Дружеская интрижка

33

и вот вселенная ясно дает понять свое мнение

Ава

Яркий солнечный свет заливает мою комнату из-за штор, которые я вчера случайно не закрыла, и будит меня гораздо раньше, чем хотелось бы. Сердце бьется одновременно вяло и сверхзвуково, будто готовится к чему-то, о чем я пока не догадываюсь.

Хотя, скорее всего, это просто похмельная тревога. После десяти минут молчаливого созерцания потолка я прихожу к выводу, что мне срочно нужен чай.

Макс так плотно закутался в одеяло на раскладном диване, что я даже не могу понять, где у него голова. В детстве я часто просыпалась и видела его вот так спеленатым, поэтому делаю фото и отправляю маме. Она отвечает почти мгновенно:

Мама: Как мило, рада, что он отдыхает. Но разве ему не жарко под одеялом? И почему он на диване? Ему бы нормальный матрас. Ххх.

Я готова на что угодно ради этого парня, но позволить ему занять мой матрас — это уже перебор.

Ставлю чайник и, пока вода закипает, обдумываю вчерашние события. С Финном.

Финн, Финн, Финн.

Голова кружится, и вряд ли это из-за дешевого алкоголя нашего соседа.

Когда Финн вернулся из ванной, он сел на свое место на диване, а я устроилась между его коленями на полу — и ничего больше не произошло. Разве что он мог прошептать мне что-то дико неприличное на ухо, якобы наклоняясь за своим бокалом со стола, а я могла ответить тем, что привстала, опираясь на его бедра чуть выше необходимого. Но всю остальную ночь мы держали руки при себе. Когда мы прощались, обнялись на секунду — и это было до смешного целомудренно.

Чем он занят сейчас? Ждет ли моего сообщения, как я жду его? Что бы я вообще написала?

«Эй, дружище, спасибо за вчера, было весело. Вот только теперь, наверное, всю жизнь буду сравнивать рты всех мужчин с твоим, лол. Ладно, увидимся во вторник!»

На самом деле вчерашнее — лишь верхушка айсберга. Есть все, что происходило между нами последние месяцы, но есть и то, что еще не случилось. Например, его отъезд.

Какая-то эгоистичная часть моего мозга надеется, что он не получит ту работу в Сан-Франциско. Потому что что будет, если получит? А если нет? Сможем ли мы как-то это пережить?

Вдумчивый, внимательный Финн, говорящий мне вещи, от которых я начинаю верить, что, возможно, создана из магии. Вещи, которые заставляют думать, что в конце тоннеля есть свет, ради которого стоит бежать. Которые заставляют меня задуматься: а что, если впустить в свою жизнь солнце?

— Ты готовишь напитки или просто разбудила меня без причины? — хриплый голос доносится с дивана, и я понимаю, что чайник закипел уже давно.

— Прости, не хотела будить. — Достаю из шкафа вторую кружку и делаю нам обоим чай и кофе. — Ты обычно спишь, как мертвый.

Ставлю кружки на журнальный столик (мне — чай, Максу — кофе) и, опасаясь гнева Джози, подкладываю под обе подставки. Максу достается моя новая кружка с уроков гончарного дела.

Ему, наверное, жарко, но он лишь плотнее закутывается в одеяло, с трудом приподнимаясь на локте.

— В последнее время плохо сплю. Есть кое-какие мысли. — Заметив мое беспокойство, добавляет: — Мне выписали снотворное. Но вчера я знал, что буду пить, поэтому не взял его.

— Тебе стоит быть осторожнее с этим.

— Я осторожен, — в его голосе промелькивает легкое раздражение. — Поэтому и не смешиваю.

— Хочешь поговорить об этом?

Вспоминаю, как он радостно рассказывал мне вчера о своей работе. Это и меня взбодрило — напомнило, что мир все еще вращается и по-прежнему благосклонен к нему, как и должно быть. Теперь, трезво оценивая ситуацию, задаюсь вопросом: не была ли его радость слишком нервной, слишком нестабильной?

Вместо ответа Макс говорит:

— Давай что-нибудь поедим. — Как по заказу, его живот урчит, и он бормочет: — Кто, блять, принес самбуку? И зачем?

Джози моет посуду, Алина разбирает мусор, Макс вытирает разлитое, а я хожу с пакетом и собираю остатки вечеринки. К одиннадцати квартира сияет чистотой.

