Дочь врага

Глава 17

Я чувствую его прежде, чем вижу, и от волнения у меня сводит желудок. Я откладываю роман на кровать – третью книжку, которую украла с его полки, хотя после похорон я скорее просто таращилась на слова. Ждать, пока Тристан закончит общаться с гостями внизу, было мучительно. Нам надо многое обсудить насчет его желания навредить кланам.

В дверь мягко стучат четыре раза.

– Да? – отзываюсь я.

Дверь медленно открывается, и появляется Тристан. Он поддевает что-то на полу носком ботинка, не поднимая взгляд. Пиджака на нем уже нет, и верхняя пуговица на рубашке расстегнута. Рукава закатаны до локтей.

Мое предательское сердце трепещет само по себе.

Что со мной не так? Как я могу чувствовать влечение к нему после сегодняшнего обещания мести кланам?

Тристан улыбается одним уголком рта.

– Там просто нелепое количество еды. Тебе стоит спуститься и поесть немного… и выпить отвара фесбера.

Мой взгляд скользит за его плечо, как будто я могу увидеть источник приглушенных голосов.

– Похоже, у тебя полный дом гостей?

– В основном элитная гвардия и друзья. Но… там есть еще кое-кто, с кем я хочу тебя познакомить.

Я смотрю на него с подозрением.

– Мне нужно больше информации.

– Он безопасен. Обещаю. И поверь, ты не захочешь пропустить этот ужин.

Его улыбка обезоруживает. Как и возбуждение, искрящееся у моей кожи, – от Тристана.

– Звучит как приманка. – Я прикусываю губу. – Женщина по имени Валери там?

– Нет. Ее больше не подпустят к тебе.

Значит, он слышал. Я бы не хотела, чтобы жесткость в его голосе так меня радовала. Он мне не защитник. Он мне никто.

– Идем. – Он протягивает руку.

– Мне нужна минутка, чтобы… – Я указываю на ванную комнату.

– Конечно.

Я закрываю дверь и расчесываюсь пальцами – прическу, сделанную Энолой, я распустила. Задумываюсь, не подобрать ли волосы, раз они спадают до талии. Но с распущенными я выгляжу мягче и невиннее. И симпатичнее, что может сыграть мне на руку.

Хватит защищать свою гордость. Если я могу, то должна получить доступ к памяти Тристана, чтобы раскопать, какой ужас он замыслил. Но прежде я должна убедить его, что милосердие для кланов – возможный вариант. Единственный вариант. Жизни моей семьи стоят на кону.

Платье с похорон сидит кривовато, но я одергиваю его, и оно садится как надо. Из-за темных кругов под глазами я выгляжу подавленной. Больной. Я вздыхаю, пощипываю щеки, чтобы придать им немного цвета, и открываю дверь.

Тристан стоит там же, где я его оставила, прислонившись к косяку. Его взгляд скользит по мне, как солнечный свет, и ошибиться невозможно: ему нравится то, что он видит.

Дыхание ускоряется.

Мы медленно идем по коридору, и от близости между нами нарастает мягкое напряжение. Меня окатывает бодростью, потом по груди проходят уколы предвкушения. Это опьяняет. Как странно чувствовать непроизнесенные слова. Намерение, стоящее за ними.

Он больше не считает меня врагом.

Но про мой народ нельзя сказать то же самое. И поэтому я должна использовать открывшееся окно, этот канал между нами как оружие. Каким-то образом. Больше ни у кого нет такого доступа к нему, как у меня.

Тристан жестом предлагает мне спускаться первой. Внизу несколько человек расселись на диванах – Сэмюэл, Вадор и одна из женщин-гвардейцев, та, что с короткими темными волосами, – я слышала, как ее называли Сара. Кажется, это она метнула нож мне в спину, перед тем как меня ранили отравленной стрелой. Возможно, мне стоит огорчиться при виде нее, но в основном я чувствую зависть пополам с уважением. Поразительно, что она так хороша, раз сумела стать элитным гвардейцем. Она улыбается, беседуя с мужчинами, ее рука лежит на спинке дивана, в другой зажат стакан с напитком. Еще одна непорабощенная женщина.

Я устала гадать, как работает злая подноготная Кингсленда, и решаю просто спросить:

– Где ты держишь своих рабов?

– Что? – вздрагивает Тристан.

– Ну, знаешь, рабов. Может, не твоих рабов. Но где женщины, которых заставляют прислуживать против воли? Я знаю, что они у вас есть.

Он в недоумении смотрит на меня.

– У нас их нет. Здесь вообще нет рабов.

