Дружеская интрижка

16

Грозы и самолётные желания

Ава

Там, где закат ещё недавно расцвечивал небо яркими полосами розового и оранжевого, теперь оно стало цвета воды, в которой промывают кисти.

— Лондон так прекрасен ночью.

— Это световое загрязнение, Финн.

Мы снова идём вдоль реки, возвращаясь назад к станции «Воксхолл».

— Но знать, что звёзды там… Это утешает, — рассеянно говорит Финн, подняв лицо к мерцающему огоньку.

— Это самолёт.

— Я пытаюсь философствовать, а ты всё портишь. Если у тебя нет ничего глубокомысленного, лучше помолчи.

У него дёргается уголок рта, когда я смеюсь, и он добавляет:

— Где твоё воображение, Ава Монро?

— Наверное, затерялось вместе с моим вкусом к жизни.

— Ты многое теряешь. Мечтать — это весело.

— Ну, моя мечта сейчас — добраться домой. Так что я иду.

Я перебегаю дорогу, пока ещё горит зелёный, и прохожу мимо станции метро, решив идти пешком всю оставшуюся путь. У меня есть несколько мгновений тишины, прежде чем Финн догоняет меня.

— А я тебя сопровождаю.

— Это больше похоже на преследование.

— Я не позволю тебе идти одной. Если не хочешь, скажи — и я вызову тебе Uber.

Я морщусь, а он самодовольно ухмыляется, когда не получает ответа. Я перебегаю ещё одну дорогу, и его усмешка сменяется вздохом.

— Почему ты так безрассудно рискуешь жизнью?

— Что сказать? Люблю пощекотать нервы.

— Я никогда не слышал более лживого заявления.

Он снимает очки, протирает их о рубашку и возвращает на место. Я уже знаю, что сейчас последует очередная порция «интересных фактов от Финна».

— Знаешь ли ты, серп луны находится под разным углом в зависимости от того, где ты находишься?

Его «знаешь ли ты» всегда подразумевают продолжение.

— Здесь он вертикальный, как буква С, а в некоторых местах больше похож на U. Мне кажется, это круто.

— Разве у ботаников может быть несколько специализаций? Я думала, ты помешан на динозаврах.

Он пожимает плечами.

— Динозавры — одна из моих тем. Но я ещё обожаю космос. Почти по тем же причинам. Миллионы лет, застывшие в окаменелости? Бесконечные галактики, простирающиеся дальше, чем мы можем представить? Подпиши меня на это. Напоминай мне о моей ничтожности.

В моей голове будто открывается дверь в давно заброшенной комнате, поднимая облако пыли. Мне не нужно напоминание о том, что я всего лишь песчинка во вселенной, полностью зависящая от её прихотей. Не нужно напоминать, как я благодарна, что она услышала мои мольбы. Я никогда не смогу забыть, что обязана ей всем. Даже сейчас.

Я пытаюсь вернуть себя в реальность.

— Разве космос и динозавры не конфликт интересов? Астероид и всё такое…

— Слишком рано, Ава. Слишком рано.

Мы быстро идём в сторону «Стоквелла», и я рада, что в темноте он не видит моего лица и не отвлекается на окружение.

— Когда моя мама встретила отчима, я уже был ходячей энциклопедией по динозаврам и нуждался в новом увлечении. Так что отчим научил меня разбираться в солнечной системе. У него есть огромный телескоп, который, кажется, побывал уже на всех континентах. — Он снова смотрит на бежевое, беззвёздное небо. — Знаю, звучит банально, но мне нравится осознавать, что когда я смотрю вверх — это то же самое небо. Особенно потому, что моя семья живёт на разных континентах. Все мы, по всему миру, под одними и теми же звёздами.

Вот она. Открытая дверь. Она тревожит воспоминание, которое я давно заперла в коробку и не открывала. Оно вырывается наружу, переполняя меня, прежде чем я успеваю затолкать его обратно.

— Когда моего брата несколько лет назад положили в больницу из-за осложнений после лечения рака, нам не разрешали оставаться с ним на ночь. Я всегда говорила ему искать на небе луну, потому что, скорее всего, я тоже смотрела на неё.

