Флетчер и мятежники

7

— Дорогие дамы, — произнес Грин, — позвольте представить вам мистера Босуэлла из Монтего-Бей, недавно прибывшего из Англии и уже ставшего на острове человеком состоятельным.

Прекрасное представление, однако то, как эти двое осмотрели меня с ног до головы, куда больше говорило о моих широких плечах и вьющихся волосах.

— Мистер Босуэлл, — продолжал он, — миссис Элис Поуис, супруга моего доверителя, и миссис Пейшенс Джордан, ее сестра, супруга майора ополчения Освальда Джордана и владелица плантации Джордан в Мидлсексе. Две первейшие дамы в обществе нашего острова, известные нам как сестры Стюарт, по их девичьей фамилии.

Я поклонился и улыбнулся, и обе сестры смело улыбнулись в ответ. Между нами промелькнуло понимание, ясное, как сигнал, поднятый на мачте. Вопрос был не в том, что между нами произойдет, а в том, где и когда. Полагаю, оставалось лишь определить порядок очередности, поскольку их было двое, а я — один. В общем и целом, за эти несколько секунд дела пошли на лад просто чудесно.

— Приятно познакомиться, мистер Босуэлл, — сказала миссис Джордан.

— В самом деле, — сказала миссис Поуис (по крайней мере, я думаю, что это была она, ибо я не мог их различить).

— Любое развлечение — облегчение от адской скуки жизни в этой глуши, — произнесла первая.

— В самом деле, — подтвердила вторая.

Затем они слегка нахмурились и посмотрели озадаченно.

— Мы с вами знакомы, мистер Босуэлл? — спросила первая.

— В самом деле? — подхватила вторая.

— Полагаю, что нет, сударыня… и сударыня, — ответил я, — ибо немыслимо, чтобы мужчина, встретив вас, не запомнил бы столь счастливого события. (Чертовски хорошо, а?)

— Сэр! — сказала первая, мило разыгрывая скромность. — Вы льстец!

— В самом деле! — сказала вторая.

К этому времени вы, должно быть, уже распознали их манеру речи, так что избавлю себя от труда записывать это добавление впредь. Думаю, та, что говорила первой, выражала мысль, которую они разделяли в тот момент, а вторая лишь подтверждала ее. Конечно, возможно, что одна из них была главной, как это бывает у некоторых близнецов, и потому всегда говорила первой. Но как тут узнаешь? Ибо ради забавы они разыгрывали всевозможные шалости: менялись нарядами, украшениями и местами за ужином, чтобы окончательно сбить с толку любого, кто попытался бы их различить.

Тем временем Грин распевал мне хвалы, пока мы поднимались по ступеням на пьяццу, спасаясь от жаркого солнца.

— Вам бы видеть, как мистер Босуэлл разобрался со Слейдом и Олдертоном! — говорил он. — Слейд как раз собирался прописать несколько полос по спине этой ленивице Джемайме, как вдруг мистер Босуэлл говорит…

Примерно в таком духе все и продолжалось, и это дает вам ключ к ямайскому обществу. Милые темы для разговора в присутствии дам, не находите? Но он рассказал хорошую историю, и все в мою пользу, и все трое смеялись над тем, как Слейду досталось по заслугам, когда мы уселись в своего рода открытой гостиной с огромными жалюзийными окнами, выходившими через пьяццу на плантацию.

Внутри было прохладно и тенисто, стояла хорошая мебель и висели картины, явно привезенные из Англии, а пол из местных твердых пород дерева был прекрасно отполирован. Ковров на Ямайке не используют: для них слишком жарко, да и тараканы в них заводятся.

— Слейд — наглец, — сказали близнецы, — и хорошая порка раз в неделю сделает из него человека получше! — Они посмотрели на меня большими глазами. — Быть может, вы останетесь, чтобы собственноручно заняться этим, мистер Босуэлл?

— Я пробуду здесь день или два, сударыня, — ответил я той, что говорила первой. — Мой человек, Хиггинс, говорит, что ему придется перекладывать кирпичную кладку под одним из ваших перегонных кубов. Немалая работа.

