Дружеская интрижка

11

Лондон — это просто крысы небес и живые статуи

Ава

Я не стала ждать, пока Финн придет и скажет, какой напиток он хочет, а просто сделала ему холодный латте, решив, что сойдет. Он заходит в кафе ровно в три, и мне интересно, не торчал ли он все это время снаружи. Он светится от возбуждения — глаза горят, улыбка шире обычного, руки беспокойно шевелятся в карманах. Можно подумать, я веду его в Диснейленд.

Я протягиваю ему стакан, и он, кажется, становится еще счастливее.

— Это мне? Бесплатно?

— Я открыла тебе счет, — сухо отвечаю я, прежде чем объяснить Матео, как все устроено, и направиться к выходу. Финн придерживает дверь, и я выхожу на улицу, щурясь от света.

— Ну, каков план? — спрашивает он у меня за спиной.

Я оборачиваюсь и прикрываю глаза ладонью, чтобы разглядеть его.

— У меня есть только час, потом мне нужно тебя бросить. Но ты мне доверяешь?

— Абсолютно. — Я ищу в его словах сарказм, но это чистое, безоговорочное согласие.

— Тогда следуй за мной, — отвечаю я и собираюсь шагнуть с тротуара.

В тот же миг его рука в льняном рукаве резко преграждает мне путь — за миллисекунду до того, как мимо проносится мотоцикл.

— Если ты так обычно перемещаешься, я передумал, — он резко выдыхает, оглядывая меня с ног до головы, чтобы убедиться, что я цела.

— Спасибо, — бормочу я, пока мы ждем зеленого света, и адреналин стучит в висках. На этот раз мы переходим дорогу без неожиданных мотоциклов и смертельных рисков. — Но не надо было меня спасать. Вообще-то, я намеренно шагнула под колеса. Просто очень, очень не хотела проводить с тобой время сегодня.

— Есть и менее грязные способы. Ты бы только испачкала кровью мою любимую рубашку. — Я бросаю взгляд на упомянутую рубашку. Она цвета шалфея, с одним лишним расстегнутым пуговицей у горла (на мой вкус). Он замечает, что я смотрю на его грудь, и расплывается в улыбке, принимая мое отвращение за что-то другое. Я резко отвожу глаза, но уже поздно. Он переходит улицу передо мной, идя спиной вперед, чтобы мы не столкнулись. — Она под цвет моим глазам.

Я хмурюсь.

— Но у тебя карие глаза.

— Не говори, что ты уже заглядывала мне в глаза, подружка. Это деловые отношения, помнишь?

Я вздыхаю так, как будто это мой последний вздох. Даже думать не хочу о том, что между мной и этим ходячим, говорящим (о боже, так много говорящим) раздражителем может быть что-то еще.

Лето еще не наступило, но неба сегодня больше, чем облаков, и я наконец достаю солнечные очки. Ровно по расписанию к остановке подъезжает красный автобус, и Финн послушно следует за мной на верхний этаж.

— Куда мы едем? — спрашивает он, когда мы устраиваемся на передних сиденьях.

«Съездить на экскурсию по Лондону» было одним из первых пунктов в его списке.

— Я не собираюсь платить за официальный тур, — отвечаю я. — У нас есть автобусы и ноги.

— Ты полностью захватила мой список, — без особого энтузиазма говорит он, наблюдая, как Флит-стрит медленно проплывает за окном. — Честно говоря, я представлял этот пункт немного иначе.

— Я сижу с тобой в передней части автобуса, что противоречит моим личным принципам. Минимум, что ты можешь сделать, — это сказать «спасибо».

— Спасибо, — он отвечает слащавой улыбкой, которую я отражаю с удвоенной энергией.

— Считай это частной экскурсией. Я расскажу тебе все свои интересные факты.

Успокоенный, он наклоняется вперед. Если бы не стекло, он бы прижался к нему лицом.

— Ладно. Но только если это будут самые интересные факты.

Мы проезжаем мимо Tesco Express, где были на днях, но мой лимит фактов уже исчерпан — я потратила его на историю про статую дракона.

— Э-э...Флит-стрит существует со времен Римской империи.

— Недостаточно интересно. — Он качает головой, но все же достаточно увлечен, чтобы сделать фото через окно. — Я здесь никогда не был. Давай что-нибудь драматичное.

Я оглядываюсь и указываю налево.

— Однажды я споткнулась там о сыпучую тротуарную плитку и пережила самое медленное и унизительное падение в истории человечества.

— Травмы?

— Только моральные.

— Сочувствую.

— Врешь. — Поправляю хвост и спрашиваю: — Ты правда никогда тут не бывал?

— Если честно, я ужасно не люблю туристические штуки. Поэтому, — он размахивает телефоном, — список желаний.