По привычке я ищу луну, но сегодня она прячется. Осознав, что Финн молчит, я понимаю, что поделилась тем, о чём не планировала.

Он долго смотрит на меня, изучающе.

— Держу пари, он рад, что у него есть ты.

— Я рада, что у меня есть он.

Финн хочет что-то добавить, но останавливается и кивает, давая мне продолжить.

— Иногда мне кажется, что если бы он не был моим братом, я бы, наверное, его невзлюбила. Он может быть немного высокомерным и почти всегда получает то, что хочет. Но, думаю, после всего, через что он прошёл, он имеет право верить в себя больше, чем обычные люди.

Мои глаза скользят по небу в поисках хотя бы лунного серпа.

— Он, наверное, лучше меня почти во всём. Мир без него был бы намного мрачнее.

Последняя фраза вырывается, как икота. Прошло много времени с тех пор, как я вообще допускала мысль о том, что Макса могло не стать. Я трясу головой, пытаясь отогнать её, но она застревает в уголках сознания, как это всегда бывало. Мысль рикошетит, словно трещина на льду, угрожающе расходящаяся по озеру.

Я делаю несколько вдохов, избегая зрительного контакта, и бормочу:

— Но сейчас он в порядке. Ты же его видел.

Макс заслужил каждую минуту своей «нормальности». Он жив, он счастлив, и моя благодарность за это настолько остра, что болит почти так же сильно, как когда-то боязнь его потерять.

Но иногда, если я недостаточно бдительна, эти мысли просачиваются внутрь. Ужасные «а что если», которые не давали мне спать по ночам много лет назад.

Будто видя сквозь мои мысли, замечая клубы дыма, сгущающиеся за окном, Финн останавливается.

— Эй.

Он ждёт, пока я наконец посмотрю ему в глаза.

— Ты в порядке?

— Всё хорошо, — отвечаю я автоматически.

Так и есть. Всё хорошо. Теперь, когда с Максом всё в порядке, мы все в порядке. Но по тому, как Финн ждёт продолжения, я понимаю — он мне не верит.

— Обещаю. Я знаю, как справляться.

Я смотрю вперёд, осознавая, как глубоко дышу, как сжимаю кулаки, чтобы они не дрожали. Я отчаянно надеюсь, что старая рана не откроется от одного лишь воспоминания. Последние несколько лет моя жизнь была блаженно спокойной, и мне не на что жаловаться. Не о чем беспокоиться.

На самом деле, только когда всё улеглось, я поняла, что, возможно, мне тоже нужно было утешение. Что я так долго старалась не нуждаться в нём, быть опорой для своих сломленных родителей, что когда осознала — уже было поздно. О чём мне теперь горевать, если в конце концов я получила брата назад, как и молила?

Когда я снова встречаю взгляд Финна — тёплый, тёмный под светом фонарей — старая потребность всплывает на поверхность. Одним лишь взглядом он распахивает меня.

Прежде чем я успеваю осознать, что он делает, он притягивает меня к себе. На мгновение я замираю. Но я чувствую, как часть тяжести, давящей на мои виски, растворяется от тепла его тела, и я обнимаю его в ответ, вдыхая его запах — странно успокаивающую смесь хлорки бассейна и пряного одеколона, которая не должна иметь смысла, но почему-то имеет.

«Сегодня я позволю себе это утешение», — думаю я.

— Прости, — шепчет он мне в волосы.

Я не знаю, извиняется ли он за мои чувства или за то, что нарушил наше негласное правило «никаких прикосновений», но мне всё равно. На мгновение я вспоминаю, каково это — быть ребёнком, когда объятий было достаточно, чтобы всё стало хорошо.

С каждым вдохом клубы дыма рассеиваются. Вдох, выдох, вдох, выдох — пока туман не исчезает полностью. По крайней мере, на сейчас.

Я не знаю, сколько мы так стоим. Достаточно долго, чтобы понять, что он крепче, чем я думала — широкие плечи, которые я принимала за оптическую иллюзию из-за его мешковатых рубашек, сильные руки, сжимающие меня, будто он боится, что я улечу.

Достаточно долго, чтобы осознать, что прошло уже слишком много времени, и пора бы отстраниться.

