Дружеская интрижка

36

Вот что, наверное, погубило динозавров

Финн

Я встречаю Аву у станции метро «Южный Кенсингтон» в шесть тридцать. Ну, точнее, я прихожу в шесть тридцать, как и договаривались, а она появляется на восемь минут позже, но это даже лучше, чем я ожидал. Как только она возникает в поле зрения, мне приходится сглаживать выражение лица, чтобы она не заметила моей реакции.

Я трачу уйму сил, чтобы сохранять наши отношения платоническими. Часть меня, отчаянно пытающаяся забыть всё, что произошло между нами на прошлых выходных, постоянно воюет с той частью, которая прокручивает это снова и снова в самые неподходящие моменты.

Её волосы собраны в привычный хвост, а на ней одежда, из-за которой можно подумать, что она собирается в поход или на прогулку в горы. Но я уже знаю её достаточно хорошо, чтобы понимать: ничего подобного мы делать не будем. Она велела мне тоже надеть что-нибудь удобное, и я подчинился, хотя вряд ли вид меня в спортивных штанах заставляет её сердце трепетать так, как моё — при виде её в её.

Я притягиваю её к себе в объятия. Это, конечно, эгоистично, но и она расслабляется в моих руках. Когда я отпускаю её, её плечи снова напрягаются, будто она на взводе. Это едва заметно, но я вижу. Она ведёт себя так уже несколько дней, и я не могу понять почему.

— Что в рюкзаке? — Я киваю на огромный рюкзак за её спиной. Может, если отвлечь её, она почувствует себя спокойнее.

— Ты правда хочешь знать? — Она снимает рюкзак и, поставив его у стены, раскрывает, чтобы показать содержимое.

Я резко поднимаю голову.

— Прости, это моё нижнее бельё?

— Я попросила Жюльена стащить кое-что из твоей комнаты, когда он был у тебя на днях, пока ты не заметил. — Она ведёт себя поразительно развязно для человека, только что признавшегося в соучастии кражи нижнего белья.

— Это что, типа, фетиш? Я случайно не написал «секс-клуб» в списке?

— Нет, Финли, это не фетиш. Если ты обратишь внимание, он также стащил худи и футболку.

— Буду честен, это не успокоило меня.

Она затягивает шнурок и закрывает рюкзак, затем поднимает его и накидывает лямки мне на плечи, перекладывая ношу на меня. На её лице мелькает ухмылка, будто она считает, что ловко подсунула мне роль вьючного осла. На самом деле, я бы, наверное, понёс её саму, если бы она попросила.

Я напоминаю себе, что эти договорённости — к лучшему. Я не врал, когда говорил Аве, что быть её другом — моё любимое занятие. Мне нравится, какой я, когда рядом с ней, и я приму любую её версию, лишь бы мы могли проводить время вместе перед моим отъездом.

— Пойдём, — говорит она, и я следую за ней по тротуару. — Всё скоро прояснится. Ты ведь доверяешь мне, да?

— Ты знаешь мой ответ.

Её выражение лица игриво, пока мы идём по мощёным улицам, а я украдкой поглядываю на неё, стараясь запечатлеть как можно больше: как её хвост раскачивается при ходьбе, лёгкую вздёрнутость носа, как она то и дело натягивает рукава худи. Как раз когда я прихожу к выводу, что тот, кто придумал называть скулы «яблочками», наверняка вдохновлялся Авой, мы достигаем пункта назначения. Это величественное здание, которое я узнаю, с четырьмя колоннами, поддерживающими каменный фасад.

— Вот мы и здесь, — с торжественностью объявляет она. — Музей естественной истории.

Я вспоминаю свой список. «Увидеть динозавров». Она улыбается, всё её лицо светится надеждой, а я всматриваюсь во вход.

— Он сегодня открыт допоздна?

— Лучше, — она подводит меня к табличке у двери, на которой написано «Ночь в музее». Она изучает мою реакцию. — Это мероприятие, которое они иногда проводят: гостей приглашают поесть, выпить в музее до поздней ночи, а потом спать в главном зале под огромным скелетом динозавра. Подруга Джози и Алины, Сейдж, смогла достать нам билеты. Я подумала, тебе понравится. Особенно после твоей тяжёлой недели.

Не знаю почему, но в горле у меня встаёт ком, и я не могу говорить. Её глаза мечутся между моими, и чем дольше я молчу, тем больше угасает радость на её лице.

