– Я не навредил твоей семье. Клянусь.

Его слова правдивы – с моими родными все в порядке. Облегчение накатывает такой волной, что в ней можно утонуть.

– Но тогда…

Я не могу говорить.

Он притягивает меня ближе.

– Эй, не плачь.

Я отталкиваю его.

– Но пострадали люди. Кого-то подстрелили. Вы были в Ханук! – Он не возражает. Что могло… А потом я понимаю. – Вы шпионили.

– Наблюдали, – неохотно исправляет он.

– Но что-то пошло не так.

Тристан смотрит в сторону.

– Я уже догадалась, что случилось, так что расскажи остальное. Можешь винить связь, – я машу рукой, – если кто-нибудь спросит.

У него напрягается мышца на шее. Я чувствую его внутреннюю борьбу.

– Пожалуйста. – Я кладу руку на грудь Тристану, чтобы он ощутил мое отчаяние. – Ты говоришь, что мы не враги, но если хочешь, чтобы я тебе доверяла, то вот так все и начинается.

Стена, которую он выстроил между нами, дает трещину.

– Нас заметил солдат, когда мы уходили. Попал Сэмюэлу в руку, но мы смогли уйти.

Мой запал разом иссякает, хотя остаются вопросы. Где это случилось? Они ранили солдата, который их нашел? Я его знаю? Я встречаюсь с Тристаном взглядом.

– Докажи. Я хочу увидеть воспоминание. Не желаю быть обманутой.

Он думает. Потом медленно наклоняется, но замирает, не коснувшись моей груди своей.

Я забываю как дышать.

– Я покажу, но сперва хочу кое-что спросить. Ты знаешь, почему тебе так больно от мысли, что я тебя предал? Я небезразличен тебе. Я чувствую.

Последние его слова не громче шепота. Пальцы Тристана движутся, ложась мне на спину, и это какая-то особая пытка – знать о его касаниях и жажде, которую они в нем пробуждают.

У меня трепещут ресницы. Конечно, он мне небезразличен. Он побывал на грани смерти, чтобы спасти меня. Рисковал своей репутацией. Женился на мне.

А теперь мои чувства к нему вышли из-под контроля.

Я боюсь, что он испортил во мне то, к чему я привыкла. Как мне вернуться туда, где мой голос ничего не значит? Где мое будущее мне не принадлежит?

Мое влечение было мгновенным и мощным, я почувствовала его задолго до того, как мы установили узы связи. Но теперь я зашла так далеко, что мысли о нем не покидают мое сознание. О том, как он закатывает рукава рубашки. Или о прикосновении его губ.

– Да, ты мне небезразличен. В этом-то всегда и была проблема.

Чувства к нему делают меня слабой. Заставляют думать опасные мысли и желать опасных вещей.

Тристан прижимается лбом к моему лбу, и соприкосновение нашей кожи пьянит так, как я и надеялась. Я чувствую его облегчение оттого, что я прекратила себе врать, но он до сих пор не может понять, что значат мои слова.

– Мы больная фантазия, Тристан. Ты из Кингсленда, я из кланов. – Он открывает рот, чтобы возразить, но я продолжаю: – Но ты должен меня поцеловать.

Он затихает, потом отстраняется, чтобы увидеть мои глаза.

В моей груди танцуют крохотные молнии возбуждения.

– Поцелуй меня и перешли воспоминание. Я хочу видеть не только вспышки, которые ты вызываешь в памяти.

Я знаю, что перехожу черту.

Но еще я знаю, что если не поцелую его по-настоящему до сегодняшнего отъезда, то буду жалеть об этом до конца своих дней.

Его грудь вздымается от медленного вдоха. Взгляд падает на мои губы.

– Возможно, я буду слишком отвлекаться, чтобы делать два дела одновременно.

– Попробуй, – настойчиво шепчу я.

Один искренний поцелуй, и все. Потом я вернусь домой, чтобы исполнить свой долг.

Глаза Тристана темнеют, а потом закрываются, когда мои пальцы скользят по его затылку. Мы сливаемся в поцелуе. И связь мгновенно бьет по нам, как хлыст, поражая меня ударной волной жара, предвкушения и ощущений самого Тристана.