И достаточно, чтобы заметить кое-что ещё.

Что-то твердое упирается в меня.

— Финн, — бормочу я ему в плечо. — Скажи, что это не твой член.

Я скорее чувствую его смех, чем слышу, и он отстраняется, разрывая ту невидимую силу, что удерживала нас вместе, и возвращая меня в реальность.

— Забыл, у меня для тебя подарок.

Он засовывает руку в невероятно глубокий карман брюк и достаёт что-то знакомое. Бокал для сидра из бара.

Что-то сжимается у меня в животе. Может, это алкоголь. А может, и нет.

— Ты украл его? Для меня?

— Для тебя, — подтверждает он, с лёгким флером вручая мне бокал, пока мы снова медленно идём вперёд. В обычное-то время я запросто могу уронить стекло, не говоря уже о состоянии после пары коктейлей, так что я прижимаю свою добычу к груди, пока мы приближаемся к «Стоквеллу».

— Спасибо.

За бокал. За то, что не раздул из щепотки информации, которой я поделилась, целую драму. За то, что ненароком снял часть груза с моих плеч. Решил разрядить обстановку.

— Не знала, что ты такой плохой мальчик.

Он делает паузу, прежде чем ответить.

— Ты многого обо мне не знаешь, Ава.

Я скептически приподнимаю бровь.

— Ну так расскажи что-нибудь ещё.

— Это, — он проводит рукой по волосам и смотрит вверх, будто ищет ответы в небе, — лишит смысла сам факт, что есть вещи, которых ты не знаешь.

Я фыркаю, и мы продолжаем идти, а моя раскрепощённая алкоголем версия задаёт вопрос — надеюсь, тот, что не прижмёт меня снова к его груди.

— Как думаешь, я слишком много времени провожу одна?

— Думаю, всем нам не помешало бы быть разборчивее в выборе компании.

— Когда ты говорил, что получил приглашение на собеседование, оно случайно не в ООН было? Потому что это был урок дипломатии. И полная чушь.

Он смеётся, запрокидывая голову.

— Я лишь хотел сказать, что качество важнее количества.

— И тем не менее, вот она я. С тобой. — Я ухмыляюсь.

— Эй, это ты позвала меня сегодня. — Он поднимает руки в жесте капитуляции. — Я тут ни при чём.

Я поджимаю губы.

— Сколько ты выпил? Я бы так никогда не сделала.

— Признай, тебе нравится проводить со мной время.

— «Нравится» — не то слово, — я топаю по тротуару, а он идёт следом, — но я не испытываю такого ужаса, как ожидала.

— Это что...комплимент? — Он на секунду оказывается передо мной, и даже в темноте я вижу, как горят его глаза.

— Нечто смежное с комплиментом. И если кому-то расскажешь — я всё отрицаю.

Мы идём дальше, и каждый раз, проходя под светом фонаря, я ловлю его взгляд на себе.

— Почему ты так на меня смотришь?

— Как? — Он резко отворачивается, но уголок его рта дёргается.

— Этими глазами.

— Прости. В следующий раз попробую смотреть без глаз.

Какое-то время слышны только наши приглушённые шаги, пока к ним не присоединяется новый звук — тихий стук дождя, даже не дождь, а морось.

Но как только впереди показывается станция метро «Стоквелл», небеса разверзаются с рёвом. Долго копившийся дождь наконец обрушивается ливнем, разрывая удушливую жару. Мы с другими полуночниками, спасающимися от дождя, ютимся под навесом станции и наблюдаем, как люди раскрывают зонты, натягивают капюшоны или, в большинстве случаев, невозмутимо продолжают идти по улице.

— Далеко отсюда твой дом? — кричит Финн, перекрывая шум машин, рассекающих лужи; их свет отражается от мокрого асфальта, как неон.

— Шесть с половиной минут пешком.

— Слава богу, а то я боялся, что семь.

— Ну, я пошла. Меня ждёт кровать.

Я выхожу под ливень и мгновенно жалею об этом, но отступать уже поздно. Через минуту я промокла насквозь, каждый шаг сопровождается хлюпаньем ботинок. Одна машина проносится так близко к луже, что вот-вот окатит меня грязной водой, но мне удаётся увернуться. Вернее, Финн меня оттаскивает, будто следит за мной лучше, чем я сама.