Она спешно добавляет.

— Но если тебе не интересно, мы можем просто зайти, посмотреть на окаменелости и уйти через час, это тоже нормально.

— Ава, нет, — я хватаю её за руку, и ком наконец рассасывается. — Это идеально. Какого чёрта?

Облегчение возвращается в её взгляд, и я позволяю её улыбке просочиться в меня.

— Пойдём проверим, есть ли наши имена в списке гостей. Если нет, это будет крайне неловко.

Сейдж не подвела: нас пропускают без лишних вопросов, и я наконец узнаю, что ещё лежит в рюкзаке. Ава всё продумала: там два спальника (оказывается, Алина — заядлая туристка), миниатюрные туалетные принадлежности и надувные подушки. Мы оставляем рюкзак в подсобке вместе с вещами остальных, чтобы не таскать его по музею.

— Ты сможешь взять подушку с собой в самолёт, — говорит она, когда мы возвращаемся в главный зал.

Я стараюсь не думать о переезде. Всё складывается быстрее, чем я успеваю осознать. Мне не нужно ждать визу, как раньше (спасибо за американский паспорт, пап), и в первую неделю у меня запланированы просмотры квартир. Перспектива начать с нуля вызывает привычное волнение, но я знаю, что попрощаться с этой частью жизни будет сложнее, чем обычно. Однако сейчас я здесь.

Мы проводим вечер, исследуя экспонаты: я показываю Аве понравившиеся окаменелости, а она делает вид, что ей интересно. В одной из галерей мы встречаем Сейдж, и я засыпаю её вопросами о бронированных динозаврах, пока Ава смотрит на нас, будто мы говорим на другом языке. Около восьми подают ужин, затем открывается бар, и я слегка одержим мыслью, что люди напиваются в Музее естественной истории. Точно чего хотели бы динозавры.

В конце научного шоу, пока я заваливаю палеонтолога десятками вопросов, Ава отходит и несколько минут проводит в телефоне, лихорадочно печатая, временами поднося кончики пальцев ко рту, будто вытягивая оттуда нужные слова. Когда я ловлю её взгляд и беззвучно спрашиваю: «Ты в порядке?», она улыбается и кивает, но я вижу, что это неискренне. Её настоящая улыбка заставляет мой живот ёкнуть — эта же скручивает его.

Она возвращается к группе с той же фальшивой улыбкой, делает вид, что слушает, и демонстративно игнорирует все мои обеспокоенные взгляды. Потом мы снова идём в галереи, на этот раз медленнее, разглядывая экспонаты, которые пропустили в первый раз. Чем дольше мы бродим, тем больше сдвигаются брови Авы, и я понимаю, что её мысли уже не со мной.

Может, ей просто нужно побыть одной. Мы молчим какое-то время, и я неохотно позволяю ей отдалиться, пока мы идём.

— Эй, посмотри. Сфотографируй это своему брату, — наконец говорю я, указывая на табличку «Максакализавр: зауропод, травоядный». — Ты знала, что есть динозавр по имени Авацератопс? Может, я предложу им поместить их окаменелости рядом в честь вас двоих.

Шутка так себе, но её глаза наполняются слезами, что кажется несоразмерной реакцией. Если я и знаю что-то об Аве, так это то, что она не плакса. Я встаю перед ней.

— Что случилось?

— Ничего, — она отвечает мгновенно, и я ей не верю. Моя рука опускается к её запястью, и я увожу её в угол галереи, где никого нет.

— Ава, пожалуйста. Что на самом деле происходит? Тебя что-то тревожит.

Она сползает по стене на пол, а я сажусь напротив, стараясь дать ей пространство. Несколько минут мы слушаем тихий гул голосов в другом конце зала, вытянув ноги так, что наши ступни почти соприкасаются.

Она морщит нос, размышляя, а я задерживаю дыхание, ожидая её ответа.

— Помнишь, я давно говорила, что у Макса несколько лет назад был рак? — Она тяжело выдыхает. — Он снова болен. Подтвердили только сегодня.

В галерею заходят ещё несколько человек — кто-то внимательно изучает таблички, кто-то пьяно хихикает над забавными именами, но к нам они не подходят.

— Как ты себя чувствуешь?

