Дружеская интрижка

9

Мы нашли любовь в безнадёжном месте (холодильник с напитками в Tesco)

Ава

Как только мы выходим на улицу, где свет постепенно угасает, поворачиваем направо и пробираемся по узким, вымощенным булыжником переулкам в сторону Темзы⁹.

К моему ужасу, Финн не замолкает ни на секунду в течение этих вечностью наполненных четырёх минут.

— Куда ты меня ведёшь? Ты меня похищаешь? У меня уже набран девять-один-один, готов отправить.

— Я же сказала, — отвечаю я, задаваясь вопросом, не пожалею ли о своём спонтанном решении. — В Tesco.

Идти с Финном — всё равно что идти с очень длинноногим малышом. Когда мы добираемся до места, где Флит-стрит переходит в Стрэнд, он заинтересовывается статуей дракона, мягко освещённой последними лучами вечернего солнца.

— Что это? — он вытягивает шею, чтобы рассмотреть получше.

— Это знак, отмечающий границу между Сити и Вестминстером.

Он резко поворачивается ко мне.

— Откуда ты это знаешь?

— Я знаю много чего, — говорю я, дожидаясь, пока проедет машина, чтобы продолжить путь. — Но вообще, я как-то гуглила.

Он отрывается от статуи и переходит дорогу вслед за мной к нашей цели — крошечному Tesco Express, встроенному в ряд зданий XX века, выстроившихся вдоль улицы.

Переступая порог, я вдруг осознаю, что есть что-то невероятно интимное в том, чтобы находиться в супермаркете с кем-то, поэтому стараюсь ускорить процесс и направляюсь к холодильнику с напитками.

— Выбирай. Я должна тебя отблагодарить за то, что оторвала тебя от твоих дел.

Он открывает рот, будто хочет возразить против того, чтобы я платила, но, к счастью, молчит.

К сожалению, вечер пятницы, и выбор невелик. Вижу только банки с виски и колой.

— Хочешь разделить бутылку вина? — спрашивает он.

— Если хочешь? — раздаётся голос. — Я собирался взять пиво, но если ты предлагаешь…

Я резко поднимаю голову и вижу мужчину, который смотрит на Финна с полной серьёзностью. Я бы подумала, что он трезв, если бы не лёгкое покачивание в его позе.

На лице Финна на полсекунды мелькает растерянность, прежде чем оно расплывается в лёгкой улыбке.

— К сожалению, я спрашивал свою подругу. Но в любой другой день, обещаю, я бы согласился.

Я не знаю Финна хорошо, но уверена, что он говорит правду.

— А, — говорит мужчина, глядя на меня покрасневшими глазами. — Да, нет, конечно, пей с ней. Я не настолько красивый.

Финн хлопает его по плечу, и комплимент слетает с его языка так же легко, как дыхание.

— Не говори так. Ты невероятно красивый.

— Думаешь?

— Я видел много лиц за свою жизнь, и твоё — одно из самых прекрасных.

Кто бы мог подумать, что в Tesco Express на Флит-стрит разворачивается роман Джейн Остин?

— Обещаешь?

— Клянусь, — говорит Финн.

— Ну что ж. Приятного вам, — говорит мужчина, беря упаковку из четырёх банок пива. — Вспоминайте меня, когда будете пить.

Финн кивает с полной серьёзностью, и мы наблюдаем, как его новый друг направляется к полкам с чипсами, слегка задевая стеллажи по пути.

— Так это «да» насчёт вина? — спрашивает Финн, прислонившись к холодильнику и держа бутылку в другой руке, совершенно невозмутимый после этого разговора.

— Давай.

Когда его не отвлекают вывески и статуи, Финн легко подстраивается под мой шаг. Мы сворачиваем со Стрэнда налево и идём по боковой улочке, вдали едва виднеется река. Здания справа от нас бросают на всю улицу тень, поэтому, когда мы приближаемся к воротам в конце, я не могу разобрать, открыты ли они, и меня внезапно охватывает страх, что место, куда я его веду, окажется закрытым. Но когда мы в нескольких метрах, облегчение накрывает меня.

— Та-да! — говорю я, указывая на ворота у подножия бетонных ступеней, окружённые высокими каменными стенами.