К тому времени, как мы добираемся до моей улицы, дождь снова превращается в морось, и я понимаю: если бы не моя нетерпеливость, могла бы остаться сухой.

Я фыркаю при этой мысли, а потом смотрю на Финна — и меня охватывает новый приступ смеха.

— Ты чего, утонул? — выдавливаю я между хохотом.

Передо мной уже не тот ухоженный мужчина в отглаженной рубашке, который в тот вечер вошёл в кофейню с Жюльеном и Рори. Он упирает руки в боки, зажав очки в кулаке — тщетная попытка уберечь их от воды. Дождь стекает с его головы на плечи, рубашка прилипла к груди. Выглядит так, будто он только что выбрался из канализации.

Но чем мрачнее его выражение лица, тем сильнее я хохочу, и в конце концов он тоже расплывается в улыбке, его смех вырывается короткими перекатами.

— Помнишь, как я ранее ныл о несправедливой дождливой репутации Лондона? — говорит он. — Боюсь, я сам её подкрепил.

Он встряхивает головой, сбрасывая воду, и я замечаю, как дождь подчеркнул текстуру его волос — кудри собирают капли, словно лесная листва росу.

— О боже мой, — я опираюсь на садовую ограду, чтобы не упасть от смеха. — Ты выглядишь идиотски.

Он ощупывает себя в поисках хотя бы одного сухого места. В конце концов приподнимает рубашку, чтобы безуспешно протереть очки о пояс трусов, и мой взгляд прилипает к открывшейся полоске кожи.

Когда он возвращает очки на место, то отступает на шаг, оглядывая меня с ног до головы.

— Я выгляжу идиотски? Вот бы тебе увидеть себя, мокрая ты гремлин.

— Иди ты, — говорю я, замечая, как волосы прилипли ко лбу, челка потеряла объём, а юбка приклеилась к ногам.

Мы подходим к моему дому, и я поворачиваюсь к нему.

— Прости, что ты промок, пытаясь проводить меня. Это было мило.

— У тебя очень низкие стандарты, — отвечает он, смахивая каплю, что скатилась с моего лба к глазу.

Движение такое быстрое, что я едва успеваю его заметить. Но я чувствую прикосновение ещё долго после того, как он убирает руку в карман.

Прежде чем я успеваю это осмыслить, краем глаза замечаю что-то в небе.

— Смотри, — указываю я на мигающий красный огонёк — последний рейс дня, заходящий на посадку в Хитроу. — Падающая звезда?

— Учишься, — уголки его губ дрогнули. — Что загадаешь?

— Не скажу, это же очевидно.

Мы оба поднимаем взгляд и закрываем глаза. По крайней мере, я закрываю — но тут же понимаю, что мне нужно держать их открытыми, чтобы не упасть. Я неуверенно шатаюсь в сторону.

— Готово.

И тут до меня доходит, насколько мы близко. В моём затуманенном зрении плывут два Финна, с одинаково нечитаемым выражением лиц. Но я вижу, как поднимается и опускается его грудь, как кадык совершает движение, как дождевые капли скатываются с его волос по щекам.

Глаза снова фокусируются — и Финн снова один. Он молча ждёт, его взгляд тёмный, осторожный, и сам факт этой близости заряжает воздух электричеством.

Между нами будто пробегает искра, и каждая клетка моего тела загорается под его взглядом.

Гремит гром. Его раскаты сотрясают меня, тяжёлый рокот заглушает все мысли. Не знаю, то ли это алкоголь пульсирует в венах, то ли какая-то другая сила, но моя рука сама тянется к его руке.

Взгляд падает на его губы. Они тоже близко. Дыхание перехватывает, я наклоняю голову — и смутно осознаю, что он делает то же самое.

Искра превращается в бурю, мы приближаемся мучительно медленно, миллиметр за миллиметром.

Но затем — ударяет молния.

— Нет, — шепчет он, и тёплое дыхание достигает меня раньше, чем смысл этого слова.