Я задаю вопрос, но её эмоции написаны на всём теле: груз печали тянет плечи вниз, тревога скручивает губы, а в глазах — что-то ещё. Вина?

Она хмурится, будто вопрос глупый, и теребит оторванную нитку на брюках.

— Это выбило меня. Потому что он казался в порядке, понимаешь? И снова будет. — Она решительно кивает. — Должен быть. Но это вернуло воспоминания, которые я так долго пыталась подавить. В прошлый раз мне потребовалось много времени, чтобы выбраться из этого состояния, а теперь я чувствую, как снова туда скатываюсь. — Она вздыхает. — Это никогда не было справедливо: я здорова, а он — нет. Иногда кажется, будто… будто всё, что случилось с ним, могло случиться со мной, если бы хоть что-то пошло иначе. Как будто, может быть, это должна была быть я.

Пытаясь игнорировать, как разрывается моё сердце от её слов, я пересаживаюсь ближе, надеясь, что моя близость исцеляет её так же, как её — меня.

— Ты не можешь так думать.

Она не отвечает, только продолжает дёргать нитку.

— Это, наверное, был шок, — тихо говорю я.

— В прошлый раз — да. Тогда было сложно даже осознать происходящее. Мы просто жили день за днём. Иногда я думаю, было бы менее страшно, если бы это был более распространённый тип рака — тогда я бы знала больше людей, которые его пережили. Но, в конце концов, не бывает «хорошего» вида рака. Это всегда ужасно, кто бы ты ни был и как бы он ни проявлялся.

Она смотрит прямо перед собой, дышит поверхностно, ногти впиваются в ладонь. Я беру её руку, осторожно разжимаю пальцы, напоминая, что она не одна, что я здесь.

— Я не могу объяснить, каково это — наблюдать за ним тогда. Это странное, затяжное чувство горя. Как преждевременная скорбь. Оно выматывало. Постоянная борьба с «а что, если». Что, если это не сработает? Что, если… — Слова застревают в воздухе, тяжёлые, мешающие видеть дальше. Я чувствую, как она напрягается. — Что, если это последняя его версия, которую я увижу?

— Эй. — Я сжимаю её руку. — Тебе не обязательно говорить, если не хочешь.

— Думаю… — Она смотрит на наши руки, будто только сейчас замечает, как её большой палец рисует круги на моей коже, и медленно произносит: — Я хочу.

Она придвигается ближе, прижимаясь ко мне боком, и я отчаянно надеюсь, что хотя бы так смогу впитать часть её печали.

— В прошлый раз он хорошо реагировал на лечение и шёл на поправку. Сначала была химиотерапия, которая уничтожила большую часть опухоли, потом должна была быть операция — её называют «сохраняющей конечность». Когда первый шок прошёл и мы поняли, что ему лучше, казалось, что дела налаживаются. Макс отточил мастерство ужасных шуток. Наши родители никогда не смеялись, но… это был его способ справляться.

На мгновение она улыбается, почти ностальгически, а затем её лицо искажает печаль, превращая в что-то неузнаваемое.

— Он восстанавливался после лечения, ждал операции, когда вдруг стало хуже. Потому что у химиотерапии есть обратная сторона: она убивает плохие клетки, но и хорошие тоже. И когда у Макса не осталось достаточно сил бороться с инфекцией, он оказался в реанимации на ИВЛ ²⁴с тяжёлым сепсисом²⁵. Он казался таким… недосягаемым. — Её голос дрожит на последнем слове. — Я бросила университет незадолго до того, как он заразился. Я и так часто ездила домой, но поняла, что должна быть с семьёй. Даже Джози не объяснила тогда, зачем уезжаю. Думала, если не буду говорить об этом, значит, этого нет. Отдалилась от немногих друзей, которых успела завести. Если бы не Джози, которая засыпала меня сообщениями, мы бы не сохранили дружбу.

— Мы с родителями жили в гостинице рядом с больницей, и каждую ночь я лежала в кровати, умоляя вселенную, размышляя, какую сделку могу заключить, чтобы Макс поправился. Потом начала бояться, что самим фактом мыслей об этих ужасных «а что, если» я выпускаю в мир негатив и невольно материализую их. Поэтому изо всех сил старалась подавить страх.

— Иногда я просыпалась с мокрым лицом, вытирала слёзы и шла к родителям, становясь тем, кто не плачет — потому что им и так было тяжело. Не представляю, каково это — видеть, как твой ребёнок угасает, и знать, что ты бессилен.

