Флетчер и мятежники

9

С марта по июль 1795 года мои дела на Ямайке неслись вперед, как курьерский локомотив, в топку которого сам дьявол подбрасывал угля. Я зарабатывал деньги с бешеной скоростью и, более того, становился человеком со значением среди плантаторов и торговцев Ямайки. Мне даже предложили чин в ополчении (и сразу капитана, а не какого-нибудь там прапорщика или лейтенанта!), и, хотя это было бы полезно для дел, я был вынужден отказаться от этой чести, так как опасался оказаться в обществе офицеров регулярных войск.

Общества офицеров регулярной армии я избегал как чумы, и на то была чертовски веская причина, в которую вы, однако, вряд ли поверите, и вам придется принять ее на веру от вашего дядюшки Джейкоба. Дело в том, мои веселые ребята, эти молодцы несмотря на то, что они были тупоголовыми франтами, купившими свои чины, и не обладали и сотой долей профессиональных навыков офицера морской службы, — несмотря на все это, некоторые из этих гребаных армейцев действительно умели читать и писать! И они читали газеты из Англии. Как следствие, я боялся, что меня узнает кто-то, кто может арестовать меня и утащить домой на виселицу.

Впрочем, на нескольких обедах ополчения я все же побывал и ковылял домой под утро, под руку с кем-нибудь из моих новых друзей, распевая песни и будя мертвецов, поскольку это было превосходно для дел, ведь доблестные офицеры ополчения набирались почти исключительно из рядов моих клиентов или будущих клиентов, и к тому времени я уже свыкся с мыслью, что никто из них вряд ли станет совать нос в мои дела.

Моей родной гаванью в то время была контора «Ли и Босуэлл», и, чтобы дела шли, пока я путешествую по острову, я нанял себе в заместители крепкого мужчину средних лет по имени Райт, который двадцать три года прослужил в королевской морской пехоте и дослужился до звания сержанта. Он был далек от идеала, ибо мозгов у него не было вовсе, но выбор был крайне ограничен. Райт обладал при этом двумя жизненно важными качествами: въевшимся в кровь послушанием начальству (мне) и умением внушать страх божий подчиненным (в основном мистеру Хиггинсу, моему подмастерью).

Кроме того, мои клерки-мулаты были толковыми ребятами и легко справлялись с управлением «Ли и Босуэлл», а также вели бухгалтерию других моих предприятий. Правда, я проверял книги каждый месяц, всегда без предупреждения и в разные дни. Я делал это для их же блага, так как было бы грешно искушать их, не приглядывая за тем, как они обращаются с моими деньгами.

Так я становился все богаче и богаче, и, пойди дела иначе, я бы, без сомнения, через несколько лет стал миллионером и перебрался в Америку. А там кто знает? Может, и президентом бы стал. Но дела пошли иначе, и на том все и кончилось.

Во-первых, к концу июля 95-го года на Ямайке стало жарко, и я не о погоде. Прошел слух, что мароны Трелони-Тауна раздобыли мушкеты, и весь Монтего-Бей перепугался до смерти. Должен признаться, я чувствовал себя неловко в этом вопросе и всегда менял тему, когда мог. Но один из моих клиентов или друзей-ополченцев никак не хотел оставить это в покое, особенно мой приятель по имени майор Джон Джеймс.

Это был джентльмен, высоко поднявшийся в правительственных кругах Ямайки в вопросах управления делами маронов. Он носил громкий титул генерал-майора маронов и, как ни странно, питал к этим негодяям самую искреннюю привязанность, прожив среди них много лет. Это был крупный краснолицый старик лет шестидесяти, любивший кричащую одежду и яркие цвета. Он питал большую слабость к старомодным, отделанным серебром камзолам и широкополым шляпам с перьями.