После кофе и яичницы с беконом я чувствую себя почти человеком. Непостижимым образом у Алины хватает сил на пробежку, и я одновременно завидую ей и боюсь за нее. Когда она возвращается, Джози уже собрана, и они уезжают к родителям Джози.

Через час мы с Максом валяемся на противоположных концах дивана под одним одеялом, включив ситком, на который никто из нас не смотрит, уткнувшись в телефоны и изредка фыркая вместо смеха.

Приближаю телефон к лицу, хотя знаю, что Максу плевать на мой экран. Решаю прощупать почву чем-то совершенно невинным.

Ава: хорошо провести время с папой завтра!!!!!

Боже, никогда в жизни я не ставила пять восклицательных знаков подряд. Макс поднимает взгляд, замечает мое слегка брезгливое выражение, на мгновение выглядит озадаченным, но лишь пожимает плечами и возвращается к телефону.

Финн: Спасибо, я в предвкушении.

Финн:!!!!!

Он издевается. Троеточия то появляются, то исчезают — он печатает и стирает. Наконец приходит сообщение.

Финн: Рискуя показаться заезженной пластинкой, нам стоит поговорить.

Ава: Никогда не встречала человека, так помешанного на открытых коммуникация.

Финн: Ты же знаешь, что болтовня — мое любимое занятие.

Ава: Думала, ты меня избегаешь.

Ава: Решил дать мне вкус моей же медицины и исчез после вчерашнего.

Финн: Я бы так не поступил.

Ава: А я бы да.

Финн: Я в курсе.

Финн: Поэтому ждал, когда ты напишешь первой.

Финн: Не хотел тебя спугнуть.

Финн: Поверь или нет, но я тебя знаю.

Гримаса сменяется улыбкой, которую я пытаюсь сдержать — вдруг Макс снова посмотрит. Потому что Финн прав. Я не планировала подпускать его так близко, но он буквально ворвался в мою жизнь — так же, как я в свое время втянула его в фейковую дружбу в той кофейне в начале лета.

Финн: Можем поговорить лично, а не в переписке?

Ава: Я сегодня с Максом, не знаю, когда он уйдет. Завтра?

Финн: Я скажу, когда освобожусь после встречи с отцом, и ты сможешь зайти, если захочешь.

Он присылает адрес. Пальцы замирают над экраном — стоит ли отправлять флиртующее сообщение, о котором потом пожалеешь? Решаюсь.

Ава: Это предлог снова остаться со мной наедине?

Финн: Ну да, но совсем не в том смысле, обещаю.

Финн: Есть кое-что, о чем мне нужно с тобой поговорить.

Не знаю, обижаться ли. То есть он не хочет остаться со мной наедине?

Финн: Черт, это прозвучало так, будто я бы не хотел.

Финн: Я ОЧЕНЬ Хочу.

Финн: Очень.

Финн: Но мне нужно обсудить с тобой кое-что, и это может все изменить.

Финн: И пока мы здесь, хочу уточнить.

Финн: Ты мне нравишься не только из-за вчерашнего.

Финн: Хотя я думал, это очевидно.

Финн: Удивлен, что ты еще не послала меня за назойливость.

Финн: Бесконечно рад, что этого не случилось.

Финн: Но пойму, если так произойдет.

Финн: Агх, почему я не могу говорить нормально.

Финн: Чувствую, как деградирую.

Финн: Я слишком много пишу? Слишком напорист?

Финн: Да?

Финн: Неееет.

Финн: Можешь отвечать в любое время.

Финн:..

Финн:???????

Финн: О боже, Ава.

Финн: Пожалуйста, ответь и прекрати мои мучения.

Финн: Помоги.

Финн: Пока.

Я пытаюсь представить, как он набирает эти сообщения, его волосы становятся все более взъерошенными с каждым проведенным по ним движением руки, и сердце трепещет от этой картины. Похоже, невозмутимый Финн О'Каллаган не так уж и невозмутим.

Я никогда не хотела ничего сложного, но если это выглядит так, возможно, я не против.

Ава: Увидимся завтра вечером, Финн.

После особенно фальшивого смеха из телевизора Макс поворачивается ко мне.

— Ты и Финн — это что-то серьезное, да?