— Он твой брат, Ава, — говорю я, стирая слезу с её щеки. — Ты тоже имела право горевать.

Она пожимает плечами, и я понимаю: в Аве мне не нравится мало что, но я ненавижу, как она отмахивается от своих чувств.

— Однажды ночью нам позвонили из больницы. Посреди ночи звонят только по одной причине, поэтому мы сразу поехали. И он был таким… маленьким. Хрупким. Совсем не похожим на себя.

— Наверное, это было просто игрой воображения, но я поклялась бы, что почувствовала момент, когда он начал уходить. Как будто дёрнули за верёвку, будто он сорвался с обрыва. Потом раздался этот ужасный звук монитора, вбежали врачи, и я поняла, что была права. Поняла, потому что почувствовала, будто моё собственное сердце разорвалось. Как будто он, падая, схватился за него и унёс кусок с собой.

— Когда нас вывели из палаты, я молилась всем богам, в которых не верила. Что я должна пообещать, чтобы он остался? Я сделаю что угодно. Возьми что хочешь у меня, возьми меня вместо него, только верни его.

Слёзы текут по её лицу, а она продолжает смотреть в пустоту. Я смахиваю влагу с собственных глаз.

— Он шутил, что минуты, когда я была в мире без него, были самыми одинокими в моей жизни. Но это неправда. Самым одиноким был тот вечер в реанимации. Осознание, что он по ту сторону. Во тьме.

Она всхлипывает, делает паузу.

— Потом его сердце завелось снова, и он вернулся. Безрассудный и упрямый до конца. Но я никогда не забуду то чувство. Оно живёт и дышит вместе с ним.

Она поднимает наши сплетённые руки к лицу, вытирая новые слёзы.

— Какое-то время он балансировал на грани. Долго восстанавливался. Это сильно подкосило его, а ведь ещё предстояла операция, реабилитация, физиотерапия. Но в конце концов он поправился. И я всегда чувствовала, что не имею права грустить — ведь он выздоровел. Потому что вернулся.

— Ты имеешь право, — говорю я. — Ты месяцами жила в тревоге и ужасе, потом случилось худшее, а тебе пришлось снова пройти через этот страх, пока он выздоравливал. Это не могло не повлиять на человека. Особенно такого близкого, как вы с Максом.

— Многим не так везёт. Мы получили его обратно.

— Твоей семье повезло с тобой, — настаиваю я.

Она игнорирует меня, но я готова повторять это снова и снова, пока она не поверит.

— Если я это вижу, они тоже. Ты так стараешься сдерживать эмоции, но чувствуешь так сильно за тех, кого любишь. Удивительно, как они не рушатся под этим грузом.

— Не думаю, что это важно. Если бы спасти кого-то было так просто — послать в мир любовь и мольбы, полные слёз, — никто бы не умирал. — Она с трудом сглатывает и продолжает: — Поэтому, хотя я понимала, что его вернули к жизни медицина и чистая случайность, на тот малейший шанс, что это не так, я не могла рискнуть. Я сделала свою жизнь тихой и незаметной, надеясь, что вселенная не обратит на меня внимания и не вспомнит, что я ей что-то должна. Но постепенно я начала впускать в себя счастье. Начала думать, что можно расслабиться. А теперь вот… Это случилось снова. — Она стискивает зубы и бормочет: — И я ненавижу, что боюсь и переживаю, когда через всё это проходит Макс. Мне стыдно за это.

Её грудь тяжело вздымается, когда она замолкает, а моё сердце сжимается при этом взгляде.

— Эти чувства не исключают друг друга. Ты можешь грустить и за себя, и за него.

Она несколько раз моргает и говорит.

— Возможно.

Теперь между её слезами достаточно времени, чтобы они успевали высыхать на щеках.

— Не «возможно». Ты имеешь право чувствовать, Ава. Я не терапевт, но уверен, они бы сказали то же самое. — Я провожу большим пальцем по нежной коже её запястья, надеясь, что она не отпрянет от того, что я сейчас предложу. — Я не могу указывать тебе, но если тебе помогло рассказать мне всё это, то, возможно, ещё больше поможет разговор с профессионалом. С кем-то, кто точно не скажет ничего лишнего.