— Лестница? Ава, не стоило.

Я качаю головой и поднимаюсь по ступеням. В какой-то момент оборачиваюсь, чтобы проверить, идёт ли он за мной, и, видя, как его голова резко поворачивается в сторону с виноватой улыбкой, задаюсь вопросом, не слишком ли внимательно он за мной следит.

— Ты хотел крышу — вот тебе крыша, — говорю я, пятясь, чтобы оценить его реакцию, когда он поднимается на последнюю ступень. — Мы не очень высоко, так что, наверное, есть места и получше, но мне нравится это.

В свете золотого часа Финн достигает верхней ступени, его взгляд скользит по округе, оценивая вид, прежде чем остановиться на мне.

— Мне тоже нравится.

Мы облокачиваемся на дальнюю стену, глядя вниз на дорогу, которая всё ещё оживлённа, несмотря на то, что час пик уже прошёл. Солнце рассыпает тёплые блики по поверхности Темзы за дорогой. Вдали Лондонский глаз¹⁰ совершает неторопливый круг, а позолота Биг-Бена¹¹ сверкает в последних лучах дня. За ними небо — словно полотно импрессиониста, где жёлтые и оранжевые мазки освещают лиловые облака.

Финн фотографирует и задаёт мне странные, не имеющие ответа вопросы о достопримечательностях и мостах, прежде чем мы оба плюхаемся на скамейку позади. Я достаю вино из сумки как раз в тот момент, когда солнце скрывается за горизонтом.

— Я могу освободить свою бутылку с водой, если хочешь разделить вино поровну, — говорит он.

Я откручиваю крышку и протягиваю ему бутылку.

— Я не против, если ты не против.

— Меня устраивает. — Он пожимает плечами и делает глоток. — Как я никогда не замечал это место? Я каждый день езжу через Темпл на работу.

Его вопрос риторический, но, услышав неопределённый акцент в том, как он произносит слово «через», я не могу не спросить:

— Откуда ты? Если слушать внимательно, я слышу английский акцент, но если прислушаться, можно уловить и американский.

Он делает ещё один глоток и возвращает бутылку мне.

— Хочешь длинный ответ или короткий?

— Длинный.

— Уверена? — он поправляет рукава. — Когда я говорю «длинный», я имею в виду очень длинный.

— Слышала это раньше и была крайне разочарована, — вздыхаю я, собираясь сделать ещё один глоток.

Он смотрит на меня оценивающе.

— Меня не упрекнёшь в том, что я разочаровываю. — Бутылка не успевает коснуться моих губ, как он продолжает: — Так вот, мой отец грек...

— Знаешь что, давай короткую версию.

— Ты забавная, — улыбается он. — Он грек, но вырос в Штатах. А это моя мама. — Он показывает мне заставку на телефоне, и я вижу женщину с каштановыми волосами. — Она ирландка, раньше работала дипломатом, так что в детстве мы много переезжали. Я был ходячим определением ребёнка третьей культуры.

— Что это?

— Это когда на вопрос «откуда ты?» сложно ответить. — Я киваю, подталкивая его продолжить, и он объясняет: — Это те, кто вырос в нескольких странах или за пределами родины своих родителей.

— Смотри-ка, — говорю я, делая ещё один глоток перед тем, как передать бутылку ему, — подходишь под все критерии.

Он подносит бутылку ко рту, но не пьёт сразу.

— Мама много работала, когда я был маленьким, так что я проводил больше времени с отцом, и это было здорово. Я был его тенью. Даже говорил с лёгким американским акцентом, как он. Но он уехал, когда мне было около пяти, чтобы основать компанию в Кремниевой долине. — Он делает глоток, потом ещё один, прежде чем быстро проговорить следующие слова: — Ему это было необходимо. Он не был бы так успешен сейчас, если бы не переехал в Штаты. — Прядь волос падает ему на глаз, и у меня возникает необъяснимое желание откинуть её, но он делает это сам. — В общем, примерно в то же время маму должны были отправить в довольно неспокойное место, так что она отправила меня в международную школу-пансион здесь, в Британии, на несколько лет. Она хотела быть уверена, что я в безопасности, пока она делает свою работу.