Пока автобус медленно движется по Стрэнду, я делюсь с Финном случайными фактами из своей жизни, показывая на все, что вспомню.

— Пару лет назад я смотрела там «Мамму Mia!» с родителями и братом, и мама плакала во время «Dancing Queen».

— Это трогательная песня.

Он пожимает плечами.

— А еще я сильно напилась на свидании в одном коктейль-баре вон там, — указываю на переулок, — и ушла с мужиком по имени Гарольд.

Он резко поворачивается ко мне, и один непослушный локон падает ему на лоб.

— Гарольд? Он что, сбежал из дома престарелых?

— У него была вечеринка по случаю выхода на пенсию, — парирую я. — Боже, ты бы видел, как он двигал бедрами. Наверное, в шестидесятые он сводил женщин с ума.

— Любопытно. Это твой обычный тип? Старички?

— Переживаешь, что не подходишь?

— Ну, если единственная причина, по которой ты меня отвергнешь, — это то, что я еще не на пенсии, то я справлюсь. — Он делает глоток кофе, не отрывая от меня глаз.

— Мне нравится, что ты думаешь, будто это единственная причина, — говорю я, отводя взгляд к лобовому стеклу, и тут замечаю, где мы.

— Черт, нам нужно выходить. — Я вскакиваю и без зазрения совести пару раз подряд нажимаю кнопку остановки, мысленно извиняясь перед водителем. К счастью, он, видимо, в хорошем настроении, потому что открывает двери сразу после того, как закрыл их для предыдущих пассажиров, и мы вываливаемся на тротуар.

Переходя дорогу, Финн игриво возвращается к нашему разговору.

— Если не пенсия, то почему бы ты меня отвергла? Ударь по моему самолюбию, пожалуйста. Я это обожаю. — Он чуть не сталкивается с прохожим, извиняясь раз восемь больше, чем нужно.

Не думаю, что ему нужно знать всю правду.

— Потому что, — делаю жест в его сторону, — ты физически неспособен пройти и метра, не ввязавшись с кем-нибудь в оживленную беседу.

— Ты думаешь, я увлекательный? — Он смотрит на меня с такой сияющей улыбкой, что мне хочется прищуриться.

— Не знаю, заметил ли ты, но мой уровень энтузиазма обычно ниже твоего.

— А я-то думал, твой невозмутимый тон и каменное лицо — это просто маска.

— Ты — воплощение жизнерадостности.

Блеск в его глазах создает впечатление, что он вечно находится в трех секундах от того, чтобы либо выдать секрет, либо запеть.

— Возможно, тебя удивит, но меня уже не в первый раз называют «живчиком». — Его руки болтаются при ходьбе, будто стремятся ощутить как можно больше окружающего мира. — Еще часто говорят «энергичный». Иногда «оживленный». — Его отвлекает красная телефонная будка, и он указывает на нее с надеждой. — Может, зайти?

— Конечно, — поддерживаю я. — Если тебе хочется подхватить все болезни, которые только есть в этом городе, вдыхая аромат застоявшейся мочи, тогда да, заходи в будку, Финн.

— Если бы моча была свежая, я бы зашел, — понижает голос он, проходя мимо (к счастью, не открывая дверь и не выпуская наружу все ужасы внутри). — А что говорят о тебе?

— Что я людоедка, наверное?

— А я всегда любил Шрека, — рассеянно замечает он.

Прежде чем я успеваю переварить его слова, мы оказываемся на месте.

«Забраться на львов на Трафальгарской площади» было в списке Финна, и я решила, что сегодня у нас как раз хватит на это времени перед моим уходом.

— Львы. К твоим услугам.

Мы пробираемся сквозь толпы туристов к четырем бронзовым львам, возлежащим на массивных каменных постаментах в нескольких метрах от земли.

— У меня для тебя еще один забавный факт, — говорю я, и Финн снова обращает на меня внимание. — По легенде, эти львы проснутся, когда Биг Бен пробьет тринадцать раз.

— Вот это уже похоже на забавные факты, — он указывает на льва ближе к нам, где двое детей позируют для фото, а их мама стоит с коляской.

Пока мы ждем, пока они закончат, я вспоминаю фотографию, где мы с Максом в детстве сидим на этих львах: он вот-вот упадет, а я изо всех сил стараюсь его удержать. Это было в те беззаботные летние каникулы, когда, едва открыв глаза, чувствуешь, как перед тобой раскрывается целый мир, наполненный солнцем, теплом и волшебством. Тогда счастье казалось чем-то само собой разумеющимся.

Смех детей вырывает меня из воспоминаний: они визжат на высоких нотах по-французски, пытаясь слезть со льва. Старшая сестра легко соскальзывает и бежит к матери, а младший мальчик замирает, не зная, куда поставить руки и ноги, осознав, как высоко он забрался. Прежде чем его мать замечает его затруднение, Финн подходит к нему.

