Дружеская интрижка

35

Целебная сила пиццы

Ава

— Что значит, он уезжает? — Джози размахивает корочками от пиццы, рассыпая крошки повсюду.

— Может, хватит их мять? Я думала, у нас молчаливое соглашение, что твои корочки достаются мне.

Il Pulcinella, кажется, защищён магией, потому что мне уже лучше от одного того, что я здесь.

Она пододвигает ко мне тарелку, затем хватает стакан и с шумом потягивает коктейль через соломинку. Когда я смахиваю её крошки на пол, она спрашивает:

— Ну? Должно быть, я ослышалась. Потому что мне показалось, будто ты сказала, что Финн переезжает в Сан-Франциско меньше чем через три недели.

Я беру кусочек корочки и макаю его в чесночное масло.

— Нет, ты всё правильно услышала. — Хруст. — Я всегда знала, что это случится, просто не была уверена, когда.

Впервые за долгое время я не понимаю, что у неё в голове, но вижу, что там бушует ураган. Она моргает раз, два, три, прежде чем снова заговорить.

— И тебя это совершенно не беспокоит?

Хруст.

— Нет. С учётом всей этой истории с Максом, время подходящее. У меня и так полно дел.

— Это ужасная новость, — вздыхает она, подпирая лицо рукой. Её выражение такое, будто её пытают, хотя она видела этого мужчину всего пару раз.

— Не знала, что он так сильно повлиял на твою жизнь.

— Я не про свою жизнь! — шипит она. Она барабанит пальцами по щеке, издавая те же звуки, что и когда не может дотянуться до чего-то на верхней полке. Для женщины, которая в жизни не теряла дар речи, эта неспособность подобрать слова кажется чем-то грандиозным. — Я про то, что тебе он явно нравится. Он знает, что ты к нему чувствуешь?

— Я буду скучать, но со мной всё будет в порядке. — Я игнорирую большую часть её слов. Внутри у меня такое ощущение, будто моё сердце дергают за ниточки, и я не могу его контролировать.

Отъезд Финна — лучшее решение по многим причинам. Ему нужны новые возможности, новый опыт, новые связи, и я знаю: как бы мы ни притворялись, он хочет большего, чем я могу дать. И я знаю, что он никогда не попросит об этом, хотя заслуживает. Он найдёт это где-то ещё, а я останусь здесь, в своей маленькой, тихой жизни. И мы останемся друзьями, как и договорились.

— Ава, тебе правда нужно учиться выражать эмоции.

— Нет, не нужно. Нельзя выразить то, чего нет. — Каждый раз, когда я делилась чувствами, после оставалась пустота и боль. Если держать их взаперти, я в безопасности. У меня и так полно мыслей о Максе; последнее, что мне нужно — это пытаться разобраться в своих сложных чувствах к Финну.

Я ожидала, что сегодня он влетит в кофейню на своём невидимом потоке энергии и начнёт рассказывать про встречу с отцом, но он не пришёл. Для продуктивности это хорошо, но для ощущения, что наше время тает, — плохо. Он не из тех, чьё самолюбие страдает из-за «френдзоны», но всё же он мужчина.

— Мы попробуем выполнить весь его лондонский список перед отъездом. — Я хочу, чтобы его последние недели здесь были весёлыми. Хочу устроить ему хорошие проводы. Особенно теперь, когда Макс прямо попросил продолжать жить как обычно, пока нет новостей.

В конце концов она вздыхает, и в этом звучит капитуляция.

— Что осталось в списке?

Я начинаю зачитывать оставшиеся пункты с телефона, пока один из них не наводит меня на мысль.

— Эй, ты не могла бы связать меня с Сейдж?

Финн так и не написал. Он странный — оставляет уведомления о прочтении, так что я знаю: он видел мои сообщения, но пока не ответил. Я отвлеклась и пролила половину американо на руку, и клиент в ужасе отпрянул.