В молодости он был могучим мужчиной и еще сохранил немалую часть своей силы, но отрастил огромное пузо и страдал подагрой, так что ему приходилось ковылять с палкой. У него был яростный нрав и мало терпения к дуракам, но ко мне он проникся симпатией, говоря, что я напоминаю ему его самого в молодости. Он, бывало, вызывал меня на поединок по армрестлингу прямо за столом, и я, чтобы потешить его, соглашался, стараясь поддаваться ровно столько, чтобы он оставался доволен.

— Давай, выкладывайся, Босуэлл! — ревел он мне в лицо, рыча и потея от натуги. — Выкладывайся, или будь ты проклят!

И я пыхтел, напрягался и позволял ему одолеть мою руку. Затем он требовал крепкого эля и рюмку рома (поскольку местом для дел он всегда выбирал таверну), хлопал меня по спине и предлагал пощупать мышцы на его руке. Душа у него была нараспашку, и ни унции хитрости. Во многих отношениях он был как ребенок.

Он был и хорошим клиентом. У него была пара больших ферм, которыми управляли вольноотпущенники (он не признавал рабов), но он уже не мог сам ими заниматься и потому нанял для этого меня. Его счет был не так велик по сравнению с некоторыми другими, что у меня были в то время, но это было приятное дело, потому что он всегда платил быстро и наличными. Тем не менее, я не могу не жалеть, что он не обратился со своими делами к кому-нибудь другому.

Я ведь уже упоминал, что мои дела неслись вперед, как курьерский поезд, не так ли? Что ж, именно майор Джон Джеймс и его драгоценная любовь к его драгоценным маронам пустили мой поезд под откос и ввергли меня в катастрофу.

С середины июля и до 20-го числа я был в разъездах, но, вернувшись в Монтего-Бей, обнаружил, что город на военном положении, по улицам, пытаясь держать строй, маршируют ополченцы, а гражданское население пребывает в состоянии ужаса. Все до единого были убеждены, что восстание маронов неизбежно, поэтому вокруг здания суда и ратуши возводили земляные валы и палисады, чтобы в случае нужды они послужили горожанам крепостью. Но велись яростные споры о том, где должны проходить линии укреплений, и как доставить внутрь достаточно питьевой воды, да и продовольствия тоже. Я не на шутку перепугался, так как не принимал слухи о беспорядках среди маронов всерьез.

Добравшись до своего жилья, я нашел записки от майора Джона Джеймса с мольбой немедленно явиться к нему домой. Я подумал, что он-то должен знать, что происходит, поэтому сперва отправился к нему, а он потащил меня на военный совет, который незадолго до того созвал местный чиновник-кустос мистер Тарп (он был главным магистратом и представителем губернатора). Итак, в зал для судейского облачения набилась толпа: офицеры ополчения, мэр, разные видные горожане, майор Джон Джеймс и кустос мистер Тарп.

Поднялись яростные споры: Тарп предлагал вызвать для защиты города 83-й пехотный полк, регулярное подразделение, стоявшее в Кингстоне. Другие хотели эвакуировать всех на кораблях, третьи — укрыться в новой крепости, четвертые — немедленно атаковать Трелони-Таун (главное поселение маронов) силами ополчения. Но все эти планы были безнадежны: 83-й полк находился далеко в Кингстоне, кораблей в гавани было слишком мало, крепость не достроена, а мароны будут драться как демоны, защищая свои дома. К несчастью, ни у кого не было идей получше. Ни у кого, кроме Джона Джеймса.

— Позвольте мне попробовать! — громко и настойчиво повторял он. — Я пойду один. Они послушают меня, и не придется рисковать ничьей жизнью!

Но собравшиеся его игнорировали, потому что несколькими днями ранее он навлек на себя всеобщую ненависть, вступившись за одного марона, моего старого знакомого капитана Мочо, которого поймали в Монтего-Бей за кражу свиньи и позже выпороли (и поделом ему, по-моему). Но Джеймс не сдавался, пока в конце концов на него не обратили внимание. Собственно, именно я и помог ему добиться слова.