— Tu veux un coup de main?¹² — мягко спрашивает он, предлагая руку и плечо в качестве опоры.

Когда мальчик возвращается к семье, я спрашиваю:

— Сколько языков ты знаешь?

— Несколько, — уклончиво отвечает он, направляясь к задней части льва. Но, словно почувствовав моё недовольство его ответом, оборачивается и продолжает: — Обычно говорю «четыре». Но точно не знаю. Отец говорил со мной по-гречески, датский был одним из первых языков, но я не уверен, сколько помню. Потом я жил во франкоязычных странах, а остальные языки как-то подхватывал за годы — в основном из школьной программы, но не знаю, считать ли их. Некоторые до сих пор где-то в голове и иногда вылезают. Особенно когда пьян. В пьяном состоянии я говорю на десяти языках.

Я обдумываю это. Не могу представить, как можно знать столько языков отрывками, что даже не помнишь точное количество.

Он подходит ко льву сзади, использует хвост как опору и взбирается с неожиданной грацией для человека, карабкающегося на гигантскую бронзовую статую. Устроившись, он сидит, болтая ногами, и смотрит на Трафальгарскую площадь, где люди толпятся у фонтанов.

— Ты же понимаешь, что ведешь себя как ребенок? — кричу я ему.

— У мужчин две главные страсти в жизни: копать ямы и залезать на вещи. Не отнимай у меня это.

Я подхожу ближе.

— Ну и как ощущения?

— По-королевски, — отвечает он, свысока кивая, затем грациозно сползает. — Стояло ли это места в списке желаний?

— Абсолютно. — Он поправляет рукава и отряхивает брюки, будто не взбирался только что на статую. — Ты тоже залезешь?

— Хорошая шутка.

Я отхожу, и лев тут же оккупирует семья, терпеливо ждавшая нашей ухода. Финн пожимает плечами, и мы идем через площадь, где наглые голуби пролетают опасно близко к головам, затем садимся на каменный бортик фонтана. Не хотелось бы знать, что плавает в этой воде, но Финн храбро (или глупо) опускает в неё руку.

Его взгляд приковывает мать с сыном, проходящие мимо в приступе смеха.

— Ты близок с матерью?

— Стараюсь. Но мы живём на разных континентах, и созвониться или встретиться сложно. Она вечно занята. — Он отводит взгляд и добавляет: — Всегда была.

— Тебя это беспокоит? — осторожно спрашиваю я.

— Я привык. — Он моргает, словно удивлён собственным словам, и начинает трясти ногой.

— А отец?

— С ним тоже не получается общаться так часто, как хотелось бы. Он тоже вечно занят. Продал свою первую компанию, теперь высокопоставленный чиновник в организации по устойчивым технологиям. — Он говорит об отце быстро, будто пытается что-то доказать. — Оба родителя посвятили себя карьере. Думаю, это здорово, когда у родителей есть своя жизнь, а не только дети.

— Да.

Не знаю, зачем лгу, но кажется, он ждёт именно этого.

Я отчётливо помню, как отец заходил ночью в нашу с Максом комнату после 12-часовой смены в больнице, откидывал волосы с моего лица и шептал, что скучал. Или как годы спустя, когда я училась в университете, он звонил по FaceTime посреди моего киномарафона с Джози, просто чтобы рассказать о группе, которая мне понравится. Он всегда находил время.

— Я начал искать новую работу на конец контракта. Есть вариант в Сан-Франциско. Если возьмут, смогу видеться с отцом чаще.

— Это было бы здорово.

Хотя я не уверена. Я почти не знаю Финна, но чувствую, что нужно отвечать осторожно. Кажется, это правильные слова — его лицо освещается.

— Он классный. Мы скорее друзья, чем отец и сын. Ему просто плевать. — Он наклоняет голову, и солнце высвечивает рыжие пряди в его волосах. — Немного как ты.

Кажется, это комплимент, но что-то в этом режет слух. Обе его ноги теперь подрагивают, и я встаю, зная, что он последует за мной и немного успокоится на ходу.

— Ты не похож на него? — Чем больше я спрашиваю, тем меньше вопросов остаётся у него.

Он глубоко вдыхает и медленно выдыхает.

— В образе жизни — да. Но когда он уехал, то нашёл себя. То, чем должен был заниматься. — Мне слышится неозвученное: «И это было вдали от меня». — Я тоже хочу найти то, что по-настоящему моё.

— Поэтому ты так много переезжаешь. Ищешь.

— Наверное. — Он бросает мне виноватую улыбку, пока мы обходим фонтан.

