Флетчер и мятежники

21

«Я знаю, и Всевышний знает, что я всегда и во всем поступал так, как мог, во исполнение своих обязанностей, и не будь у меня под рукой такой своры негодяев и мятежников, и не будь я так дурно обслужен предательством моих собственных офицеров, то я сделал бы карьеру не хуже любого другого на морской службе Его Величества».

(Из письма от 19 июня 1794 года капитана Льюиса Гриллиса, фрегат Его Величества «Калифема» у берегов Нью-Йорка, к своему отцу в Портсмуте).

*

В 10 часов утра 15 сентября 1795 года, при устойчивом ветре норд-остового направления, британский 18-фунтовый тридцативосьмипушечный фрегат «Калифема» под командованием капитана Льюиса Гриллиса, находясь на северной широте 41 градус 12 минут и западной долготе 69 градусов 2 минуты, следуя на север у острова Нантакет, заметил неизвестный парус, идущий ему навстречу.

В 11:30 незнакомец, оказавшийся французским 12-фунтовым тридцатидвухпушечным фрегатом «Меркюр» под командованием капитана Жана-Бернара Барзана, поднял флаг Французской Республики и лег в бейдевинд. «Калифема» немедленно ответила флагом Союза, сделала поворот и пошла на сближение с противником, находившимся в тот момент у нее с наветренного носа.

Завязалась погоня, продолжавшаяся несколько часов с явным преимуществом «Меркюра», так что «Калифема» отстала, пока в четыре часа пополудни «Меркюр» не развернулся и не пошел на британский корабль с очевидным намерением вступить в бой.

Капитан Гриллис стоял на своем квартердеке, его офицеры ждали от него приказаний, а он дрожал от тошнотворного ужаса, глядя, как француз несется к его кораблю, и океан пенится под его форштевнем. Каждый парус его трепетал на грани срыва в ветер, но он шел вперед, и Гриллис понял, что ошибся. О, Господи Боже на небесах! Он ошибся! Он думал, что француз не сможет пересечь ему нос. Он приготовил свою штирбортовую батарею к обмену бортовыми залпами, когда француз будет проходить мимо. И он ошибся, потому что «Меркюр» шел прямо на него с очевидным намерением разрядить свою бакбортовую батарею вдоль всей палубы «Калифемы» смертоносным продольным огнем.

— Вот, сэр! — взвизгнул штурман Бэнтри, когда гибель обрушилась на них. — Разве я не говорил, что он даст нам продольный залп с носа? А вы разве не говорили, что он не сможет? Клянусь Богом, сэр, надеюсь, вы довольны собой… вы… вы… — и въевшиеся привычки дисциплины, выработанной за целую жизнь, треснули и рухнули, когда Бэнтри швырнул самое грязное оскорбление, какое только знал, прямо в лицо своему капитану, на квартердеке, во всеуслышание всех присутствующих: офицеров, мичманов, «смоляных курток» и морских пехотинцев. — Вы не моряк, вот вы кто!

— Что? Что вы сказали? — вскричал Гриллис, его глаза вылезли из орбит на белом лице, крупные зубы блеснули из-под жирных губ, а редкие рыжие волосы трепетали под шляпой. Слезы навернулись ему на глаза, и он заморгал, пытаясь выдержать свирепый, жесткий взгляд офицера, смотревшего на него с таким презрением.

Гриллис не был плохим человеком. Он был добрым мужем и отцом. Он был ученым, свободно говорил на греческом, латыни, французском и испанском. Из него получился бы прекрасный учитель, или библиотекарь, или автор серьезных книг. Его проклятием было то, что он был сыном флотской семьи, чья дружба и влияние в клане Хау поставили его на это место, даже не задумавшись, правильно ли это. Это могущественное влияние сделало Гриллиса лейтенантом в девятнадцать лет, капитаном в двадцать восемь, дало ему в командование «Калифему» и отправило его с американской эскадрой контр-адмирала сэра Брайана Хау, чтобы держать каперов янки в портах во время Фальшивой войны, шедшей уже второй год. Гриллис делал все, что мог, но, не имея ни способностей, ни малейшей склонности к суровой, жестокой жизни на плаву, он метался между чрезмерным потаканием своей команде и чрезмерным применением плети, когда они пугали его своей угрюмой дерзостью.