Это тоже было странно и не похоже на жизнь дома. Эти женщины считались на Ямайке дамами из высшего общества, и тем не менее они проводили время с прославленным водопроводчиком вроде меня. Но, полагаю, здесь, в колониях, так или иначе все занимались торговлей.

— В таком случае вы остановитесь в доме, мистер Босуэлл, — сказала первая. — Я прикажу приготовить вам комнату.

— Благодарю вас, сударыня, — сказал я. — Означает ли это, что позже я буду иметь удовольствие познакомиться с мистером Поуисом?

— Нет, — произнесла одна из них, в виде редкого исключения заговорив в одиночку. — Мистер Поуис уехал в Лондон по делам, — из чего следовало, что говорила со мной миссис Поуис. Она надула губки и вздохнула со смертельной скукой. — Оставив меня здесь гнить. Знаете ли, мистер Босуэлл, на всем острове есть лишь один театр, достойный этого имени, да и тот — жалкое заведеньице в Кингстоне.

— В самом деле, сударыня? — отозвался я. — Но общество вашей доброй сестры служит вам утешением, не так ли?

— А мне — ее! — подхватила другая, и они рассмеялись и, перегнувшись через кресла, принялись весело обмахивать друг друга веерами. Вторая повернулась ко мне:

— Видите, как покинута моя сестра, мистер Босуэлл? А мой собственный муж немногим лучше мистера Поуиса.

— Неужели? — сказал я, уже чуя, что ни одна из них не находится под каблуком своего господина и повелителя. Мало что так бодрит мужскую плоть, как созревшая замужняя дама, покинутая мужем и изнывающая по мужчине.

— Увы, — произнесла вторая, трепеща ресницами, — мой супруг так поглощен делами наших поместий, что лишь изредка за езжает сюда в гости. А я, со своей стороны, никогда бы не покинула свою бедную сестру. — Она одарила меня лукавой улыбкой и хихикнула, взглянув на первую. Та хихикнула в ответ, и они оглядели меня, как жаждущий матрос, вздыхающий над бочкой с ромом.

Я искоса бросил взгляд на мистера Грина, смутившись за беднягу. С тем же успехом его могло и не быть здесь, столько внимания уделила ему эта парочка потаскушек. Неужели этот червяк не уловил сигналов, что так и искрили в воздухе? Но либо он их не уловил, либо знал, что лучше не совать свой нос. Он лишь вежливо кивал и улыбался сдержанной улыбкой.

Так мы поболтали некоторое время, нам принесли прохладительные напитки, я рассказал несколько историй из своих путешествий, и прошел приятный час. Затем близнецы объявили, что им пора распорядиться насчет ужина, принять ванну, переодеться и заняться прочими делами, что происходят между дамами и их прислугой. Так что мы с Грином отправились обратно, посмотреть, как продвигаются сантехнические работы. На самом же деле ему не терпелось остаться со мной наедине, чтобы сделать мне предложение.

— Мне нравится ваша манера, мистер Босуэлл, — сказал он, когда мы под лучами предвечернего солнца шли к винокурне. Самый зной уже миновал, и стало легче. — Плантационное дело — дело суровое. Порой грубое. И здесь нужна твердая рука.

Я видел, к чему он клонит, и меня наполнили смешанные чувства удовольствия и отвращения. Я угадал его предложение прежде, чем он его сделал, и добрая половина его вызывала у меня негодование.

— Моя работа в качестве управляющего плантациями весьма утомительна, — продолжал он. — Она требует хорошей головы для цифр, прочных познаний в коммерции и здравого практического смысла… но также…

И вот оно. Старая песня. Ему нужна была пара тяжелых кулаков, чтобы держать в узде своих головорезов. Такие, как Слейд и Олдертон, водились на каждой плантации — это дело не привлекало поэтов и ученых, — и они не слишком любезно принимали приказы от такой пигалицы, как Грин. Закон, конечно, был на его стороне, ибо на Ямайке имелись и судебные предписания, и магистраты, и все прочее. Так что Грин не мог быть ущемлен в своих законных правах. Но это не спасало его от унизительных бесконечных насмешек и дерзости.

— Так вы хотите, чтобы я действовал от вашего имени? — спросил я.