Этот человек — загадка. Я ожидала открытой книги, но некоторые страницы он не хочет показывать. Может, даже сам их не читал.

— Надеюсь, ты найдёшь то, что ищешь. — Моя искренность удивляет даже меня, и я спешу разрядить обстановку. — Потому что тогда ты наконец оставишь меня в покое.

Он смеётся, и этот звук отзывается где-то глубоко внутри. Но тут на пути возникает шумная группа детей в ярко-оранжевом, и мы сворачиваем к каменным ступеням.

— Я исчезну раньше, чем ты заметишь, и останется лишь огромная дыра в твоём сердце.

— Чтобы до него добраться, тебе понадобится военная стратегия. Но попробуй.

На вершине лестницы нас встречают уличные артисты: живая статуя, художник, рисующий мелом на плитке, и парящий Йода, который всегда меня пугал.

— Это самое неприятное в Лондоне, — бросает Финн, оглядываясь на Йоду, чьи глаза провожают нас.

— Не привыкай слышать такое, — ворчу я, — но ты на самом деле прав.

Его рот от удивления буквально открывается, и я не могу сдержать смех, что, в свою очередь, снова вызывает у него такую улыбку, которую психиатры могли бы разливать по бутылкам как лекарство от сезонной депрессии. Я прохожу мимо, чтобы не видеть её.

Толпа у входа в Национальную галерею постепенно редеет, и мы присоединяемся к полукругу зрителей, наблюдающих за молодой уличной музыкантшей, исполняющей кавер на «I Wanna Dance with Somebody». Финн бросается вперёд, кидает купюру в открытый футляр от гитары и ставит нас прямо перед сценой. С другой стороны полукруга — та самая французская семья, и, поскольку публика здесь почти исключительно туристы, все вовлечены в происходящее. Слишком вовлечены.

— Даже не думай, — шипя предупреждаю я, когда Финн начинает покачивать плечами в такт. Он ничего не отвечает, только бросает в мою сторону этот опасный полуухмыляющийся взгляд. — Финн, клянусь, наша «дружба» висит на волоске.

Он делает крошечный шаг вперёд, в круг, и я шиплю:

— Ещё чуть-чуть — и я разорву наш договор, рассказав Джози про весь этот идиотский квест, в который влипла. Готова хоть тонну её жалости вытерпеть, лишь бы это прекратилось.

— Но ты не расскажешь, — говорит он, всё ещё глядя на музыкантшу, и в его голосе слышно самодовольство, — потому что знаешь: она права. Тебе нужно (осмелюсь даже сказать — хочется) выбираться чаще. А я — удобный, готовый, ограниченный по времени летний вариант.

Один из французских детей выходит вперёд и начинает танцевать — и этого достаточно. Финн одаривает меня ещё одной ухмылкой через плечо, и в следующий момент (что можно описать только как чистый ужас) он тоже шагает в центр круга.

И вот он, у входа в Национальную галерею, танцует.

Он, конечно, танцует плохо (надеюсь, он сам это понимает), но его безудержная энергия заразительна — ещё несколько человек присоединяются. А я застываю на месте, с макабрическим интересом наблюдая, как этот альтернативный Лондон разворачивается у меня перед глазами.

Финн подбадривает детей, орет слова песни с неприличным энтузиазмом и пускается в пляс с пожилым мужчиной на краю толпы. Мне хочется провалиться сквозь землю. Но когда мой потрясённый взгляд встречаются с его, он подмигивает — и я чувствую, как меня почти прорывает на улыбку. Остатки достоинства не позволяют ей появиться, и я беззвучно шевелю губами:

— Ненавижу это.

Он пожимает одним плечом:

— Я знаю.

Видимо, боги флешмобов решили подкинуть мне немного своего гипнотического дурмана, потому что на долю секунды я почти готова шагнуть вперёд и присоединиться. Неужели это было бы так ужасно?

Вдалеке мелькает Биг-Бен — и реальность накрывает меня. Разглядеть время на циферблате невозможно, так что я достаю телефон.

Чёрт.

Я выскальзываю из толпы и быстро пишу два сообщения:

Ава: О БОЖЕ, я реально худшая, прости-прости.

Ава: Буду через 10 минут.

Ловлю взгляд Финна, жестом показываю, что ухожу. Его улыбка меркнет, он пробирается сквозь толпу.

— Что случилось?

— Я совсем забыла про время и только сейчас поняла, что должна была уйти двадцать минут назад.

— А, ну да, конечно. — Он трясёт головой, будто выныривает из сна, и впервые за всё время говорит неуверенно: — Увидимся завтра?

— Ага, — бросаю я в ответ, уже направляясь к метро. Слишком тороплюсь, чтобы попрощаться как следует. Слишком боюсь потерять ещё секунду.