Я зарываюсь под одеяло с недовольным ворчанием и засовываю телефон между подушками дивана, будто он может прочитать сообщения отсюда.

— Можем мы не притворяться, что мы из тех братьев и сестер, которые обсуждают подобное?

— Ладно, ладно, — смеется он, шевелясь в своем коконе из одеяла и касаясь меня мерзкой ногой, от чего меня чуть не выворачивает.

Я отодвигаюсь, и мысли уплывают к вчерашней вечеринке. В памяти всплывает что-то смутное.

— Кстати, ты поговорил с Дилан? Высокой девушкой, которая пришла ближе к середине?

Он хмурится, пытаясь вспомнить.

— Кажется, да. В синих джинсах? С потрясающей по... — Он кашляет, вспомнив, с кем говорит. — Глазами. Потрясающими глазами?

— Тонко. — Он сдерживает виноватую ухмылку, и я продолжаю: — Но да. Она очень симпатичная.

— Разве ее не звали Эллен? Почему я все время называл ее Эллен?

— Потому что она, наверное, была слишком вежлива, чтобы поправить. Она работает со мной в кафе, но хочет когда-нибудь поехать путешествовать. Я хотела вас как следует познакомить, но совсем забыла.

Он поднимает брови и бормочет.

— Интересно, почему.

— Прости, что? — я подношу руку к уху.

— Я сказал, что прекрасно понимаю, почему твои мысли были заняты другим. Ты была слишком занята жутко напряженными взглядами с Финном на глазах у всех, думая, что никто не заметит.

Теперь я бесконечно рада, что Макс сходил в магазин ближе к концу вечера.

— Что случилось с «не обсуждать личную жизнь»?

— О, так ты признаешь, что это твоя личная жизнь?

— Я не собираюсь это комментировать. — Я забираю себе большую часть одеяла, но он дергает его обратно.

— Неважно. Он мне понравился. Так что если бы у вас что-то было, это было бы здорово. Мне кажется, в последнее время ты стала счастливее. — Он повторяет то, что Джози сказала мне пару недель назад. Неужели присутствие Финна так на меня повлияло? — И если он рядом, тебе будет проще принять мои новости.

Я перестаю тянуть одеяло, и живот сжимается вместе с руками.

— Какие новости?

Мне сразу хочется сбросить одеяло, содрать с себя кожу — в комнате будто стало на пятьдесят градусов жарче, а в груди закипает паника.

Макс играет с ярлыком на подушке.

— Все нормально, ничего серьезного. Не так серьезно, как в прошлый раз.

Надежда прорастает, как сорняк сквозь трещины в асфальте. Достаточно малейшего света — и она пробивается, неукротимая. Но всегда есть риск, что на нее наступят.

— Макс. Что «не так серьезно»?

Сердце стучит в висках, и я уже знаю, что он скажет. Но слова все равно сбивают меня с ног.

— На последнем обследовании врачи нашли кое-что подозрительное. Думают, рак вернулся рядом с прежним местом. На этот раз в районе тазобедренного сустава.

И вот — ставни захлопнулись, окна заколочены, и никакой луч света уже не пробьется. Потому что теперь важно только это. Страх, годами живший в глубине души, поднимает голову.

Миллион вопросов проносятся в голове, как бегущая строка, но я начинаю с главного.

— Ты в порядке?

Он тяжело вздыхает, натянутая улыбка кривит его губы. Прошло всего шесть лет с прошлого раза, но теперь он выглядит гораздо старше. Он прожил больше. Пережил больше.

— Я справлюсь. Может, это ложная тревога. Может, ничего нет. — Ему не нужно говорить «но, скорее всего, нет». Я и так это слышу. — Я всегда знал, что это возможно. Замена сустава должна была предотвратить рецидив, но гарантий не было. Видимо, болезнь не смогла удержаться подальше. — Он пытается пошутить так, как мы не шутили годами — теми старыми, горькими шутками, которые рождались в бреду от страха, над которыми наши родители не могли смеяться, потому что это было слишком больно. — Я, видимо, неотразим. Что, впрочем, неудивительно.

Я медленно киваю, стараясь не показать, что творится у меня внутри.

— Когда узнаешь подробности?

— На прошлой неделе были анализы...

— Я могла пойти с тобой.