Мне сложно это представить, зная, что Макс и я ходили в ту же школу, что и большинство детей из нашей начальной, где, кстати, двадцать лет назад познакомились наши родители.

— Тебе не было странно быть так далеко от семьи?

— Немного, наверное, но я привык. — Его брови смыкаются на долю секунды, но затем выражение лица снова становится беззаботным. — Через несколько лет мама встретила моего отчима, и потом у них родились близнецы. — Он улыбается, вспоминая их.

Я инстинктивно отвечаю:

— Я тоже близнец. У меня есть брат, Макс.

Его глаза загораются.

— Вы близки? Часто видитесь?

— Близки. Но он много ездит по работе, так что иногда не видимся месяцами.

Он уже открывает рот для следующего вопроса, и я понимаю, что он ухватился за эту крохотную крупицу личной информации, которую я ему выдала. Поэтому быстро добавляю:

— Извини, продолжай. Куда ты отправился дальше?

Похоже, он хотел бы удержать внимание на мне, но, к счастью, продолжает свой рассказ.

— Мы с семьей переезжали еще несколько раз, — он перечисляет на пальцах, — в Брюссель, Женеву и Сингапур, где мои живут уже лет десять.

— Твои сестры не так много переезжали, как ты?

Он качает головой.

— Не так сильно, нет. Мама несколько лет назад стала учительницей. Если честно, ее ученики, наверное, провели с ней больше времени, чем я.

Его улыбка застывает на долю секунды, затем он добавляет:

— В общем, отвечая на твой изначальный вопрос, у многих в международных школах такой англо-американский гибридный акцент. Думаю, я его за годы тоже подхватил.

Я делаю вид, что не заинтересована его бескорневой жизнью, столь непохожей на мою, и равнодушно спрашиваю:

— И это всё?

Он коротко смеется.

— Почти. Я переехал в Сидней на учебу, задержался там на год после выпуска, вернулся в Сингапур на пару лет, потом перебрался в Париж… а теперь вот я здесь.

— Вот ты где. — Я делаю глоток из бутылки. — А какой был короткий ответ?

— У меня куча паспортов и почти нет нужды в визах.

— Да, этого, наверное, хватило бы.

Внизу сигналит машина, заглушая его очередной смех.

— Тебе нравится так часто переезжать?

— Я всегда так жил, — он пожимает плечами, снимая очки и протирая их о рубашку.

— Я не это спросила.

Солнце уже скрылось, но темноты еще недостаточно, чтобы не заметить, как пристально он на меня смотрит. Кажется, он взвешивает, сколько можно сказать.

— Если я слишком долго остаюсь в одном месте, меня начинает душить клаустрофобия. Я стараюсь не привязываться слишком сильно ни к месту, ни к людям. Так легче уезжать. — Он тянется за бутылкой и делает еще глоток. — Плюс у меня всего два с половиной чемодана вещей. Для эмоционального багажа места нет.

— Логично, — осторожно говорю я. — Почему ты приехал в Лондон?

Он на секунду замирает, прежде чем ответить.

— Мое время в Париже закончилось… внезапно. Я не знал, куда ехать. Но Жюльен работает в этом финтех-стартапе PaidUp и сказал, что им нужен маркетинговый консультант на полгода. Всё сложилось. Я не жил в Британии со времен школы-пансиона, и шесть месяцев казались идеальным сроком, чтобы познакомиться с Лондоном перед следующим переездом.

— Вы с Жюльеном в одной команде?

— Неа, он аналитик данных. А Рори — юрист.

Видя мое удивление, он громко хохочет, запрокидывая голову.

— Ни капли здравого смысла, зато чертовски умные.

— Верю на слово.

Хотя не уверена, что верю, но стараюсь не судить по внешности.

— Так это твое? Финтех и маркетинг?

Кажется уместным, что Финн знает, как заставить людей что-то покупать. Он из тех, кто может уговорить кого угодно на что угодно.

— Не то чтобы я этим горел. Это не динозавры. — Он ухмыляется, нервно тряся коленом. — Но платят хорошо, и у меня получается.

— Звучит знакомо. — Я хмурюсь. — Только вот баристам платят не очень. Так что вообще не знакомо.

Он смеется, проводя рукой по волосам.

— Прости, если перехожу границы, но ты не выглядишь фанатом своей работы.