Поразительно, как три буквы могут ударить по самооценке, даже сквозь алкогольный туман.

Я моргаю, делаю шаг назад.

— Ох.

Ничего более умного мне в голову не приходит, и щёки пылают от смущения.

Он смотрит на меня умоляюще.

— Прости, просто...Сейчас это не лучшая идея.

Я отступаю, изображая бодрость, которая звучит фальшиво для нас обоих.

— Всё в порядке, не переживай. Извини. Это было...ну да. — Неопределённо машу рукой в сторону, откуда мы пришли. — Тебе стоит идти домой, пока дождь не начался снова.

— Ты уверена? — Его брови сдвигаются за каплями дождя на очках.

— Абсолютно. Ещё раз спасибо, что проводил. — Он кивает, и я уже внутри здания, прежде чем он успевает уйти.

Я с трудом открываю глаза и в полубессознательном состоянии прихожу к выводу, что если не выберусь из душащего плена одеяла в ближайшие три секунды, то точно умру. Неэлегантно высвобождаюсь из перекрученных простыней, сползаю с кровати, спотыкаюсь о груду одежды на полу и выхожу в «великую неизвестность».

— Доброе утро, солнышко! — жизнерадостно кричит Джози с дивана, где она слушает что-то вроде подкаста о здоровых привычках. Когда я не отвечаю, она добавляет: — Осознала, что тебе уже не двадцать один?

— Найди себе хобби, — огрызаюсь я, а её фырканье сопровождает мой рискованный путь на кухню.

— Я не слышала, как ты вернулась. Подумала, значит, свидание с тем парнем-знатоком прошло хорошо. Что, честно говоря, неожиданно. Но, может, он тёмная лошадка. — После нескольких неудачных попыток понять, как открыть шкафы без ручек, я просто достаю кружку из посудомойки — с надписью «hot» по Брайлю — и наливаю воду. Выпиваю залпом, наливаю ещё и направляюсь к Джози и Руди на диван в надежде, что собачья энергия меня оживит.

— Ну как свидание? — подначивает она. Я стараюсь не шевелиться, гладя Руди.

— Свидание было... — лихорадочно пытаюсь вспомнить детали, но всё расплывается, и нужно время, чтобы привести мысли в порядок. — Не очень. Он был слишком...напряжённый. Зато случайно встретила Финна. — Она резко садится, и я инстинктивно прикрываю живот рукой, будто это как-то поможет. — Именно ему я обязана своим текущим состоянием.

Её брови чуть приподнимаются, и она с показным безразличием спрашивает.

— И ты задержалась допоздна только с Финном? Опять?

— Да? — отвечаю я, как раз в тот момент, когда в голове всплывает смутное воспоминание о конце вечера. Дождь, электричество между нами и жгучий стыд. Чёрт. Он вёл себя как друг, а я была готова наброситься на него. Что это было? Мне снова нужно лечь. — Я возвращаюсь в кровать.

— Но мы не закончили разговор! — ноет Джози, и я не могу понять, слышится ли в её голосе разочарование или злорадство, но с похмелья мне всё равно.

Отчаянно желая зарыться в одеяло и спрятаться от последствий своих действий, я хватаю телефон с тумбочки, чтобы проверить уведомления — батарея полная; хорошо, что даже пьяная я не забываю поставить его на зарядку — и ложусь. Горизонтальное положение немного спасает от похмелья и хаоса в голове.

На экране одно сообщение от Финна:

Финн: Жива?

Смотрю на него несколько мгновений (или минут?) перед ответом:

Ава: отрицательно.

Точки набора появляются сразу.

Финн: По шкале от 1 до 10, насколько свежо себя чувствуешь?

Ава: шкала может быть от 0 до 10?

Финн: Конечно.

Ава: тогда 0.

Точки снова возникают, исчезают и появляются ещё три раза. Наконец:

Финн: Можем поговорить о вчерашнем?

Наверное, стоит. Так поступил бы взрослый человек. Я собираюсь с духом и пишу «взрослый» ответ:

Ава: нет x.

К своему ужасу, вижу уведомление о FaceTime — и мои неуклюжие пальцы случайно принимают вызов. Лицо Финна заполняет экран, я натягиваю одеяло до глаз. Он же выглядит свежим, как маргаритка — белая футболка, волосы влажные после душа. Неужели он пил меньше меня? Жизнь несправедлива.