— Не нужно. Серьезно, — он толкает меня под одеялом, — для меня это не впервые. Я и так постоянно хожу на обследования. Результаты скоро будут, и если это действительно оно, скорее всего, пройду курс радиотерапии, чтобы точечно воздействовать на очаг.

— Не химия? Или операция? — пальцы сами сжимаются, ногти впиваются в ладони, а перед глазами в HD-качестве разворачиваются воспоминания о прошлом. Тело будто пронзает озноб, а кожа кажется чужой.

Он понимает, почему я спрашиваю. Конечно, понимает.

— Вряд ли. Так что не паникуй.

— Я не паникую, — моментально отвечаю я, выравнивая выражение лица. Пока Макс передо мной, он не должен увидеть правду. Моя единственная задача — быть рядом, быть спокойной. Для него.

— Я догадывался, что что-то не так, но не хотел признавать, — бормочет он. — Нога странно себя вела. Думал, это из-за нагрузки — сустав начал капризничать. Он всегда был чувствительнее к боли после всего, что было. Но знал, что скоро обследование, так что подождал.

— Макс... — мягко упрекаю я. Почему он не настоял на раннем приеме? Как он мог так легкомысленно относиться к здоровью, зная, что на кону?

Он пожимает плечами, и внезапно выглядит пятилетним.

— Знаю, я идиот. Поверь, мама с папой мне это уже объяснили. — Он ловит мой взгляд. — Я сказал им на днях, но хотел сказать тебе лично. И хотел, чтобы мы оба повеселились вчера. Хотел побыть нормальным чуть дольше, пока все снова не пойдет наперекосяк.

В прошлый раз именно это было для него самым тяжелым: зависеть от людей, терпеть их жалость, разрушать яркую жизнь, которую он так любит. Неудобство не меньше, чем кошмар.

Я обнимаю его, и все возвращается: все, что я годами пыталась забыть. Страх, не дававший спать. Ужас при виде звонка отца в телефоне — зная, что он звонит с плохими новостями. Приходилось осторожно обходить катетер на его руке, когда я его обнимала. Как он выглядел в больничной койке, его жизнь — в металлических руках аппаратов. Как мое сердце так и не оправилось после того самого дня.

Я трясу головой, чтобы прогнать образы, оттеснить туман к краям зрения — до тех пор, пока не останусь одна. Если он хочет чувствовать себя нормально, я дам ему это.

— Что мне нужно сделать?

— Можешь никому не говорить? — тихо просит он. — Ну, кроме Джози. И Финна, наверное, если вы вместе. Но чем больше людей знают, тем реальнее это становится. Как будто я навлекаю на себя беду. Не знаю. Звучит глупо, но я просто хочу притворяться, пока могу. Если это нормально.

Я лучше кого-либо понимаю, каково это — верить во что-то большее, просить о помощи, даже если не уверен, что это работает. Приметы, желания, молитвы — никогда они не казались мне такими реальными, как в прошлый раз, когда он болел.

— Это не глупо. Что бы ты ни хотел, я сделаю.

Мы продолжаем смотреть наш банально-смешной ситком, и только объятие перед его уходом, длящееся на пару секунд дольше обычного, выдает, что творится у него в голове.

— Обещай мне еще кое-что, Кол. Не переживай, пока не будет повода. Знаю, легче сказать, чем сделать. Но до тех пор, пожалуйста, просто... — он щурится, будто читает слова в воздухе, — будь нормальной.

— Обещаю, — говорю я, чувствуя, как голова начинает пульсировать, распаковывая давно забытые коробки в глубинах сознания.

— Боялся сказать людям. Но не тебе. На тебя я всегда могу положиться. Ты единственная, кто не сыплет дежурными фразами, от которых тошнит.

— Господь посылает самые тяжелые испытания самым сильным воинам, — говорю я фальшиво-торжественным тоном, и он закатывает глаза. Я толкаю его. — Ты неплох, как братья вообще бывают.

Он морщит нос с отвращением, поправляя ремень сумки.

— Это было подозрительно сентиментально для тебя.

— Ты неплох, как братья вообще бывают, но я бы бросила тебя при первой возможности найти кого-то получше?

Он ухмыляется.

— Так лучше.

Но мы оба знаем: он все равно останется моим любимцем. И я сделаю для него что угодно — даже притворюсь, что не напугана до смерти.