— Господа! — гаркнул я своим лучшим зычным голосом, что слышен и на верхушке мачты. — Выслушайте майора Джеймса. Что мы теряем?

Головы повернулись, и все уставились на меня. К тому времени каждый из присутствующих меня знал и уважал.

— Что ж, майор Джеймс, — сказал Тарп, — вот мистер Босуэлл просит за вас. Что вы хотите сказать?

— Позвольте мне отправиться в Трелони-Таун и уладить это дело. Я смогу вразумить этих маронов, ибо они мне доверяют и им нужно…

— Нужно, сэр? — раздался голос. — Этим злодеям нужно острие меча!

Это был некто по имени Краскелл, которого мароны вышвырнули из Трелони-Тауна пинком под зад. Он был там суперинтендантом — должность, учрежденная правительством Ямайки, якобы дававшая ему власть над маронами. В каждом поселении маронов был свой суперинтендант, и маронам было на них глубоко плевать. Но в поддержку Краскелла раздался одобрительный гул, который я и еще несколько человек перекричали, призвав к тишине.

Так майор Джеймс одержал верх. Он уговорил их позволить ему отправиться в Трелони-Таун от имени кустоса мистера Тарпа, чтобы выяснить, нет ли каких-либо обид, которые можно было бы уладить и тем самым предотвратить всеобщее кровопролитие. Тарп настоял на том, что, если 83-й полк все же прибудет, экспедиция майора Джеймса не понадобится, но тот мог пока готовиться. При этих словах все чудесным образом воспряли духом и принялись говорить друг другу, какой славный малый этот Джон Джеймс и как его любят мароны. Я же подумал, что оказал Джеймсу полезную услугу, но на самом деле я слишком широко разинул рот.

— Я хочу попросить это собрание еще об одном, — сказал Джеймс и, повернувшись, посмотрел на меня. — Или, вернее, моего друга мистера Босуэлла. — Он улыбнулся и положил мне руку на плечо. — Пойдешь со мной, парень? — спросил он. — Я знаю своих маронов, и они прислушаются к человеку твоего сложения, а мне может понадобиться человек твоей хватки!

— Так точно! — загудела вся комната.

— Превосходное предложение, — сказал кустос. — Мы все знаем репутацию молодого мистера Босуэлла как честного дельца.

— И мастера торговаться! — добавил другой голос, и все рассмеялись.

И вот так, дети, ваш дядюшка Джейкоб и влип по уши. Отказаться от предложения было невозможно, не тогда, когда на меня смотрели все мои лучшие клиенты. К тому же они подловили меня на тщеславии. Впервые в жизни меня приглашали в опасное предприятие в основном из-за моих мозгов. Но прошло несколько дней, прежде чем мы с майором Джеймсом отправились в путь. Это случилось из-за того, что губернатор лорд Балкаррес колебался, посылать ли 83-й пехотный полк в Монтего-Бей, поскольку считал, что ополчение Монтего-Бей вполне способно справиться с «несколькими дикими неграми в горах». Наконец, 25 июля Тарп понял, что должен решать свою проблему сам, и что Балкаррес не пошлет 83-й полк в Монтего-Бей, пока мароны не докажут реальность угрозы, спалив город. Поэтому он предложил компромиссный план. Мы с Джеймсом должны были отправиться в Трелони-Таун, чтобы майор Джон Джеймс действовал от имени кустоса, в то время как он, Тарп, последует за нами днем позже с достаточными силами, чтобы взять Трелони-Таун, если Джеймсу не удастся заключить мир.

Так и случилось. В тот же день мы с майором Джеймсом уже ехали верхом по дороге в Трелони-Таун. Учитывая наш с ним вес, пришлось обшарить все конюшни Монтего-Бей в поисках двух самых крупных верховых лошадей на Ямайке. Моя была огромной, уродливой скотиной по кличке Черный Том, которая убила двух конюхов, но была пощажена, потому что они были всего лишь рабами, а он стоил денег как жеребец-производитель, чего о них сказать было нельзя.