— Да, — ответил он. — Чтобы вы были посредником между мной и персоналом каждой плантации под моим управлением. — Он торжественно покачал головой. — Я веду дела пяти отсутствующих владельцев, мистер Босуэлл, — тяжелая ответственность!

— Так, — сказал я. — И каков мой процент?

— О? — произнес он, вскинув брови. — Процент? — Он покачал головой и терпеливо улыбнулся. — Нет, сэр! Мое предложение — сто фунтов в год плюс расходы.

Я вслух рассмеялся. И мы славно поиграли в фунты, шиллинги и пенсы. В конце концов мистер Грин был должным образом просвещен обо всем спектре моих талантов и уяснил, что умение валить с ног громил ничуть не мешает способности торговаться нос к носу с таким хватким дельцом, как он.

В итоге мы ударили по рукам, заключив превосходнейшее партнерство. Я получал 25% от его 6% с оборота каждой плантации. Он же прощался с насмешками пропитанных ромом хулиганов и мог посвятить себя жизни джентльмена на досуге в Кингстоне. Конечно, это также означало, что мне придется найти кого-то, кто будет стоять над душой у Хиггинса, ибо мои обязанности исполняющего делами управляющего предполагали обширные поездки по всему острову.

Что еще важнее, новая возможность была так велика, что я не мог ее упустить. Я оказался в самом центре ямайской сахарной торговли. Помимо денег, которые я заработал бы непосредственно на этой работе, открывались бесконечные возможности благодаря тесным связям с пятью плантациями Грина и постоянному шансу знакомиться с представителями класса плантаторов во время моих поездок по острову. Все это, плюс доход от трубопроводного и сантехнического дела, если только мне удастся сделать так, чтобы старый мистер Ли был доволен новыми договоренностями.

Вы понимаете, что это значило для меня? Это было осуществление моей мечты. Я делал состояние на торговле. Я был на верном пути. Я стану набобом, сахарным миллионером, будьте уверены. Посмотрите, как далеко я уже продвинулся, меньше чем за три месяца! Я высадился на Ямайке 29 сентября 1794 года, помните, а сейчас была лишь середина декабря. Вы еще удивляетесь, что гордость моей жизни — торговля и коммерция?

Единственная проблема, стоявшая передо мной в тот счастливый вечер, заключалась в том, которая из близнецов будет первой в очереди после заката. Но пока что мы с моим новым партнером заглянули на винокурню посмотреть на Хиггинса и рабов. Он воспринял мои утренние предупреждения всерьез и поработал на славу, но сделать предстояло еще многое. Исключительно для блага самого Хиггинса (и чтобы показать Грину, какую выгодную сделку он заключил) я нагнал на доброго подмастерья страху божьего, расписав, что его ждет завтра, если он не будет стараться лучше, а заодно отчитал и рабов за то, что они хихикали за спиной Хиггинса, пока я это делал. Но я и пальцем никого из них не тронул, ибо меня все еще коробила мысль, что Грин считает меня ручной обезьяной, нанятой пугать его задир.

В разгар этого представления появился Олдертон, чтобы пригласить Хиггинса отужинать с ним и найти место для ночлега нашим рабам. Говорил он сквозь распухшие губы, а его славный большой нос раздулся вдвое против обычного. Он моргнул, когда вошел, и выглядел по-настоящему нервным. Но я коротко кивнул ему, давая понять, что он прощен. В конце концов, я всегда мог снова набить ему морду, если понадобится. Так что я позволил ему устроить моих людей, а затем мы с Грином неспешно побрели обратно в большой дом к ужину и удобной постели. Моя, скорее всего, окажется удобнее его.

— Что ж, Босуэлл, — сказал он, — рад вам сообщить, что я не из тех, кто засиживается по ночам.

— Вот как? — отозвался я, занятый мыслями о том, как бы найти кого-то, кто будет следить за Хиггинсом.

— Так что я не буду портить вам праздник, — сказал он.

— Не будете? — переспросил я, удивленно на него взглянув.

— Ни в коем случае, дружище! — сказал он с невозмутимым лицом. — Вы что, считаете меня полным идиотом, Босуэлл?

Странный он был человечек. Большинство парней в те дни хлопнули бы меня по спине и попросили бы заодно и за них разок ей вжарить. Но не Грин.

— Вы будете не первым, — сказал он, — и не последним.