— Бывает, — равнодушно говорю я. Моя кожа баристы уже почти ничего не чувствует. Моя бесстрастность, кажется, пугает его ещё больше, и к тому моменту, как он уходит со свежим кофе и широко раскрытыми глазами, я уже открываю переписку с Финном. Два последних сообщения прочитаны, но без ответа.

Ава: Как прошло с отцом?

Ава: Ты зайдёшь в кофейню?

Ава пару месяцев назад сгорела бы со стыда от двойного сообщения, но нынешняя Ава хочет выжать максимум из этих недель. Обычно Финн отвечает ещё до того, как я успеваю проверить сообщение на ошибки, и я не понимаю, почему он молчит. Неужели он так сильно задет нашим разговором? Я думала, мы пришли к соглашению, когда прощались на крыше.

Макс до сих пор не получил результатов анализов, и мне бы не помешало отвлечься на кудрявого мужчину с миллионом паспортов. Потому что, даже если я могу механически работать и занимать себя делами, как только я оказываюсь дома одна, тревога просачивается в каждый уголок моего мозга, пока я не чувствую, что тону.

Я уже ухожу с работы, когда наконец приходит ответ от Финна. Но это самое безэмоциональное сообщение, которое я от него получала.

Финн: Сегодня не в настроении, работал из дома.

Я размышляю о его отсутствии в метро. Настолько глубоко, что пропускаю свою станцию. А когда поезд приезжает на конечную, я выхожу. У него меньше трёх недель — я не позволю ему просидеть всё это время в хандре.

Финн живёт в викторианском доме недалеко от спорткомплекса. Когда я нажимаю на звонок, в трубке раздаётся усталый голос.

— Алло?

— Привет. Это я.

Он встречает меня в дверях настороженно, выглядит совсем не так, как в прошлый раз. Если тогда он был безупречен, то сейчас — полная противоположность: щетина, растрёпанные волосы, просторная белая футболка и чёрные спортивные штаны. Но его магнетизм всё так же действует на меня, и я скрещиваю руки, чтобы не сделать чего-нибудь глупого — например, не потянуться к его лицу.

— Что ты здесь делаешь? — Его голос хриплый, будто он сегодня ещё не говорил вслух.

— Тоже рада тебя видеть. Ты странно отвечал, и я хотела убедиться, что тебя не похитили инопланетяне.

— Я не в духе, — говорит он, проводя пальцами по волосам. Его взгляд скользит по моему лицу, будто он собирает пазл. Вчера я плакала меньше, так что синяки под глазами не так заметны, но он снова видит, что что-то не так. Ему нужно быть менее проницательным — это сильно мешает притворяться, что всё в порядке.

Я прохожу мимо него в прихожую, и движение воздуха доносит его знакомый запах.

— На каком ты этаже?

Опираюсь на перила.

Он продолжает изучать моё лицо, и хотя его хмурость не исчезает, в конце концов он закрывает дверь и говорит.

— Иди за мной.

На втором этаже указывает на открытую дверь. Я захожу внутрь, и квартира совсем не такая, как я ожидала. Хромированная техника, серые стены, строгие линии — это не вяжется со зданием, в котором могло бы быть столько уюта. И уж точно не вяжется с таким ярким человеком, как Финн.

— Мой домовладелец, видимо, ненавидит радость, — тихо говорит он, будто читая мои мысли. — Хочешь что-нибудь выпить?

Мы идём в идеально чистую гостиную, с водой в стаканах, и он спрашивает.

— И что ты собиралась делать, если бы меня и правда похитили инопланетяне?

— Всё ещё не уверена, что этого не случилось. Пока не решено.

Я морщусь, когда сажусь на жёсткий кожаный диван, и жду, когда он заговорит. Но впервые в жизни этот мужчина молчит. Чёрт, может, инопланетяне и правда его забрали.