Я едва мог им управлять, ибо я не наездник, а лошади — таинственные звери, и мое понимание их всегда было ограниченным. Как вы знаете, у лошади по конечности на каждой четверти (как спереди, так и сзади), а управляется она румпельными линями, которые, наперекор всему, идут вперед, а не назад, как на шлюпке. Потянешь за штирбортный линь — она уваливается на штирборт. Потянешь за бакбортный — она поворачивает на другой галс. Потянешь за оба сразу — она пятится и ложится в дрейф. Это мне Сэмми Боун рассказал, и это все, что я знаю или хочу знать о верховой езде. Но майор Джеймс настоял на лошадях несмотря на то, что в седле он держался еще неуклюжее меня.

— В нашем появлении главное — манера, парень! — говорил он. — Мощь животных, сила и стать зверей! Перед маронами нужно держаться по-мужски.

И он был прав: наше появление в Трелони-Тауне больше походило на королевский выезд, чем на дипломатическую миссию. Всю долгую дорогу из Монтего-Бей я нервничал, но первая же встреча с дозором маронов задала тон всему дню.

Они были выставлены, как пикеты легкой пехоты сэра Джона Мура, и заметили нас задолго до того, как мы увидели их. Но враждебного окрика мы не услышали. Напротив, группа из полудюжины прекрасно сложенных мужчин внезапно поднялась из-за скал и зарослей на горной тропе, что в этих краях сходила за дорогу, и с радостными криками приветствия поскакала и попрыгала нам навстречу.

Меня они почти не замечали и набросились на Джеймса, смеясь и плача от радости, хватая его за руки, за сапоги, за стремена и за любую другую часть сбруи, до которой могли дотянуться. Радость была взаимной. Старый Джеймс был как отец, приветствующий своих детей и называющий их по именам. И так мы двинулись вперед, послав самого быстрого гонца предупредить город, а по пути к нам присоединялись другие дозорные.

Когда мы прибыли в Нью-Таун, первую половину Трелони-Тауна, мы обнаружили тысячи мужчин, женщин и детей, ожидавших нас там, где дорога, извиваясь, спускалась с окрестных холмов к скоплению нескольких сотен хижин из дерева и соломы. Шум, приветственные крики и выкрики имени майора Джеймса были оглушительны, и мы ехали вперед, окруженные одними из самых великолепных мужчин и женщин, каких я когда-либо видел в своей жизни. Общий уровень физической формы, осанки и точеной мускулатуры мужчин был чем-то невероятным. Они были подобны зулусам или шайеннам. То, что они были почти наги, во многом этому способствовало, но даже гренадеры наших гвардейских полков не так чертовски атлетичны в своей выправке. В конце концов, в их ремесле не так уж много прыжков.

Как и прежде, мароны теснились вперед, протягивая руки, чтобы коснуться своего старого героя, а женщины поднимали детей для его благословения, в то время как старый майор наклонялся, чтобы пожать им руки и погладить по головам с самой поразительной нежностью.

Официальным вождем здесь был старый марон по имени капитан Монтегю, и нас отвели в его дом, где он собрал своих главных людей, и я узнал моих старых друзей Мочо и Уитфилда. Все эти вожди маронов были разодеты в кушаки и перья, и все были вооружены, как и любой другой присутствовавший мужчина. По моим прикидкам, они могли выставить более тысячи бойцов.

Также, к моему ужасу, среди элиты Монтегю был и тот злобный старый ублюдок Вернон Хьюз, которого невозможно было не узнать. Это было ужасно. Одно слово Хьюза майору Джеймсу о том, что я продавал мушкеты, — и я пропал. О Боже, Иисусе и все ангелочки! В какие только ловушки я не попадал в своей жизни. И сам же виноват. Но, к счастью, Хьюзу так и не представился случай, ибо Джон Джеймс произнес речь, призывая к миру между черными, белыми и смуглыми, которая была встречена восторженными криками. А затем, когда Вернон Хьюз попытался выступить против него, община единым голосом его освистала.