— Почему нет? — сразу спрашивает он, опуская формальности, и ставит телефон на кухонную стойку. Я наблюдаю, как он готовит кофе, открывает шкафы, достаёт молоко.

— Мне стыдно, — бормочу я, и каждое слово даётся с трудом.

— Почему? — настаивает он, выключая микрофон, пока кофемашина шумит.

Я пытаюсь сформулировать ответ. Я не привыкла, чтобы кто-то хотел узнать меня ближе — или чтобы я сама этого хотела. Он слушал меня и показывал, что ему не всё равно, а у меня мало опыта в нормальной дружбе (кроме Джози), поэтому я неправильно истолковала его сигналы и свои чувства от его близости. Ну и я была пьяна.

Он включает звук, берёт телефон и кружку, переходит в гостиную, и на экране мелькает пиксельная картинка его квартиры. Странно видеть Финна в его пространстве — раньше я даже не задумывалась, что он существует вне работы и нашего «списка желаний».

— Потому что, — осторожно подбираю слова, — мы друзья. Трезвая я бы так не повела себя, обещаю. Не собираюсь бросаться на тебя при каждом удобном случае.

На его лице мелькает странное выражение, но он быстро справляется:

— Ладно. Давай просто забудем. Но сначала...Я хотел сказать, что дело не в том, что ты мне не...что ты не... — он запинается, на лбу появляется морщинка.

Я не знала, что он может быть таким неуклюжим, и не могу сдержать смех.

— Финн, я была пьяна. Ты тоже. Ничего не случилось. Всё в порядке.

Потому что представь, если бы мы поцеловались. Или больше. А потом виделись бы каждый день на работе. Нет уж.

— Ладно, — говорит он, и я не понимаю его взгляд, прежде чем он продолжает: — Я хочу кое-что сказать. Помнишь, я упоминал о работе в Сан-Франциско? Меня пригласили на собеседование. Мама вчера звонила как раз по этому поводу.

Сердце пропускает удар, но мозг заставляет рот сказать:

— Это потрясающе. Ты рад?

Мой энтузиазм разгоняет его осторожность, и он улыбается привычной лёгкой улыбкой. Рассказывает, как хочет эту работу, что значит переезд — и я ещё больше радуюсь, что он вчера остановился. Я почти забыла, что он уезжает через несколько месяцев. А я могла разрушить нашу хрупкую дружбу из-за его привычки флиртовать, моего пьяного состояния и гормонов.

Закончив рассказ о планах в Сан-Франциско, он делает глоток кофе и мягко говорит.

— Мне правда нравится быть твоим другом, понимаешь.

Его искренность согревает меня неожиданной нежностью. Возможно, экран между нами придаёт смелости, потому что я признаю:

— Мне тоже нравится быть твоей другом.

Воздух будто сгущается от статики после вчерашнего шторма, и я благодарна, когда он смеётся:

— О, ещё комплимент? Надо начать их коллекционировать. Когда-нибудь они станут ценными.

— Ты заслужил после вчерашнего. Терпеть пьяную меня — это худшее.

Уголки его губ дрогнули:

— Не строги себя. Трезвая ты не лучше. Например, когда становишься самой мрачной баристой в 7:30 утра.

— Бить лежачего — это по-твоему?

— Или когда неадекватно пессимистична в ситуациях, которые тебя вообще не касаются.

— Давно копил? — широко раскрываю глаза, а он так хохочет, что телефон дрожит в его руке. Его смех заразителен, и я тоже не сдерживаюсь. Когда мы успокаиваемся, он снимает очки, протирает глаза — и они всё ещё смеются, когда он смотрит на меня.

— Ах, Ава, — он делает глоток кофе, — я ещё много чего копил, поверь.

Не знаю, что на это ответить, поэтому просто говорю:

— Скучаю по временам, когда ты только и делал, что был со мной мил.

Он изучает меня поверх кружки.

— Нет, не скучаешь.

Я ёрзаю под одеялом и вздыхаю:

— Нет, не скучаю.