— Ну… — поджимаю губы. — Я не жаворонок. И не особо люблю людей.

— Понятно.

Финн радостно плюхается на скамейку.

— Осталось всего пять минут!

Я тоже сажусь, оставляя между нами одно свободное место.

Ритм, которым он стучит ногой по полу, не совпадает с мелодией, которую он напевает. Я изо всех сил стараюсь это игнорировать.

— Разве не здорово, когда можно просто сидеть в комфортном молчании? — говорит он уже через девять секунд тишины.

— Это то, что сейчас происходит? — без эмоций спрашиваю я, наблюдая за упитанной мышью, которая несется по платформе и останавливается опасно близко к мужчине в костюме. Тот выглядит так, будто один неожиданный грызун — и он разревется.

Финн на секунду отвлекается, следуя за моим взглядом.

Мужчина замечает мышь и реагирует в лучших традициях Лондона: глаза округляются, но он делает вид, что всё в порядке. (Это никого не обманывает.)

Нога Финна снова выбивает дисгармоничный ритм.

— Просто сидим тут тихо, наблюдаем за миром.

Хотелось бы, чтобы он сидел тихо, но явно что-то его гложет, а мое терпение тает.

— Выкладывай, — наконец говорю я.

— Что? — Он перестает стучать, кладя руки на колени.

— Ты что-то хочешь сказать. В чем дело?

Видно, что он уже обдумал этот вопрос, потому что начинает без предисловий:

— Почему твоя подруга решила, что мы друзья? Когда пришла спрашивать про вечеринку?

Я изучаю его выражение: наклон головы, легкая морщинка на лбу. Он не выглядит так, будто издевается. Просто любопытно.

— Дело не в тебе конкретно. Мне просто нужно было назвать имя, а ты вовремя подошел.

Он медленно кивает, но всё еще не понимает.

— Но зачем вообще придумывать имя?

Наконец подъезжает поезд. Я захожу первой, прислоняясь к противоположной двери, а Финн стоит в паре метров, держась за поручень.

— Джози считает, что мне нужно чаще выходить из дома. Но она сейчас занята работой, а в начале следующего года уезжает на несколько месяцев. Кажется, она чувствует себя виноватой, что оставляет меня одну.

Я тяжело вздыхаю.

— И думает, что новые друзья мне помогут.

— А ты считаешь, что тебе стоит чаще выходить и заводить друзей?

Я не могу объяснить те отчаянные обещания, которые дала себе давно. Как я отказываюсь от всего, что может нарушить хрупкий баланс, сохраняющий мою жизнь простой и безопасной все эти годы. Как я выключила и солнце, и дождь, превратив свое сердце в пустыню — чтобы никто даже не попытался войти.

Вместо этого я отвечаю:

— Если мне хочется куда-то выйти, я нахожу нового человека. Провожу с ним время. Очень немного времени.

Я расправляю плечи и смотрю ему в глаза, бросая вызов. Обычно мужчин это либо отталкивает, либо провоцирует на похабные шутки.

Но Финн не такой.

— Ладно. А если тебе просто скучно и хочется выпить кофе или прогуляться?

— С кофе у меня проблем нет, — сухо говорю я. — А на природу я не фанат ходить.

Он перехватывает поручень, когда поезд трогается. Видно, что он хочет что-то сказать, но передумывает. Вместо этого неожиданно переводит разговор на себя:

— Я спрашиваю, потому что сам в похожей ситуации. У меня тоже мало близких друзей.

Мне в это сложно поверить, и он читает это по моему лицу.

— Честно. Я же сказал — слишком часто переезжаю, чтобы заводить крепкие дружбы. Большинство людей — просто знакомые. Жюльен единственный, кто остался, и то потому, что наши семьи знакомы. Его родители и мой отчим выросли вместе в Сенегале. — Он пожимает плечами. — Ну и потому что он знал меня долговязим ботаником в брекетах. Таких друзей не бросают. Они собрали против тебя слишком много компромата.

— Верно, — я перевожу дух, отгоняя мысли о своем черством сердце. — А теперь ты просто долговязый ботан без брекетов.