Вадор вежливо кивает, когда мы проходим мимо, но я слишком растеряна, чтобы ответить ему. Я чувствую, что Тристан искренен, и я должна признать, что не видела ничего подобного. Даже сейчас женские голоса разносятся по всему дому, включая командный пункт.

– Твоя походка стала легче, – говорит Тристан, когда мы подходим к пустой кухне.

Я смотрю на мои босые ноги. Тошнота и боль все еще сопровождают каждый шаг, особенно после падения с лошади, но не отвлекают внимание, как раньше. Мое дыхание тоже не раздражающе тяжелое, хотя и далеко от нормального.

– Да, полагаю, что так. Отвар действует.

– Простите, что вмешиваюсь, – звучит за нашими спинами мужской голос, и вовсе не похоже, что он извиняется.

– Доктор Хэншо, – говорит Тристан.

Доктор? Откуда у них врач? Я смотрю на лысеющего человека примерно возраста моего отца.

– Мне надо домой, пока еще не очень поздно. Ты сказал, что хочешь поговорить?

Его голос мне знаком.

Искра восторга Тристана играет у меня в жилах, когда он посылает мне заговорщический взгляд.

– Да, я надеялся представить тебе Исидору. Как следует. И попросить об услуге.

Хэншо переносит внимание на меня.

– Ты выглядишь лучше, чем в день прибытия.

Его слова добры, но лицо – нет. Внезапно этот голос возникает у меня в голове. Я мигом вспоминаю тот день, когда думала, что умру, а Тристан спросил его, сколько мне осталось.

«Сложно сказать. Минуты. Часы. Может, день или два, если ей повезет».

Такой себе доктор. Он оставил меня умирать.

– Да, мне лучше, – говорю я. – Потрясающе, что получается, когда и правда лечишь отравление.

У него дергается мышца челюсти.

– Тебя было не спасти. Не с нашими ограниченными запасами просроченных лекарств, и поэтому Тристан установил связь, чтобы сохранить тебе жизнь. Но в любом случае мне было бы нечего тебе предложить. Я хирург. В мое обучение не входили растительные яды. Если бы ты истекала кровью, была бы другая история.

Полагаю, в этом есть логика.

– Кто научил вас быть хирургом?

Это наставничество, о котором Вадор говорил на похоронах? Представить не могу, что у них есть настоящая врачебная академия.

В его глазах вспыхивает раздражение.

– Я обучался до бомбардировок.

– Ясно. – Я все время забываю, что у старших были другие жизни и возможности всего поколение назад.

Хэншо поворачивается к Тристану.

– Что-нибудь еще?

– Да, – говорит Тристан с улыбкой. – Я надеялся, что ты позволишь Исидоре побыть с тобой на осмотрах пациентов – когда ей станет лучше, конечно. Она целительница, и, думаю, ей будет интересно увидеть нашу больницу.

Я смотрю на Тристана большими глазами.

– Мне уже лучше. – И плевать, если даже придется таскать за собой стул, чтобы сидеть рядом с ним. Информация о медицине старого мира может изменить жизнь в кланах. – Мы можем сделать это завтра?

Взгляд Хэншо становится оценивающим.

– Как у тебя с кровью?

– Я видела достаточно.

Он вздергивает подбородок, на лице играет тень насмешки.

– Не сомневаюсь. – Он вздыхает. – Не знаю, Тристан. Мне надо подумать. – Он разворачивается на каблуках и уходит.

Я мрачнею, позволив себе секунду грусти оттого, что меня презирает каждый встречный. Это и правда выматывает.

Тристан откашливается.

– Я поговорю с ним. Все получится. Он обычно не такой… Ему просто нужно свыкнуться.

Я в сомнении поднимаю брови, когда мы идем дальше на кухню.

– Ого!

Тристан не шутил насчет еды. Все поверхности уставлены плюшками, пирогами, тарелками с сэндвичами и большими мисками с готовой едой вроде рагу – некоторые выставлены друг на друге в три уровня.

Тристан смеется, и этот звук отдается глубоко у меня в животе.

– Да. Не знаю, что мы будем делать со всем этим. Тут куча всего, так что вгрызайся.

– С чего вообще начать?

– Вот эти штуки замечательные. – Тристан берет пару печенек и протягивает одну мне.

Я откусываю не раздумывая. Мои глаза с трепетом закрываются, когда сладкий и солоноватый вкусы взрываются во рту. Мука – большая редкость, нам приходится растить свое зерно и молоть его вручную.