Это ошеломительно. Мы отрываемся друг от друга; мои губы будто обожжены. Хотя это далеко от той боли, которая проносится по мне. Я с удивлением смотрю на Тристана.

Его грудь высоко вздымается и опускается, когда мы встречаемся взглядами.

– Я… не успел…

– Я знаю, – говорю я.

– Нам нужно…

– Да.

Нас охватывает водоворот жара, когда наши губы встречаются вновь. Как и секунду назад, это умопомрачительно. Всеобъемлюще. И я тону в этих ощущениях, а не пытаюсь остановить все. Губы Тристана одновременно мягкие и плотные. Нежные и полные ненасытного огня. Добавить к этому его эмоции – надежду и хмельное возбуждение, – и во мне просыпается нечто дикое. Наши поцелуи становятся глубже. Отчаяннее. Меня просто срывает, когда его руки скользят по моей спине. Я не знала, что кто-то может так целоваться. Я выгибаюсь в его руках, желая, чтобы этот поцелуй не кончался.

Потом мы движемся, кружимся. Тристан с размаху врезается спиной в стену. Это потрясает нас настолько, что мы отрываемся друг от друга. Я хватаю ртом воздух.

Святые, мать их, судьбы.

Локон волос Тристана упал ему на прекрасные до боли глаза. Он усмехается.

– Не думаю, что теперь мы будем передавать друг другу только вспышки воспоминаний.

Я моргаю.

– Откуда ты знаешь?

– А ты не чувствуешь разницу? – Он кладет руку себе на сердце. – Ведь я чувствую тебя вот здесь.

Я сосредоточиваюсь на том же месте в себе и понимаю – да, связь между нами стала сильнее. Если раньше нас притягивала друг к другу веревка толщиной с ивовую ветку, то теперь она не тоньше деревца. Связь стала ощутимее, а с ней сам Тристан стал частью меня.

Я вздрагиваю, когда внезапно становлюсь им и выскальзываю сегодня утром из его спальни, а потом и за входную дверь.

– Работает, – потрясенно шепчу я, пока его воспоминание разворачивается у меня перед глазами.

Тристан улыбается.

– Похоже, мы открыли еще одно преимущество связи.

Это меня отрезвляет. Верно. Мы все больше влюбляемся друг в друга. Но не мне хранить эту страсть и связь. Я отстраняюсь на дюйм, мне нужно место. Место для скорби. Сама мысль о том, чтобы вернуться в кланы и выйти замуж из чувства долга, кажется теперь сокрушительной. Не уверена, что смогу это пережить.

Это эгоистичная мысль, ведь долг перед моим Сарафом и кланами прежде всего.

Но когда они поступали так, как лучше для меня?

Я не успеваю подготовиться, как еще одно воспоминание Тристана раскрывается у меня в мыслях.

– Ты нашел новую портниху или сшил эти ножны сам? – спрашиваю я Сэма, пока он прикрепляет очередной нож к бедру.

Как странно – слышать не только мысли Тристана, но и отзвуки его голоса в его же голове, пока он говорит.

Сэмюэл усмехается.

– Может, и сшил. Завидуете? Вам тоже сделать?

Сцена резко меняется.

Вадор вскакивает на коня.

– Все помнят свои позиции?

Наша пятерка хором выражает согласие.

Я быстро осматриваю деревья по периметру.

– Возвращаемся к лазу в час дня. Берегите себя – и следите, чтобы никто за вами не шел.

– Кто бы говорил, – бормочет Сэмюэл. Ему вторит приглушенный смех.

Память мигает, и я вижу дневной свет. Где бы ни был Тристан, его взор почти полностью заслоняет высокая трава. Его голова движется, пытаясь рассмотреть что-то между зелеными травинками. Он смотрит куда-то вниз. Конкретно – на бревенчатый дом.

Мой.

Тревога скребет мне грудь ледяными когтями. Видимо, Тристан шпионил за отцом.

– Что ты нашел?