— Если ты не хочешь говорить, почему сидишь здесь днями, тогда начну я. В пятницу мы вычёркиваем пункт из твоего списка. Я приложила к этому огромные усилия и не собираюсь их тратить впустую. Это чистейший эгоизм.

— Ава, — говорит он мягко. — Я не в настроении.

Часть меня хочет накричать на него за то, что он тратит впустую то немногое время, что у нас осталось. Другая часть хочет обвинить его в том, что он зациклился на ерунде, когда в мире есть куда более серьёзные поводы для отчаяния, чем способность какой-то холодной и боящейся обязательств женщины измениться.

А может, мне просто хочется покричать, если уж на то пошло.

— Соберись. Будет весело. Хватит дуться из-за того, что тебя загнали во френдзону.

Кажется, это выводит его из оцепенения. Его глаза расширяются, когда он отвечает.

— Боже, да я не из-за этого. Я согласен, что сейчас так — правильно.

Он качает головой, и его кудри колышутся.

— Ты не загнала меня во френдзону. Это звучит так, будто быть просто твоим другом — это понижение. Как будто это не моё самое любимое амплуа.

Его слова вонзаются в моё сердце, словно ледоруб, пробивающий лёд, и мне приходится прочистить горло, чтобы хоть как-то справиться с этим.

— Тогда почему ты грустишь?

Секунды проходят, а он всё не отвечает, и мне начинает не хватать его обычной лёгкости.

— Ты вот так же чувствовал себя несколько месяцев назад, когда пытался растопить мою скованность? Не позавидуешь. Чёртовски утомительно.

Он резко выдыхает через нос. Кажется, это смех. Через паузу он тихо признается.

— Каждый раз, когда ты приоткрывалась, ты снова закрывалась. И всё, что я мог — это пытаться снова и снова. Как Сизиф, толкающий свой чёртов камень в гору.

— Зато какая тренировка, — уклончиво замечаю я, оценивая его позу. Тыкаю его в руку, твёрдую от мышц. — Наверное, поэтому ты теперь такой крепыш.

На этот раз он смеётся по-настоящему, и я понимаю, что он снова мой. Разворачиваюсь на диване, подгибая под себя ногу.

— В этой комнате место только для одного надрывного эмо. Скажи, почему ты не заходил в магазин позлить меня с прошлой недели?

Он плюхается на спинку дивана с гримасой и наконец начинает говорить. Слова выходят хрипло, будто царапают горло, когда он их выдавливает.

— Помнишь, я планировал этот день с отцом уже сто лет? Его ассистентка написала мне утром, сказала, что у него срочная встреча, и мы перенесли всё на вечер. После того как я ушёл от тебя, пришёл в его отель, как договаривались. И ждал. И ждал. Я знаю, он не любит, когда ему докучают, поэтому не хотел писать, но в конце концов написал.

Он поднимает глаза к потолку.

— Оказалось, он вообще забыл про перенос и уже гулял с какой-то женщиной. Я так и не понял, клиентка это или кто-то ещё. Неважно. Он просто забыл про меня.

Гнев ползёт по моей коже, когда я вижу, как отец Финна заставляет его чувствовать себя ничтожным.

— Он сказал, чтобы я присоединился к ним в баре, но когда я пришёл, он уже был навеселе. Я рассказал ему про новую работу, но… я никогда не умел его читать. Он отреагировал равнодушно. Может, даже раздражённо — из-за того, что я буду работать в той же компании.

С долгим выдохом он наклоняется вперёд, упираясь локтями в колени, и продолжает смотреть в пустоту.

— Я уже собирался позвонить маме, чтобы рассказать ей, но потом один из близнецов отвлёк её, и она попросила перенести. — Он щурится. — Так часто бывает.

— Финн… — всё, что я могу сказать, но вкладываю в это слово всю возможную жалость.

— Наверное, я просто расстроен, что ничего не сложилось, как я хотел.