Таким образом, Гриллис боялся и презирал своих людей и подвергал их ужасам несправедливой, произвольной тирании. Он знал, что они опасно близки к мятежу, и считал их отребьем. Но они не были таковыми. Они были не хуже многих других корабельных команд на королевской службе. Чего Гриллис не мог знать, так это того, что их искреннее и явное презрение к нему было прямым признанием его непригодности к командованию. Они бы стерпели порку от сурового человека, который был суров последовательно, и они бы даже предпочли такого деспота слабому капитану. Но режим Гриллиса заставлял каждого на борту гадать, на чью спину следующей опустится кошка. И, к смертельной опасности для Гриллиса, это касалось и морских пехотинцев, которых пороли наравне со всеми остальными.

Гриллис не знал об этом, но он знал, что корабль функционирует вообще только благодаря профессиональной компетентности штурмана и первого лейтенанта. И вот теперь штурман поносил Гриллиса перед всей командой.

— Сэр, — сказал Гриллис дрожащим голосом, — я на-на-напомню вам… — Но голос Гриллиса сорвался от волнения, он запнулся на слове, и речь замерла у него на губах.

— Ничтожество! — сказал Бэнтри, и по всей орудийной палубе, и до самых топов мачт, и вниз до орлоп-дека побежал шепоток, передавая эту сочную новость от человека к человеку.

Но ни у кого не было времени посмаковать новость, ибо ее прибытие всего на несколько секунд опередило прибытие бортового залпа «Меркюра», когда тот пронесся перед носом «Калифемы». Громоподобная стена дыма вырвалась из французских 12-фунтовых орудий с копьями яркого пламени, и ядра, круша и разрывая, пронеслись от форштевня до кормы. Орудия опрокинулись. Такелаж лопнул. Бимсы треснули. Летящие щепки, длиннее человеческого роста и острые, как бритва, засвистели в воздухе. Рвалась плоть. Хлестала кровь. Люди визжали от боли и ужаса.

*

На борту «Меркюра» капитан фрегата Жан-Бернар Барзан щелкнул пальцами и взревел от радости, видя, как нос англичанина приближается все ближе и ближе. Саксы были обмануты и разбиты.

— Дети мои! Мои храбрые мальчики! — кричал Барзан и щипал своих офицеров за щеки. Он дергал их за носы и хлопал по спинам. Они смеялись от радости и любви к нему. Он спрыгнул по трапу на орудийную палубу и призвал прокричать троекратное «ура» в честь Франции, «Меркюра» и Свободы.

Люди отвернулись от своих орудий и взревели три раза, в такт взмахам шляпы Барзана. Они ухмылялись, кричали ему и махали руками, а Барзан бегал от орудия к орудию, находя слово для каждого, потому что он знал имена и прозвища каждой души на борту, и они знали его.

Они знали, что он вышел в море, едва научившись ходить, и что он служил во флоте Людовика Бурбона до свободы 1793 года. Они знали, что Барзан (простой моряк) был высоко вознесен в новом республиканском флоте, и они знали, как сильно он этого заслуживал. Не было ни одного дела, которое они могли бы сделать, а он не мог бы сделать лучше, будь то крепление паруса, сплетение каната или наводка орудия. Он был великолепным моряком, он дрался как дюжина дьяволов и, прежде всего, он обладал даром вдохновлять людей следовать за собой.

Какая разница, что он не умел ни читать, ни писать, ни возиться с секстантом и картами? Для этого у него были другие. Какая разница, что он никогда не мылся и не умывался? За это его любили еще больше. Какая разница, что он напивался? Разве любой на его месте не поступил бы так же, будь у него такая возможность? Какая разница, что он гонял их как лошадей? Себя он гонял еще сильнее.

А гонял их Барзан и впрямь нещадно. Он гонял их беспрестанно, с самого 29 июня, когда «Меркюр» прорвал блокаду Бреста вместе с тремя другими фрегатами эскадры контр-адмирала Вернье. Как знал каждый, основной задачей было найти эскадру сэра Брайана Хау и разгромить ее. Это позволило бы американцам возобновить свою торговую войну против англичан. Это произвело бы впечатление на американцев французской морской мощью и подкрепило бы дипломатические усилия, предпринимаемые в Вашингтоне, чтобы обеспечить активное участие Америки в войне, гарантируя Франции безграничные ресурсы этого могучего континента: зерно, лес, хлопок, табак и неисчислимые минеральные богатства.

За два с половиной месяца, которые эскадра Вернье провела в широкой Атлантике, его корабли получили бесценную возможность вышколить свои команды и достичь полной боеготовности. Такой возможности саксы редко предоставляли французскому флоту, и ни один корабль в эскадре не извлек из нее большей пользы, чем «Меркюр».