— О, — произнес я, несколько сдувшись.

— Ба! — сказал он. — А почему, по-вашему, Поуис в Лондоне? У него был выбор: терпеть насмешки, драться на дуэлях за мнимую честь своей леди или убраться восвояси. А он стреляет не так метко, как майор Джордан, так что он выбрал третий вариант.

— Майор Джордан? — переспросил я, чувствуя, что дело принимает совсем другой оборот.

— Так точно, — сказал он. — Муж миссис Пейшенс, второй сестры. Он с ней больше не живет, но исправно пускает пули в тех, кого она затаскивает в постель. — И тут он наконец улыбнулся. — Конечно, проблема в том, мой мальчик, как такой хваткий парень, как вы, уже наверняка понял, проблема в том, как, дьявол побери, мужчине узнать, у которой из них муж в Лондоне, а у которой — муж с пистолетами наготове?

А вот это, без сомнения, омрачило вечер. Дуэли — чертовски мерзкая штука. У меня не было ни малейшего желания становиться на двенадцати шагах и позволять какому-то ямайскому деревенщине в меня палить. Но и отказаться от вызова было нельзя. В те дни парни относились к этому со смертельной серьезностью, особенно в таком месте, как Ямайка, полном купцов, корчивших из себя джентльменов, и офицеров плантаторского ополчения, которые считали своим долгом пердеть громче регулярных войск, дабы доказать, что они не те вульгарные мужланы, какими на самом деле и были.

Так что всю дорогу до дома я ехал тихий и задумчивый. Тихий, пока рабы провожали меня в мою комнату, тихий, пока они приносили тазы и воду для умывания, и тихий весь ужин. Ну, почти весь, ибо я люблю хороший ужин и стаканчик-другой вина [5] Особенно в женском обществе, а сестры Стюарт были просто огонь. У них были великолепнейшие карие глаза с раскосыми бровями и длинными ресницами, и полные нижние губы, из-за которых, даже когда они не смеялись (что случалось нечасто), виднелась полоска белых зубов.

Стол у них был отменный, уставленный плодами, мясом, рыбой и птицей острова. У них было шеффилдское серебро, ирландский лен, французское вино, мебель от Хэпплуайта со стульями, обитыми парчой, и великолепный столовый сервиз из новой афинской серии ни кого иного, как «Койнвуд из Стаффордшира»!

Рабы были одеты, как прислуга дома, в Англии, даже с напудренными волосами, и сновали так бесшумно, что их почти не было заметно, пока блюдо сменяло блюдо.

Когда две прекрасные женщины сверлили меня глазами, а сдерживающее влияние отсутствовало напрочь (Грин вскоре задремал над своей тарелкой), я выпил немного больше вина, чем следовало, и все мысли о майоре Джордане улетучились. Примерно в середине ужина я заметил, что Грин исчез, а когда убрали горячее и дамы удалились, мне пришлось в одиночестве отсидеть положенные пять минут с портвейном, прежде чем на весьма нетвердых ногах проследовать в гостиную.

Память моя не сохранила точной последовательности дальнейших событий. В гостиной стоял длинный диван, и они уселись по обе стороны от меня, чопорные и пристойные для прислуги, но касаясь меня руками и кладя свои ладони на мои, словно невзначай, чтобы подчеркнуть ту или иную мысль в своих рассказах. Здорово быть в центре такого внимания, и я с радостью впитывал все это.

А потом слуг отпустили, большие двери из красного дерева закрылись за последней горничной, и я остался наедине с сестрами Стюарт. Одна из них тут же вскочила, просеменила через комнату и повернула ключ в замке. Затем она вернулась ко мне и своей сестре (обе к тому времени неразрывно смешались в моем сознании). И это был сигнал, как сказал бы Нельсон, «сблизиться с противником».

Не думаю, что я когда-либо встречал хоть одну женщину, столь же отчаянно изголодавшуюся по этому делу, как эти двое. Они буквально набросились на меня на том диване и дрались за право обладания!

— Эй, полегче! — сказал я (удивительно, что только не скажешь, будучи застигнутым врасплох). — Которая из вас кто?