– Постой. – Я поднимаю печенье к свету, разглядывая белые кристаллы, рассыпанные на поверхности. – Это сделано не с медом. Это же… это цветочный сахар!

Цветочный сахар еще ценнее муки. Торговцы привозили его в кланы всего дважды за мою жизнь.

– Да. В прошлом месяце нам поставили четыреста фунтов. Если везет, такое обычно случается раз в год.

Я застываю.

«Ты не можешь винить нас в том, что наши торговцы удачливее». Разве не это он сказал мне вчера?

Невероятно. Я хочу еще.

– Что еще посоветуешь?

Тристан размышляет секунду, потом тянется к чему-то вроде плюшки.

– Вот это очень вкусно.

Когда я беру булочку, мои пальцы случайно касаются его. Жар втекает в мою кожу, хотя мы уже больше не соприкасаемся. Покалывание бежит по руке вверх, проходит сквозь меня, как игла через ткань. И без того недремлющая нить между нами оживает. Пусть мы не связаны настолько, чтобы я могла легко забрать его боль или болезнь, я чувствую его предельно ясно. И пытаюсь не поддаваться удовольствию и растущей температуре в комнате.

Проклятая связь! Не могу решить, она тянет нас друг к другу или просто невероятно сильно повышает привлекательность.

Я вздыхаю, вгрызаюсь в плюшку и молюсь, чтобы искушение коснуться Тристана снова погасло от чудесной смеси корицеи[1] и цветочного сахара. Я жую. Глотаю.

Мой взгляд падает на Тристана.

Его глаза закрыты.

Все сомнения, что я переживаю это одна, горят в огне.

Я отворачиваюсь к еде.

– Восхитительно, – выдавливаю я из себя. – Я делаю нечто похожее из баннока, меда и корицеи, когда у нас есть ингредиенты.

– Хотел бы попробовать, – говорит он медленно. Голос хриплый.

Я занимаю руки волшебным кипящим чайником, потом открываю дверцы шкафчика над раковиной. Там стоит большая миска фесбера.

– Ты нашел еще. – Я провожу пальцами по пушистым растениям.

– Я подумал, тебе понравится свежий. – Мягкий шепот Тристана что-то делает с моими ногами.

Я хватаюсь за стойку. Глубоко выдыхаю.

– Тристан.

И все. Все, что я говорю.

Это все, что я знаю.

– Исидора. – Мое имя звучит почти как мурлыканье.

Нечто невероятно нежное и полное надежды оглаживает мой разум. Оно окружает меня, мягкое, как облако, и чистое, как горный источник. Только оно наполнено желанием и исходит от него.

Я поворачиваюсь, и воздух дрожит, когда наши взгляды встречаются. Сердцебиение кажется мне слишком громким. Энола говорила, что одна из целей связи – близость. Она защищает наши узы и удерживает нас вместе. Должно быть, именно это сейчас и происходит.

Но дверь открыта и для других вещей, так?

– Покажи мне воспоминание, – говорю я тихо.

Он склоняет голову набок.

Я с трудом сглатываю.

– Почему нет? Давай посмотрим, на что способна связь. Покажи мне счастливое воспоминание. – Начнем с простого, прежде чем я рассмотрю его планы относительно кланов. – Что-нибудь не про меня, – уточняю я, поскольку не уверена, что смогу выдержать еще одно воспоминание о том, как он целует меня в шею. – Как это работает? Что тебе надо сделать?

– Я думаю, в целом надо заново пережить воспоминание с намерением им поделиться. По крайней мере, так я сделал в последний раз.

– Ладно. – Киваю. – Давай. – Я закрываю глаза с дрожью, но и с волнением, пока не чувствую, как он приближается ко мне. – Стой. Ты собираешься меня коснуться? – Если он тронет меня в таком состоянии, сомневаюсь, что смогу скрыть от него хоть что-то.

– Нет, если не хочешь.

Серьезно? Он не собирается воспользоваться моментом?

– Что?

– Я просто… удивлена, что ты даешь мне выбор.

Его лицо слегка вытягивается.

– Исидора, я знаю, что один раз уже отнял у тебя право выбирать, – говорит он мягко, – но, пока тебя не ранили еще одной отравленной стрелой, я не буду делать это снова.

О чем он говорит? Он думает, что заставил меня выйти за него замуж?

Но ведь это не так. Правильно или нет, но я выбрала это сама.

Мы снова смотрим друг на друга, только в этот раз я не отвожу взгляд. Тепло от его обнаженных рук течет по моей коже, и по всему телу бегут мурашки.

Необходимость коснуться его пульсирует между нами.

Взгляд Тристана падает на мои губы.