По прибытии к берегам Америки Вернье признал превосходную выучку «Меркюра», предоставив Барзану право действовать самостоятельно, ведя разведку впереди эскадры с целью обнаружения отделившихся кораблей британской эскадры и заманивания их в бой с основными силами. Было известно, что британцы использовали свои корабли поодиночке, чтобы прикрывать длинное восточное побережье Соединенных Штатов, поскольку единственный военный корабль нового флота Соединенных Штатов, тяжелый фрегат «Декларейшн оф Индепенденс» (тридцать шесть 24-фунтовых орудий), все еще находился в ремонте в бостонской гавани после повреждений, полученных в бою пятью месяцами ранее, когда, по утверждению американцев, «Декларейшн» потопил британский фрегат «Фиандра».

Отсюда и тактика Барзана при обнаружении «Калифемы» в десять часов утра 15 сентября, когда, вопреки всем своим склонностям, Барзан немедленно изменил курс, казалось бы, убегая от англичанина, но на самом деле направляясь туда, где эскадра Вернье ждала в засаде, чтобы обрушить орудия четырех французских фрегатов на одного врага.

Так «Меркюр», неся все паруса, вел «Калифему» в погоне до четырех часов пополудни, и каждую минуту этого пути Жан-Бернар Барзан проклинал, хмурился и мерил шагами свой квартердек, а его офицеры делали ставки, сколько времени пройдет, прежде чем он наплюет на приказы и обезветрит марсели, чтобы позволить англичанам догнать его для боя, которого Барзан так жаждал.

— Merde! — сказал он наконец и рыкнул на рулевого: — La barre en haut! — Руль на борт!

Других приказов не потребовалось. Его люди знали, что нужно, и бросились выполнять поворот фордевинд, чтобы лечь на курс для боя с англичанами. Как всегда, на борту «Меркюра», люди выкладывались полностью. Наказания как таковые никогда не требовались, ибо те, кто, по общему мнению, подводил Mon capitaine, получали скорую расправу от своих же товарищей на нижних палубах.

Полчаса спустя, в окружении офицеров, пляшущих от восторга, Барзан провел свой корабль перед самым носом врага, идя к ветру так круто, как не осмелился бы ни один другой, и видел, как его канониры стреляют в широкий круглый нос «Калифемы» с ее блестящей позолоченной носовой фигурой, торчащим бушпритом и массивными якорями, подвешенными к крамболам по обоим бортам. Хлоп-хлоп! — ответили погонные орудия врага, но в остальном ни одна пушка не выстрелила, когда «Меркюр» прошел на виду у бакбортовой батареи противника, которую саксы даже не приготовили к бою. Таким образом, атака Барзана была безупречна, а англичане полностью обмануты.

— Encore une fois! — взревел Барзан и ткнул рукой под ветер.

Рулевой крутанул штурвал, марсовые бросились к своему делу, и 800 тонн дерева, пеньки, парусины, железа, людей и припасов, составлявших «Меркюр», тяжело накренились под надутыми парусами, когда он повернул на бакборт, чтобы пересечь корму «Калифемы» и ударить ее снова из самого уязвимого места: прямо через кормовые окна. На этот раз маневр удался лишь отчасти, ибо был выполнен так быстро и ловко, что не более четверти канониров «Меркюра» успели перезарядить орудия, когда корма «Калифемы» оказалась у них на прицеле. Но полдюжины ядер пробили окна каюты капитана Гриллиса и пронеслись, убивая, калеча и разрушая, по всей длине открытой орудийной палубы.

И вот теперь британцы получили свой шанс. Гриллис застыл в ужасе, но мистер Бэнтри приказал обезветрить марсели, чтобы «Калифема» не обогнала француза, заходившего для дуэли борт к борту со штирборта «Калифемы», где ее канониры были готовы и ждали.

— Двенадцатифунтовые! — проревел Бэнтри в пространство, увидев застрявшее в бизань-мачте французское ядро, еще горячее после выстрела. — А теперь, ублюдки, угостите-ка их нашими восемнадцатифунтовыми!

Кое-как канониры «Калифемы» ответили. Но они были сильно потрепаны ядрами «Меркюра». Четыре из шестнадцати орудий были сбиты с лафетов, тридцать человек убиты или ранены. Люди «Калифемы» никогда не горели энтузиазмом, а теперь и вовсе пали духом. Грянул нестройный бортовой залп, плохо нацеленный и в основном неэффективный, если не считать благословенной защиты огромного клубящегося облака белого порохового дыма, которое скрывало корабль, пока его не унес ветер.