Я изрядно выпил, но остатки моего разума все еще задавались вопросом, у которой из этих потаскушек опасный муж, а у которой — муж в Лондоне. Но тут они навалились на меня, вздыхая, постанывая и заставляя каждый волосок на моем теле дрожать от восторга.

— Отвалите! — слабо пискнул я. — Вы не можете иметь меня обе сразу!

Но, ей-богу, они смогли, и мой разум сорвало с якоря, и он больше не думал о мужьях, и я включился в борьбу, и мы устроили состязание, кто быстрее разденет друг друга. Дамы оказались искуснее меня, и пальцы у них были проворнее на пуговицах, крючках и шнуровках. Так мы втроем и возились, и катались, с шумом, способным разбудить мертвых, и с финальным оглушительным падением — нагие и переплетенные — с дивана на полированные доски пола. И чертовски хорошо, что это была Ямайка, ибо в Англии мы бы насмерть замерзли от такого.

Но вот что странно. Насколько я помню, я имел то одну из них, то другую, по отдельности или вместе, на полу, на лестнице, множество раз и в разных спальнях, пока мы все не уснули вместе, и они мурлыкали у меня на руках, как пара котят. Утром они тоже были веселы, но на этом все и закончилось, и я больше никогда не наслаждался их обществом, потому что, как только Хиггинс закончил свою работу (что он и сделал в тот же день), я больше не получал приглашений на ужин, и, хотя сестры Стюарт были любезны, меня вежливо держали на расстоянии.

Сказать по правде, я был благодарен, потому что мне не понравились замечания Грина о майоре Джордане и его дуэлях. Я не трус и тысячу раз в своей жизни стоял под огнем, по большей части неохотно, это правда, но если надо — значит надо, и это не больше, чем то, что приходится делать тысячам бедолаг в красных мундирах или синих куртках.

Но я не люблю дуэли, потому что, когда дата назначена, тебе предстоят дни ожидания в полной уверенности, что тебя ждет пуля. Более того, мои габариты — сплошной недостаток, поскольку в меня легче попасть. И превыше всего, дуэль — это риск погибнуть из-за чьей-то идеи об уязвленной чести, которая и двух пенсов не стоит, и я заявляю, что дуэли — прекрасная вещь для французов, обезьян и треклятых дураков, но не для меня.

Итак, когда два фургона «Ли и Босуэлл» отъезжали от плантации Поуис, я поздравлял себя с тем, что провел время в лучшем из всех развлечений и договорился с Грином о составлении бумаг у юриста в Монтего-Бей (он было воспротивился и хотел, чтобы я приехал в Кингстон, но я на это не пошел, учитывая стоявшие в гавани корабли флота). Что до сестер Стюарт, я решил, что огонь горел жарко и быстро погас. И, конечно, я поздравлял себя с тем, что дуэли с майором Джорданом не будет — покуда Грин держит язык за зубами.

Он и держал. У меня не было проблем с майором. Я встретил его вскоре после этого, и он оказался вполне приличным малым, типичным плантатором, хотя вспыльчивость в нем угадывалась по тому, как он поносил и свой персонал, и рабов.

И так пролетели хлопотные месяцы, один из золотых и счастливых периодов моей жизни. С декабря 1794 года, когда я встретил сестер Стюарт, и до июня 95-го я полностью посвятил себя делам. Я колесил по острову в качестве исполняющего делами управляющего плантациями от Грина и развил множество побочных торговых операций.

Я греб деньги лопатой, и единственное, что меня беспокоило, — это то, насколько известным я становился на острове. Всегда существовала возможность, что меня опознают как Джейкоба Флетчера, беглеца от правосудия. Но я не собирался уходить в тень, когда день ото дня мои дела шли все лучше и лучше. Это просто не в моем характере.

На самом деле, за все время, что я был на Ямайке, никто так и не донес на меня властям, хотя, подозреваю, некоторые догадывались. В конце концов, колонисты получали газеты из Англии, мои похождения были широко освещены, а меня чертовски легко описать и заметить. Таким образом, две угрозы, которые я осознавал, обошли меня стороной, в то время как другая угроза, о которой я забыл, уже летела ко мне через море. Если бы мне дали выбор, я, право, предпочел бы испытать удачу против майора Джордана или предстать перед адмиралтейским судом в Англии.