После этого простой народ оттеснили, а перед домом Монтегю расставили в круг стулья и табуреты. Мы с Джеймсом сели вместе с Монтегю и его советниками; в их число входил и Вернон Хьюз, у которого, очевидно, была своя партия среди маронов. Хьюз все еще брызгал слюной, призывая к резне белых, и от его речей кровь стыла в жилах. Но для меня это была добрая весть, ибо Хьюз был так поглощен своим гневом и перепалкой с Монтегю, что не обращал на меня никакого внимания. Монтегю же, как мне показалось, был на редкость порядочным стариком, который явно питал отвращение к Хьюзу и изо всех сил старался ему возражать.

Тем не менее, среди молодых капитанов, таких как Мочо и Уитфилд, нарастало желание немедленно пустить кровь, да и у маронов накопился целый ряд обид на правительство острова. В частности, они хотели больше земли и больше прав в управлении собственными делами.

Но майор Джон Джеймс предупредил их, что войска уже в пути, и пообещал завтра привезти самого кустоса, чтобы тот выслушал их требования. И поскольку говорил это Джон Джеймс, и поскольку мароны ему доверяли, Джон Джеймс добился своего — предотвратил немедленное начало боевых действий.

Ближе к вечеру мы с Джеймсом поехали обратно в сторону Монтего-Бей, чтобы встретить Тарпа с его войском в условленном месте, милях в десяти от Трелони-Тауна. Там мы увидели батальон ополчения, который под бой барабанов и с развернутыми знаменами шагал нам навстречу. Постоянные учения возымели свое действие, так что они выглядели вполне по-солдатски и двигались ровным шагом. С другой стороны, их было всего около пяти сотен, не считая офицеров, ехавших во главе колонны вместе с кустосом Тарпом и полковником Джервисом Галлимором. По моим прикидкам, мароны могли выставить почти вдвое больше бойцов, и вести такое малое число людей было явным безрассудством. К моему удивлению, Джон Джеймс был иного мнения.

— Они не выдержат огня, — сказал он. — Мароны — мастера засад и партизанской войны, но они не станут держать строй и биться в открытую ни с регулярными войсками, ни даже с ополчением. Если город атакуют, они уйдут в горы.

Той ночью мы спали в лагере с батальоном ополчения и доложили о том, что произошло. Тарп торжественно кивнул и согласился серьезно отнестись к тому, что скажут мароны. Он привез с собой и пару членов ассамблеи, чтобы те представляли парламент острова в Кингстоне, и они, казалось, тоже были склонны к компромиссу. А вот полковник Галлимор — нет. Он был другом капитана Краскелла и хотел устроить Трелони-Тауну показательную порку.

— Скажу вам откровенно, господа, — произнес он, когда мы сидели у костра под стрекот ночных насекомых, — я жду лишь повода, чтобы раз и навсегда вычистить это осиное гнездо.

— Вы будете следовать приказам, полковник, — нахмурившись, сказал Тарп. — Я здесь представляю короля, а не вы!

— Я прекрасно это знаю, сэр, — с усмешкой ответил Галлимор. — Более чем прекрасно.

Назавтра небольшая делегация во главе с кустосом Тарпом и майором Джоном Джеймсом въехала в Трелони-Таун. С ними были полковник Галлимор, два члена ассамблеи и, разумеется, я. Если бы я мог от этого уклониться, я бы так и сделал, ибо все еще боялся, что Вернон Хьюз проболтается. Но любой намек на то, что я пытаюсь уклониться, сочли бы за трусость, поскольку Тарп решил оставить войска в миле от города, в боевом порядке, с примкнутыми штыками и мушкетами, заряженными боевыми патронами. Таким образом, мароны не чувствовали бы слишком явной угрозы, но за любой вред, причиненный делегации, последовало бы скорое возмездие. Правда, мы, члены делегации, этого бы уже не увидели, верно? Ибо были бы мертвы.