– Ничего. Лежал там часами. Сарафа не было дома.

Он показывает в воспоминании, как думал о том, что у него болит спина от лежания на жесткой земле.

Облегчение пытается успокоить мое бьющееся сердце: все не так плохо. Я хочу попросить Тристана показать мне, что было дальше, но замираю. На то место на холме, где он прятался, трудно попасть из-за крутого склона. Настолько, что я туда никогда не поднималась. Но там, где он лежал, нет травы, как будто ее вытоптали.

– Это твоя засидка, – потрясенно говорю я.

Тристан смотрит на меня, в его глазах отсветы внутренней борьбы.

– Я бывал там раньше.

Тут можно копнуть глубже, но сперва я хочу увидеть, что сегодня пошло не так.

– Покажи, кого вы встретили.

Он не колеблется. Я – снова Тристан, смотрю его глазами и слышу его мысли.

Груда мертвых и разлагающихся деревьев в тридцати шагах. В двадцати пяти. В десяти. В последний раз осмотревшись, я тянусь к узловатой ветке, и вместе с ней отодвигаются несколько связанных сучьев – наша потайная дверь.

Я моргаю. В лазе темно, но я считаю всех по головам. Протиснувшись мимо Райленда, я шепчу на ухо Вадору:

– Сэмюэл еще не вернулся?

Вадор пожимает плечами.

– Он и раньше опаздывал.

Я резко вдыхаю. У них не только есть укрытие на территории Ханук, но и вся элитная гвардия за нами шпионит. Отец и вожди других кланов столько всего не знают.

– В чем дело, друзья? – спрашивает Сэмюэл, распахивая дверь. Свет на секунду заливает тесное пространство.

– Ты опоздал, – говорю я. – А должен был прийти первым и стоять на страже.

Сэмюэл лезет в задний карман.

– Поверьте мне, оно того стоило. Я точно знаю, где их…

Сэмюэлу в плечо вонзается стрела.

В полной тишине он поднимает руку и смотрит на нее.

А потом начинается хаос.

– На нас напали! – кричу я.

Свет заливает землянку, когда Райленд отбрасывает ветки, создавая второй выход. Сэм перекатывается в укрытие. Я следую за ним, лук уже в моих руках.

– Сколько? – кричу я.

Сэм выглядывает из-за дерева, потом откидывает голову в приступе боли. Стрела все еще торчит у него из предплечья.

– Один на десять часов, но он движется.

Стрела вонзается в дерево в нескольких дюймах от моей головы. Я с проклятьем падаю на землю и перекатываюсь, вскидывая лук.

– Я прикрою. Давай к лошадям.

Кто в них стреляет? Я жду, затаив дыхание.

Сэмюэл отступает, и, почувствовав это, стрелок высовывает голову, быстро выглядывая.

Мой мир перестает вращаться.

Это Лиам.

Я колеблюсь, и Райленд стреляет, едва не попадая.

Человек из клана наконец-то бросается бежать.

– Сваливаем, – говорю я. – Он только один.

Я вскакиваю на ноги и хватаю Райленда за руку.

На одну колоссальную секунду в мыслях Тристана мелькает мое лицо, а потом воспоминание исчезает так же быстро, как и появилось. Это значит, что он думал обо мне, пока бежал? Или из-за меня раздумал убивать члена клана?

– Сэм попросил меня вытащить стрелу. – Он указал на свою рубашку. – Это его кровь. Ну, по большей части.

Меня слегка ведет. Я никогда не видела Лиама таким разгневанным и яростным. Это ощущалось настолько реально, будто он пытался убить именно меня. Воспоминания – это опыт.

– Ты его знаешь.

Он что, правда не в курсе, что мы с Лиамом помолвлены? Я отвожу взгляд.

– Да, хотя он не из моего клана.

Тристан кивает, но я чувствую его подозрение.

Я меняю тему.

– Спасибо, что показал.

У него сжимаются губы.

– Регулярная разведка важна для защиты Кингсленда. А теперь, когда ты…

Он серьезно хочет взять с меня клятву ничего не говорить, когда сам пришел на нашу землю?