Канониры «Меркюра» заряжали и стреляли размеренно с нетронутой орудийной палубы, не получившей ни единого попадания и не понесшей потерь. Они долбили «Калифему» ядрами, целясь низко, в корпус, согласно наставлениям Барзана. Ибо месье капитан не тратил времени на преобладающую французскую практику целиться высоко, чтобы сбить мачты и вывести корабль из строя. Барзан хотел убивать англичан, а не корабли. Будь в мироздании хоть капля справедливости, Барзан одержал бы победу, которую заслужил. Но ее нет, и он не одержал.

Две вещи вырвали победу из черных от въевшейся смолы, мозолистых рук Барзана. Во-первых, ветер посвежел и зашел к зюйд-весту, а во-вторых, пара удачных ядер с «Калифемы» сбила его фок-мачту, оставив обрубок в двадцать футов высотой, и перебила главный штаг.

Находясь на ветре и немного впереди, с неповрежденными парусами, «Калифема» первой почувствовала ветер, и ее едва не бросило в левентик. Но умелая рука на руле повернула на штирборт, чтобы поймать ветер в траверз и наполнить паруса. И та же умелая рука позаботилась о том, чтобы она продолжала поворачивать, обходя француза, пока «Калифема» снова не легла курсом на север, с ветром в правую кормовую четверть, что позволило ей уходить от врага на своей максимальной скорости.

Жан-Бернар Барзан рвал на себе волосы и страшно ругался, видя, как бежит англичанин.

— Pas juste! — кричал он. — Pas croyable!

Он ненавидел саксов так же глубоко, как любой другой, но он знал, что для них неслыханно — бежать с поля боя. Так прокляни их всех! Прокляни их всех! Но он не стал больше терять времени и бросился к своим людям, чтобы подбодрить их, пока они обрубали обломки и готовили «Меркюр» к погоне за трусливыми англичанами.

*

Квартердек Гриллиса пережил первый продольный залп с «Меркюра». Он пережил и вторую, более слабую, атаку с кормы. Но первый же бортовой залп с орудий «Меркюра», когда два корабля сошлись борт к борту, принес Армагеддон. Бэнтри и первый лейтенант были убиты на месте, а лейтенанту морской пехоты срезало почти всю плоть с бедер, словно ножом хирурга. Он завыл, как ребенок, и упал в собственную кровь. Фальшборт был пробит, а карронады на квартердеке сбиты с лафетов. Гриллис был невредим. На нем не было даже пятнышка копоти. Он был невредим, но сломлен.

Он, спотыкаясь, пробрался сквозь хаос и нашел пожарное ведро. Он опустил в него руки и плеснул холодной водой в лицо. Он выпрямился и посмотрел вниз, на орудийную палубу. Некоторые орудия стреляли, другие были дико выбиты из своих лафетов и лежали среди обломков на развороченной палубе. Кое-где на палубе лежали люди, закрыв уши руками. Это трусость, подумал Гриллис.

В уме его мелькнула двенадцатая статья Военного устава — та, что касалась трусости или неисполнения долга во время боя. Он напрягся, пытаясь вспомнить… «Всякое лицо во флоте, которое из трусости, небрежения…» Дальше он не помнил, но был уверен, что наказание — смерть, без права смягчения. Он вздохнул, зная, что́ должен сделать с этими жалкими тварями.

— Капитан, сэр! — раздался голос у его локтя.

Гриллис обернулся и увидел рядом с собой простого матроса. Тот заговорил снова, но гулкий залп тяжелых орудий поглотил все остальные звуки, и в ушах у Гриллиса зазвенело. Затем враг выстрелил снова, и ядра с грохотом и треском врезались в корпус «Калифемы», убивая, кромсая и разрывая.

— Так не пойдет, сэр! — сказал матрос. — Люди этого не потерпят. — Он указал на орудийную палубу, где все больше людей бежало от орудий. У одного из люков завязалась драка: часовой-морпех тщетно пытался помешать матросам сбежать вниз, бросив свой пост перед лицом врага. Затем морпех выстрелил, убив одного наповал. Звук мушкета безнадежно потонул в грохоте канонады, а сам морпех исчез в потоке разъяренных ножей, кулаков и абордажных сабель.

— Вот, сэр! — сказал матрос. — Вы должны выйти из боя, сэр. Это необходимо. У вас нет другого выбора.

— Другого выбора? — переспросил Гриллис.