На этот раз радостной толпы, встречающей майора Джеймса, не было. Женщины и дети были далеко, спрятаны в горах, а вооруженные мужчины стояли небольшими группами там, где им было удобнее всего защищать город от нападения. Более крупный отряд был оставлен в резерве в Олд-Тауне, за узким проходом в холмах, а другие были расставлены на возвышенностях с видом на Нью-Таун. Галлимор с большим усердием указывал нам на все эти приготовления, смеясь над ними с напускной и неестественной веселостью. Но сам Веллингтон не смог бы расположить воинов-маронов с большей выгодой.

Круг стульев, однако, все еще был на месте, а посредине стоял стол с едой и напитками — жест гостеприимства. Монтегю тоже был там, ожидая со своими последователями. Но когда мы спешились и пошли к ним, один из членов ассамблеи как вкопанный остановился и картинно указал на Вернона Хьюза, стоявшего рядом с Монтегю.

— Мистер Тарп! Полковник! — произнес он, выплевывая слова, как яд. — Этот человек — Вернон Хьюз, аболиционист. У меня есть ордер на его арест по обвинению в краже рабов из моих поместий! Кроме того, он…

— Как можно украсть живого человека? — вскричал Хьюз. — Это, скорее, освобождение.

— Клянусь Богом! — сказал член ассамблеи и выхватил из-за пояса пистолет. Он взвел курок и нацелился в голову Хьюзу. — Ты, гнусный предатель своего рода!

Что ж, вот человек, который знал мистера Хьюза, и сомнений тут быть не могло. Я не мог не согласиться с ним, но время было неподходящее.

— Убери, дурак! — сказал я. — Разве не видишь, в каком мы положении? Оглянись.

Несколько десятков мушкетов были нацелены на нас с близкого расстояния, и в воздухе повисло смертельное напряжение. Один выстрел — и начнется война. Скрепя сердце он убрал пистолет, и мы все сели.

В тех долгих, напряженных переговорах было мало формальностей и еще меньше уважения, и огромное недоверие с обеих сторон. По крайней мере, так было вначале. Без постоянных дипломатических усилий майора Джеймса ничего бы вообще не вышло. Но он вновь доказал, что является мастером слова, и через несколько часов мы согласовали список обид маронов, который должен был быть представлен Ассамблее на ее заседании 3 августа.

В конечном счете, все, чего они хотели, — это символическая компенсация в десять фунтов за порку Мочо и несколько квадратных миль земли для себя на большом, все еще малонаселенном острове. Не то чтобы они просили еженедельно поставлять им белых девственниц. Тарп улыбался, два члена ассамблеи улыбались, и старый Монтегю улыбался. Вернон Хьюз и полковник Галлимор — нет, но это было неудивительно.

И вот, когда соглашение было уже почти в руках, все рухнуло, словно налетевший шквал. Единственным нерешенным вопросом оставалась выплата Мочо, который настаивал на наличных. Тарп сказал, что это невозможно и что может быть выписан лишь вексель, подлежащий оплате в Монтего-Бей. Неудивительно, что Мочо не горел желанием приближаться к Монтего-Бей, и дело начало принимать дурной оборот. Как бы безумно это ни звучало, этот пустяк, казалось, вот-вот все разрушит, и люди уже потихоньку тянулись к оружию.

— Джентльмены, — сказал я, — неужели мы не можем собрать эту сумму между собой?

Я снял шляпу и выложил в нее золото и серебро из собственного кармана.

— Вот три гинеи, — сказал я и пошел от одного к другому.

Все внесли свою лепту с большей или меньшей любезностью, и Мочо ухмыльнулся… и тут Галлимор все испортил. Когда я подошел к нему, он встал и с большим пафосом разорвал несколько пистолетных патронов, извлекая пули.

— Вот! — громко произнес он. — Вот единственная монета, которую я дам на такое дело!