— Точно. Хотя... — он разглядывает свой бицепс, слегка напрягая его, словно проверяя, на месте ли мышца, заполняющая рукав, — может, уже не такой уж и долговязый.

Мне хочется закатить глаза. Но я пьяная гетеросексуальная женщина, а он объективно привлекательный мужчина, так что я всё равно наблюдаю за этим. К моему раздражению, он замечает мой взгляд. Приподняв брови, задает безмолвный вопрос, на который мне не хочется отвечать, а в уголках его губ играет ухмылка. Я отворачиваюсь, когда двери вагона открываются на станции «Вестминстер».

Боги лондонского метро, видимо, благоволят ко мне, потому что в вагон заходит американская пара, борющаяся с примерно пятьюдесятью тремя сумками, и встает прямо между нами. Финна почти сразу же втягивает в разговор, и я ненадолго задумываюсь, что ему было бы неплохо в Штатах, где люди в целом дружелюбнее и охотнее болтают с незнакомцами.

Пятничные и субботние ночи — пожалуй, единственное время, когда разговоры в метро не вызывают всеобщего осуждения. Что хорошо для Финна и его новых друзей, потому что все трое, кажется, говорят на несколько децибел громче, чем остальные. Я пытаюсь отгородиться от шума, закрывая глаза и проверяя себя: могу ли я без карты перечислить все станции Кольцевой линии? К сожалению, игра длится недолго — с закрытыми глазами я теряю равновесие и чуть не падаю. Финн ловит меня на полулету, его теплые руки крепко обхватывают мои локти и отпускают, только когда я снова твердо стою на ногах.

Я хмуро смотрю на него, будто это он виноват в моем падении. Уголки его рта дергаются, но голос спокоен, когда он спрашивает:

— Ты в порядке, Ава Монро?

На станции «Виктория» мы все выходим, и Финн подхватывает два чемодана пары, ставя их на платформу. Он объясняет им, как добраться до автовокзала, и они благодарят его, растроганно прощаясь.

— Ну вот, я смог их куда-то направить. Может, я всё-таки настоящий лондонец, — самодовольно заявляет он.

Чем глубже мы спускаемся в метро, тем сильнее накатывает усталость.

— Ты знала, что линия «Виктория» — одна из всего двух линий метро, полностью проходящих под землей? — Кажется, он даже не ждет ответа — просто не выносит тишины. Через пару секунд он снова начинает: — Обожаю метро. Видел, как у каждой линии разные цветовые элементы и сиденья в тон цвету на карте? Для меня это невероятно приятно.

Я издаю нечленораздельный звук, который можно принять за «круто», но, скорее всего, он означает «пожалуйста, заткнись».

— Думаю, мы могли бы помочь друг другу, — наконец говорит он, поспевая за моими шагами по станции и сводя на нет все попытки от него оторваться.

— Ты не знаешь, где можно найти кляп? — бормочу я. — Мне срочно нужен. Прямо сейчас.

— Эй, чем ты занимаешься за закрытыми дверями — не мое дело. — Я резко останавливаюсь, и ему приходится уворачиваться, чтобы не врезаться. В ответ на мой взгляд он лишь улыбается и шагает на эскалатор, потом поворачивается и смотрит на меня снизу. — Но у меня есть предложение. Что, если мы заключим взаимовыгодную дружбу?

— Разве не всякая дружба взаимовыгодна?

— Конечно. Но ты не ищешь друзей, я это знаю. А мне нужно общение, иначе я, вероятно, сойду с ума. Так что, рискуя звучать как пятилетка: будешь моим другом? Другом на лето, с четкими границами?

Позади нас — группа подвыпивших девушек в облаке блесток и духов, и одна из них кричит:

— Будь ему другом!

Я вздыхаю.

— И что это подразумевает?

Ободренный тем, что мой ответ не был мгновенным «нет» (чего, наверное, ждали мы оба), Финн легко выпаливает:

— Практически ничего, обещаю. Я неприхотлив. Просто говори мне, что я красивый, и смейся над моими шутками.

— Вряд ли я стану делать что-то из этого, — быстро отвечаю я, сходя с эскалатора.

— Сделай это! — кричат девушки. У меня такое чувство, будто я попала в пантомиму, так что я отхожу по платформе подальше от «зрителей» и жду, когда Финн последует за мной.