Он не просто повторял слова матроса. Он выражал удивление его образованной речью и подбором слов. Гриллис заметил, что рядом с этим человеком стояли и другие, в том числе некоторые из самых отъявленных негодяев на борту. Гриллис смутно припомнил, что их предводитель завербовался, чтобы избежать обвинения в неуплате долга. Поверенный, судя по всему, и член одного из печально известных Корреспондентских обществ, поддерживавших Французскую революцию. Но на борту было столько людей, что разве упомнишь кого-то одного среди сотен уродливых лиц?

— Что? — сказал Гриллис.

— Я настоятельно рекомендую… — начал бывший стряпчий, но не договорил, ибо дюжина или больше матросов с топотом пронеслись по орудийной палубе и вверх по сходному трапу на квартердек во главе с молодым мичманом по имени Пэрри.

— Сэр, — сказал Пэрри, — мятеж среди баковых матросов.

— Мятеж? — выдохнул Гриллис, и великий страх вытравил из него все мужество.

— Это что еще такое? — спросил Пэрри, смертельным взглядом буравя стряпчего и его последователей.

На секунду воцарилась тишина, пока две группы людей оценивали друг друга, а затем, как раз в тот миг, когда французские орудия снова ударили по «Калифеме», вокруг Гриллиса вспыхнула короткая, яростная схватка, британец против британца. Сверкнули клинки, взревели пистолеты, и полилась кровь. Получив подкрепление с орудийной палубы, мятежники победили, и Гриллис очутился внизу, в собственной каюте, вместе с Пэрри и верными ему людьми, среди которых были казначей, капеллан, боцман, сержант морской пехоты и последний уцелевший лейтенант флота, мистер Маунтджой, чья нога была сломана и истекала кровью из тяжелых ран.

Наверху мистер Уэстли, бывший сотрудник конторы «Уэстли и Певенси, поверенные с Нью-Бонд-стрит», принял командование. Квартирмейстеры у штурвала безропотно подчинились его приказам, как и бо́льшая часть марсовых и все, кто остался на орудийной палубе. Из корабельной команды в 260 человек и юнг верными остались лишь около 50.

Именно Уэстли приказал кораблю выйти из боя, воспользовавшись внезапной переменой ветра. Но один из квартирмейстеров, самый опытный моряк среди мятежников, заявил, что теперь лучший курс для них — бежать по ветру в надежде уйти от французов.

Так «Калифема» и бежала, и бежала так успешно, что почти скрыла «Меркюр» за горизонтом — почти, но не совсем. Ибо команда «Меркюра» сотворила чудеса быстрого и умелого ремонта. Они сращивали и чинили, установили временную фок-мачту и привели свой корабль в движение так же быстро, как это сделала бы любая команда Королевского флота. Он уже не мог идти на своей лучшей скорости, но, с его великолепной командой и толковыми офицерами, так и не потерял врага из виду.

На квартердеке «Калифемы» был созван Морской комитет, на котором присутствовали все, за исключением тех, кто был абсолютно необходим, чтобы держать корабль впереди французов, и, конечно, тех, кто был заперт внизу. Под сильным влиянием Уэстли (как единственного образованного человека среди них) этот комитет должным образом избрал Уэстли капитаном путем поднятия рук и выслушал то, что он хотел сказать.

— Мы — меченые, — сказал он, — и возврата в Англию для нас нет. Флот никогда нас не простит и никогда не забудет.

— Лучше, чем жить под этим ублюдком Гриллисом! — крикнул кто-то.

— Верно! — подхватили остальные.

— Поднять его и выпороть! — крикнул другой.

— Верно!

— К черту порку, — крикнул третий, — повесить кровопийцу!

Рев одобрения потребовал от Уэстли всего его умения, чтобы его унять.

— Нет! — крикнул он. — Нет! Нет! Нет! Убьем его — и мы все покойники. Но если мы оставим его в живых, его и других офицеров, то есть шанс, что некоторые из вас… и только некоторые, заметьте… смогут надеяться избежать виселицы. Вы сможете заявить, что вас заставили. Заявляйте что угодно. Но убейте Гриллиса — и вы все покойники.

— Так что нам делать?

— Мы отведем корабль в американский порт и передадим его Континентальному правительству. Они будут более чем благодарны за новый фрегат и примут нас. Более того, Америка — это новая земля, и свободная земля, где те из вас, у кого есть хоть капля ума, начнут новую жизнь. Вы все видели, что может предложить Англия: кровавую спину, урезанный грог и начальника над вами, который не годится даже палубу драить. Так кто за Америку?

Все были за, и они разразились дикими криками. Уэстли повернулся к одному из квартирмейстеров.

— Какой ближайший американский порт?

— Бостон, — ответил квартирмейстер.