Он швырнул свинцовые пули в мою шляпу и щелкнул пальцами в сторону Мочо. Оскорбление было гнусным и безмерно глупым. Со стороны маронов донесся гневный рев, Мочо вскочил с дикими, вытаращенными глазами и выхватил свою абордажную саблю, и вокруг нас защелкали курки мушкетов — это снайперы-мароны брали нас на прицел.

— Нет! — крикнул Мочо, сверкнув глазами на своих соратников. — Он мой!

И он бросился на Галлимора, который выхватил свою шпагу и едва отразил первый удар Мочо. Лязг! Скрежет! Клинки встретились, с лезвий посыпались искры. Галлимор отшатнулся, с вытаращенными глазами и весь в поту, защищаясь лишь инстинктивно, пока Мочо наступал. Галлимор был неуклюж и медлителен, а Мочо порхал, как учитель танцев. Галлимору было не победить, но я не мог позволить ему получить по заслугам. Не тогда, когда Тарп и два члена ассамблеи уже выхватили огнестрельное оружие (один из них даже вытащил из-под сюртука треклятый карабин вдобавок к паре пистолетов), а пальцы уже застыли на спусковых крючках. Один выстрел вызвал бы ответный огонь из сотни мушкетов, и нас разнесло бы в клочья.

Но при всем моем глубоком раздражении от того, что меня считали наемным громилой, бывали времена, когда я благословлял свой рост и чудовищную силу, и это был один из таких моментов. И вот я проскочил между двумя мужчинами с их смертоносными клинками и схватил стол, уставленный едой. Он был из толстого дуба, и немногие смогли бы его сдвинуть, но я вздернул его вверх, разбрасывая фрукты, мясо и рыбу во все стороны, развернул и сунул один конец между фехтовальщиками. Хрясь! Бум! Дерево приняло на себя пару ударов, и я увидел безумные глаза Мочо, уставившиеся на меня, когда я швырнул эту треклятую штуковину прямо на него.

Он рухнул, накрытый столом, а его руки и ноги торчали по бокам. Он был оглушен, но жив. Задыхаясь, я выпрямился и оглядел лица вокруг: и белые, и черные. Наступил миг жуткой тишины, когда все могло пойти в любую сторону. Ибо никто еще не опустил оружия. И тут Джон Джеймс обнял меня и разразился громогласным хохотом.

— Вот это парень! — сказал он. — Вот так я в молодости драки разнимал!

Он снова рассмеялся и повернул меня лицом к ближайшей группе маронов. И, поверите ли, он представил меня им, словно антрепренер, заставляющий партер кричать «браво» примадонне в опере. Ей-богу, смелости ему было не занимать, этому человеку, и как же мароны его за это любили! Раздался оглушительный взрыв хохота, и день был спасен.

И на этом война с маронами должна была бы закончиться. Мочо вытащили из-под стола и отдали ему деньги (я за этим проследил). Монтегю на глазах у всех пожал руку Тарпу. Члены ассамблеи, бледные и дрожащие от облегчения, благодарили бога за то, что увидят новый рассвет. Галлимор хмурился, Вернон Хьюз хмурился, а наша делегация села в седла и покинула Трелони-Таун, обеспечив мир и увозя с собой список обид маронов для следующего заседания ассамблеи. И по всему острову мужчины и женщины вздыхали с облегчением, счастливые в своей уверенности, что войны с маронами не будет, ибо люди верят в то, во что хотят верить.

Также я хотел бы официально заявить, что в свое время, когда полковник Джервис Галлимор сел за стол со своими друзьями и влил в себя бутылку кларета, он пришел к выводу, что убил бы Мочо без посторонней помощи и что мое вмешательство было пятном на его чести. Его едва уговорили не вызывать меня на дуэль, и при следующей нашей встрече он демонстративно меня проигнорировал. Тупой ублюдок.

Но мне было на него наплевать, ибо в Монтего-Бей меня посетили гости, предложившие мне перспективу отдыха самого интригующего и захватывающего рода.