И во мне вспыхивает огонь.

– Давай попробуем без прикосновений. – Чудо, что у меня вырываются эти слова.

И тут же перед моими глазами возникает картинка с его отцом. Слишком короткий эпизод, чтобы как следует разобраться. Фаррон улыбается, подходя к Тристану, но у меня такое чувство, будто он подходит ко мне.

– Ты пришел, – говорит Фаррон и потом сердечно обнимает меня.

Я резко вдыхаю, когда воспоминание обрывается.

– Сработало? – спрашивает Тристан.

Я не могу ответить. Не понимаю, почему любовь Фаррона к сыну так режет глаза. Неужели тираны обнимают своих детей?

Тристан хмурит брови.

– Что-то не так?

Еще больше вопросов обрушивается на меня, как комья грязи, но в целом мне неважно, каким отцом был Фаррон. Это не изменит будущего и того, что мне надо сделать. Я отступаю на шаг, мне нужно пространство, чтобы думать. Я отвлеклась от главной причины разговора с Тристаном.

– Тристан, мне надо поговорить с тобой о том, что ты сказал на похоронах. Насчет кланов.

Я нервничаю и уверена, что Тристан тоже это чувствует. Будущее моего народа, их жизни, по сути, зависят от моей способности сделать все правильно.

– Ты хочешь, чтобы я отложил правосудие. – Его голос звучит осторожно, но меня охватывают его сомнения и неверие – он не может этого сделать.

– Ты всерьез удивлен тем, что меня беспокоит убийство моей семьи? Что я сделаю что угодно для их выживания?

Чувствую, как он ментально отстраняется, поэтому делаю шаг вперед, вторгаясь в его пространство.

– Я не прошу тебя… Просто скажи, что именно для тебя правосудие?

Он не отвечает.

– Тогда давай я скажу тебе, что туда не входит. Убийство невинных женщин и детей никогда не будет правосудием.

Тристан бросает на меня взгляд.

– Мы бы так не поступили.

Серьезно? Разве уничтожение кланов не означает именно это? Но следом я задаю другой вопрос:

– Ты клянешься?

– Клянусь, – отвечает он без колебаний.

Я потрясенно смотрю на него. В его словах нет сомнений, и никакая борьба не отражается эхом у меня в груди. Он говорит правду. Мое облегчение настолько сильно, что я испытываю желание поблагодарить его. Вместо этого я давлю дальше:

– Что бы вы ни задумали, как бы ни выглядело ваше правосудие, знай, что ты не можешь убить моих близких – например, моего отца, – не убив часть меня. Ты понимаешь, о чем я говорю. Ты уже сейчас живешь в такой боли.

Он выглядит задумчивым.

Да. Я чего-то достигла. Он слушает меня.

Но потом наклоняется вплотную ко мне, будто хочет что-то сказать на ухо. Его запах чистоты прокатывается по моему лицу, и это самый опьяняющий аромат, какой я ощущала. Я закрываю глаза. Потом в моем разуме начинает проигрываться одно из его воспоминаний. Горящее здание у реки. Кричащие люди. Я смотрю, как мой отец посылает горящую стрелу над металлической оградой.

Я ахаю.

Злость Тристана поднимается так остро, будто держит меня за горло.

– А ты понимаешь, что, пока мы не будем намеренно убивать невинных людей, твой отец будет?

Я отшатываюсь настолько, чтобы видеть его лицо.

– Тристан. – Это Аннетт. – Ты нужен Сэмюэлу в оперативном штабе.

Он не переводит на нее взгляда.

– Это срочно, – говорит она. – Что-то насчет трубопровода.

Он наконец делает шаг назад, потом как будто без слов спрашивает, комфортно ли мне остаться одной.

Я киваю, потому что мне нужно поговорить с Аннетт наедине.

– Что ж, – бормочет Аннетт, когда он покидает кухню, – судя по всему, вы поладили.

Я выдыхаю, потому что слишком долго держалась на вдохе.

– Это не то, что ты думаешь.

В ее руке стакан, на четверть заполненный коричневой жидкостью. Она подносит его к губам и выпивает все до капли, прежде чем позволить вежливой маске сползти с ее лица.

– Ты уходишь завтра, – говорит она, понизив голос.

– Завтра? – Почему у меня ощущение, что она ударила меня в лицо?

– Мой знакомый пограничник будет готов. Встретимся на рассвете за конюшнями Тристана. – Аннетт делает паузу, потом наклоняется ко мне. – А если посмеешь меня предать, я сделаю все, что в моих силах, чтобы ты начала мечтать о смерти.