— Я думаю, ты могла бы помочь мне выполнить мой лондонский список желаний до осени, когда я уеду на новую работу.

Мы заходим в вагон и занимаем два сиденья в торце.

Я хватаюсь за поручень, чтобы не свалиться, когда поезд трогается, и спрашиваю:

— А что я получу от этого соглашения?

Финн поворачивается ко мне, облокачиваясь на перегородку.

— Кроме времени, проведенного со мной?

— Я имела в виду выгоды, — говорю я, и он фыркает.

Он протирает очки о край рубашки, прищуривается, проверяя, не осталось ли разводов, и, водрузив их обратно на нос, продолжает:

— Ты сможешь сказать Джози, что мы тусуемся, и перестанешь переживать о том, что она волнуется, будто тебе одиноко или скучно. — Мне не нравится, что он так точно угадал источник моих тревог, но я всё еще не уверена. Он продолжает: — Это типа...дружба по удобству.

Какое-то время в метро слишком шумно, чтобы разговаривать, и он ждет, пока грохот стихнет.

— Я имею в виду, мы просто проводим время вместе. — Видя мою гримасу, он добавляет: — По-дружески. Как сегодня. Я смогу исследовать город и не сойти с ума от одиночества в ближайшие месяцы, а ты сможешь опробовать все свои колкости на ком-то, чей порог обидчивости находится где-то в космосе. Взаимовыгодно.

Я трижды развязываю и завязываю хвост, обдумывая это.

Может, это идеальное решение. Знак вселенной. Потому что не только Джози считает, что мне стоит чаще выходить из дома. Колючие волокна скуки уже начали зудеть, и это способ почесать их без последствий.

Он много болтает. Но, судя по сегодняшнему вечеру, с ним легко, и мне не нужно держать его на расстоянии — он сам сказал, что не сближается с людьми, да и уедет через несколько месяцев. Что худшего может случиться? Всего одно лето.

— Каков вердикт? — спрашивает он, приглядываясь ко мне.

— Если я соглашусь (а это большое «если»), мы будем выполнять твой список в моем темпе. Я решаю, что мы делаем и когда.

— Да. Конечно.

— И ты оставишь меня в покое на работе на следующей неделе, если я соглашусь. Я не хочу, чтобы это мешало моей повседневной жизни.

Его сдержанная улыбка расползается по лицу, углубляя морщинки вокруг глаз.

— В понедельник я не скажу тебе ни слова.

Честно говоря, уже ради этого можно согласиться.

— Ладно.

— Значит, ты принимаешь мое очень неорганичное предложение о дружбе?

Я покорно киваю.

— Принимаю.

— Друзья, — говорит он, вытягивая мизинец для обещания.

Я смотрю на его палец, потом ему в глаза — уверена, что тепло в его взгляде резко контрастирует со льдом в моем.

— Я точно не буду этого делать.

Он разводит пальцы и протягивает руку для рукопожатия. Я пожимаю ее, на секунду радуясь, что у него не вялое рукопожатие, которое моя мама всегда учила меня и Макса презирать.

Финн откидывается на сиденье, самодовольно ухмыляясь.

— Кстати, сказать подруге, что ты пригласила меня на новоселье, было очень странной ложью. — Он ненадолго закрывает глаза, затем добавляет: — Надеюсь, теперь, когда мы друзья, я могу такое говорить.

— Не называй это «друзья».

— Приятели. Братишки. Амигос. — Я хмурюсь, но он продолжает: — Товарищи.

— Ладно, Карл Маркс, успокойся.

Мы подъезжаем к «Стоквеллу», и я встаю перед Финном, ожидая, когда двери откроются справа от него.

— Кумовья, — наконец объявляет он, щелкая языком и делая не один, а два пальца-пистолета. Через секунду добавляет: — Кажется, я вообще никогда в жизни не произносил это слово.

— Да, для этого есть причина, — огрызаюсь я, выходя из вагона.

Оборачиваюсь и вижу, как он, облокотившись на сиденье, слегка склонил шею, чтобы взглянуть на меня с платформы. Прямо перед тем, как двери закрываются, он говорит:

— Думаю, я тебе понравлюсь.

Это сопровождается улыбкой, но звучит как угроза.