Он поворачивает голову и выдаёт слабую улыбку без зубов, будто это неважно. Но это важно, и мне ненавистно видеть его таким подавленным.

— Ты же знаешь, что он тебя не заслуживает, да?

Я не планировала это говорить, но слова вырываются сами, разливаясь вокруг, как волны, бьющиеся о борт лодки.

— Он просто очень занят, — защищается он. — Ему сложно выкроить для меня время.

«Нет, не сложно», — думаю я. «Для тебя время найти проще простого».

— Ладно.

Я не могу заставить его возненавидеть отца, да и не хочу. Но я боюсь, что однажды до него дойдёт. Он увидит это отсутствие усилий — и оно разобьёт ему сердце. Но я понимаю: когда во что-то так отчаянно веришь, всё остальное просто перестаёт существовать.

— Мне жаль, что ты не смог провести с ним столько времени, сколько хотел. И мне жаль его — потому что он упустил шанс провести время с тобой.

Его глаза расширяются, и я смеюсь. На его лице появляется что-то близкое к настоящей улыбке.

— Я пользуюсь моментом, чтобы быть сентиментальной, потому что у тебя осталось всего несколько недель, чтобы издеваться надо мной за это.

Он изучает меня, положив руку на подушку между нами.

— Я вернусь, знаешь ли. Навестить.

Я не знаю, правда ли это. Вряд ли — если эта работа окажется идеальной для него, если он влюбится в Сан-Франциско, если найдёт кого-то, кто будет слушать его бесконечные факты и смех, похожий на распускающийся цветок. Но я не говорю этого. Вместо этого я отвечаю с той же фальшивой улыбкой, что и он.

— Я знаю.

Вселенная уже послала мне слишком много знаков, чтобы их игнорировать, но от этого не становится легче. В моей голове и так слишком много всего, и для нового места нет. Я не могу иметь всё. Я не заслуживаю всего.

— Мне пора, — говорю я, поднимаясь. — Я обещала Джози провести с ней вечер. Просто хотела убедиться, что ты ещё жив.

Мы идём к двери, и, как всегда, Финн открывает её для меня. И тут моё сердце немного разрывается, потому что до меня доходит: возможно, дело не только в вежливости. Возможно, всё его жизнь люди показывали ему, что он не стоит даже взгляда. Не стоит их времени.

Его можно забыть, ему можно изменять, можно отправить одного в школу на другом конце света — и единственный, кому он небезразличен, это он сам. И, возможно, подсознательно он надеется: если он будет помогать каждому незнакомцу и держать каждую дверь, кто-нибудь вспомнит о нём. Кто-нибудь оценит его — хотя бы на мгновение.

Я задерживаюсь в дверном проёме и ровным голосом говорю:

— Я рада, что знаю тебя, Финн. И рада, что с тобой всё в порядке.

Его горло содрогается, а глаза теплеют, становясь похожими на растопленный шоколад. Кажется, я вот-вот тоже растаю. Но затем его челюсть сжимается, и он резко притягивает меня к себе, обнимая так крепко, что, будь сейчас стихийное бедствие, мы бы устояли — сплетённые, как корни.

Одна его рука сжимает мою талию, а другая скользит к затылку; пальцы впиваются в волосы, прижимая моё лицо к его шее. Я тоже крепче обнимаю его и закрываю глаза, чтобы сосредоточиться на его устойчивости: стук сердца под грудью, поношенная ткань футболки, его успокаивающий запах.

Он не знает, что с тех пор, как Макс сообщил мне новости, мою голову заполнил дым. Что последние ночи я лежала без сна, пока мысли крутились, как муть, поднятая со дна реки — мутная, грязная, слишком быстрая, чтобы осесть. Но в его объятиях течение замедляется. Оно не останавливается, но и не тянет меня на дно. Возможно, я смогу перевести дыхание.

Когда мы наконец расходимся, я делаю вид, что он не оставил открытых ран на всём, к чему прикасался.