Она поворачивает голову, впервые с начала разговора глядя прямо на меня, и от этого взгляда моё сердце разбивается на тысячу осколков.

— Ты никогда не говоришь лишнего. Не знаю, как тебе это удаётся. Словно ты живёшь у меня в голове.

«Словно ты живёшь в моей», — хочу сказать я.

Но не говорю. Вместо этого позволяю ей положить голову мне на плечо и просто дышать.

Не знаю, сколько времени мы так сидим. С каждой минутой я вижу, как часть её тяжести уходит, словно серый дым, рассеиваясь, пока её голова не становится достаточно лёгкой, чтобы подняться с моего плеча. Она смотрит на меня, её голос хриплый.

— Скажи честно, как сильно у меня заплаканы глаза?

Она пытается вернуть ощущение нормальности, и я поддерживаю её.

— Всё в порядке, если просто… — я осторожно прикрываю её глаза ладонью, — …их спрятать.

Даже её ослабленный смех наполняет мою грудь теплом.

— Я рада, что рассказала тебе всё это, — говорит она. — Думала, что смогу молчать, но поняла: не хочу, чтобы ты уехал, не зная, что происходит.

— Спасибо, что доверилась мне. Мне правда жаль, что я не смогу быть рядом и помочь. Сейчас тебе как раз нужны люди, которые… — я проглатываю слово и продолжаю, — …которые о тебе заботятся.

Она кивает, и я готов на всё, лишь бы забрать её болезненные воспоминания и растоптать страхи, что терзают её, но знаю — это не в моей власти.

— В этот раз рядом будет Джози. Я не останусь одна.

— Она тебя поддержит.

— Да. И, может, будет легче, чем в прошлый раз. Я уже через это проходила, знаю, чего ждать. Думаю, справлюсь лучше. — Она вздыхает, когда кто-то кричит своему другу через весь зал. — Чёрт, этот вечер должен был быть весёлым. Прости за слёзы.

— Ава. — Я убираю прядь волос с её щеки, где её высохшие слёзы склеили кожу. — Никогда не извиняйся за это.

— Ладно. — Она бросает взгляд на дверь. — Пойдём, осмотрим ещё что-нибудь. Спать под динозаврами выпадает только один раз.

— Финн, — голос Авы доносится с пола рядом со мной, шёпотом, рассчитанным на сцене. Я поворачиваюсь в спальнике к ней. — Как думаешь, кто-нибудь попытается заняться сексом под Диппи-диплодоком?

Вокруг все перешёптываются и тихо смеются, раскладывая спальные мешки, и это больше похоже на ночёвку в начальной школе. Но над нами возвышается скелет динозавра, отбрасывающий забавные тени на лицо Авы — её глаза всё ещё немного припухли.

— Ну, как говорится, Ава, нет афродизиака сильнее, чем окаменелости зауроподов.

— Ты мне это рассказываешь. — Она вытягивает ногу в спальнике, пытаясь задеть меня, но я уворачиваюсь. — Но на тебе серые спортивные штаны. А все знают: мужчины надевают серые штаны, когда хотят «кого-то».

Я фыркаю и зарываюсь глубже в спальник, затягивая шнур, чтобы капюшон закрыл всё, кроме глаз и носа.

— Никаких шалостей с моей стороны.

— Шалостей? Да твоё «никаких шалостей» — уже шалость! — Она тянется ко мне, ослабляя шнур капюшона, и случайное прикосновение её пальцев к моей коже остаётся со мной даже после того, как она снова устраивается на своём мате. Некоторое время слышны только шорохи, пока она ворочается. Наконец, с стоном: — Просто чтобы ты знал — мне дискомфортно до невозможности.

— Могу быть большой ложкой, если поможет? — я смотрю на неё как раз вовремя, чтобы увидеть, как она закатывает глаза, едва заметное в полумраке.

— Мы оба знаем, что ты будешь маленькой.

Я откидываюсь на подушку, глядя на сводчатый потолок.

— Спокойной ночи, Ава.

— Спокойной ночи, Финн.

— И спокойной ночи, Диппи.

Она смеётся и шепчет.

— Спокойной ночи, Диппи.

Это последнее, что я слышу перед сном.

Во сне я думаю: а знали ли динозавры, что их ждёт, когда тот астероид нёсся к ним, не оставляя шансов?

Может, знали. Может, они его ждали.