– А вы никогда не думали просто оставить кланы в покое? – обрываю его я. – Позволить нам существовать? Не красть наше оружие и не вторгаться на наши земли. Никак не нападать…

– Мы не нападаем без повода.

– Клятые небеса, только не это.

– Нет, – говорит Тристан. – Услышь меня. Послушай по-настоящему. Проникнись с помощью связи. – Он берет меня за руку и кладет ее себе на сердце. Его искренность обвивается вокруг моих ребер, как шнур. – Мы никогда не вторгались на земли кланов, чтобы напасть на ваших часовых или остальных людей, – медленно говорит он. – Я собирался быть первым.

Я жду ощущения неправильности. Оно не приходит.

Его взгляд обжигает меня.

– Ты чувствуешь, верно? Я не вру.

Проходят долгие секунды, прежде чем я могу заговорить.

– Нет. Это значит одно: ты веришь в то, что говоришь. И это логично, ведь нападения на нас возглавлял твой отец, а не ты.

Тристан недоверчиво смеется.

– Я был его заместителем. Ладно. Тебе нужны еще доказательства?

В моих мыслях вспыхивают образы. Тристан несется верхом через лес, когда кто-то из кланов стреляет в него.

Я немедленно отторгаю воспоминание.

– Думаешь, я не могу показать тебе то же самое? – Я показываю, как бегу к краю моего двора. К моим ногам падает замученный солдат. Я кричу, чтобы принесли бинтов, и меня тошнит от ужаса, пока я заворачиваю его искалеченную руку в подол рубашки, чтобы остановить кровотечение, но с его выколотыми глазами ничего не могу поделать.

У Тристана перехватывает дыхание.

– Мы бы не стали. Это не мы. Ты, как и я, знаешь, что в лесу совсем небезопасно.

Правда.

Он снова пытается, посылает новые воспоминания. Я вижу мужчин, которые чинят высокую металлическую изгородь. Женщины плачут на похоронах.

– Прекрати, – рычу я и тру глаза. – У нас тоже хоронят. Все это идет в обе стороны.

Тристан придвигается ко мне, быстро, но слова его слетают с губ медленно.

– Нет, Исидора. Не в обе.

Правда.

– Ты показываешь мне последствия нападения, – говорит он. – Но ты не видела, кто это сделал. Не своими глазами. Не так, как я.

Я застываю, понимая, что он прав. Мы полагались на рассказы выживших о том, кто на них напал, но все они возвращались слепыми. Возможно ли, что мы винили не тех?

– Как думаешь, почему я так злюсь? – спрашивает Тристан. – Больше тридцати лет мы практически жили как пацифисты, думая, что должны быть щедрыми и подставлять другую щеку. Снова и снова. Но это не может продолжаться. Не может.

А потом он показывает еще одно воспоминание. Я вижу Фаррона и большую часть жителей города, многие из них кричат.

– Очень важно испробовать все ненасильственные методы, – спокойно говорит Фаррон, перекрывая возбужденную толпу. – Если им нужны припасы, мы обязаны сделать это ради наших павших и жизней, которые спасем, проведя переговоры об обмене. У нас есть излишки. Мы можем позволить себе поделиться.

Поделиться? Он говорит, что с нами пытались торговать? Нам пытались помочь?..

– Тогда почему этого не случилось? – спрашиваю я.

– Потому что Сараф убежден, что мы враги. Он не доверяет перемирию, поэтому предпочитает нападать и отбирать.

Я хочу поспорить, но теперь вижу, что мнение Тристана о нашей истории имеет больше веса, чем мое. Он элитный гвардеец и действующий мэр Кингсленда. Он сын Фаррона Бэнкса. Когда военное дело и политика Кингсленда обсуждались на высочайшем уровне, он был там. Но меня, как всех женщин в кланах, не допускали.

Я падаю Тристану на грудь, и он обнимает меня.

Возможно ли, что кингслендцы правда невиновны? У меня в ушах как будто ревет ветер.

– Прости, Исидора, – шепчет Тристан. – Тебе нужно было узнать правду. Твой отец агрессор. Так всегда было.