Флетчер и мятежники

35

Работа над «Планджером» шла день и ночь, и обычная находчивость британских моряков оказалась бесценной. Часть уныния с них тоже сошла: уныние с убогого, несчастного корабля Гриллиса и уныние от поражения, которое они потерпели от людей, когда-то бывших их товарищами. Как только у них появилась полезная задача, да еще сложная и хитроумная, они повеселели и заработали с охотой. Правда, вначале были проблемы, когда я объяснил, что мы собираемся делать с «Планджером», и по угрюмым взглядам некоторых из них было видно, что они не одобряют ни подводные мины, ни взрывание днищ кораблей, ни потопление бедных моряков. Даже французских.

Клянусь Юпитером, вот вам и упрямство! Эти же самые люди с превеликой радостью всадили бы тройной заряд картечи во врага. Но для «смоляных курток» это было вполне типично. К счастью, мне удалось успокоить их простые умы, пообещав расквасить нос любому, кого я застану за отлыниванием, и как только я показал им, что не шучу, они превратились в самую расторопную бригаду работников на свете. А пока они были заняты, мне было плевать, о чем они там думают.

Работать бок о бок со Стэнли было сущей мукой. Он терял инструменты. Он ронял вещи. Он витал в облаках. Он был превосходным мастером, но самым безалаберным негодяем на свете. В конце концов я настоял, чтобы он каждое утро давал мне указания, что нужно делать, а затем уходил в свою тайную мастерскую с двумя доверенными людьми — доводить до ума «дикобраза», готовить его к бою.

Это ускорило ремонт «Планджера» до темпов, которые Стэнли счел чудесными, а также дало мне самое детальное представление об устройстве этого зверя, что в свое время спасло мне жизнь.

И так работа продвигалась. В четверг мы соорудили импровизированный киль из пушечных ядер, прикрепленных к деревянной раме под корпусом. Его нельзя было сбросить, так что мы лишились этого запаса прочности, но он служил балластом, придавая остойчивость и предохраняя от качки. В пятницу мы взялись за починку трюмной помпы, отказавшей в Монтего-Бей. Опираясь на свой опыт в «Ли и Босуэлл» и с помощью одного из особых мастеров Стэнли, мы починили и ее. Работа была дьявольски неудобной и грубой, но помпа действовала. Мы срезали остатки клещей на шесте и их управляющих блоков, поскольку они нам больше не были нужны. Но в пятницу вечером во двор вбежал Рэтклифф, выкрикивая мое имя и имя Стэнли.

— Флетчер! — крикнул он, когда я отвернулся от сухого дока и пошел к нему, вытирая смолу с рук ветошью. — Ад и проклятие! — сказал он. — К Хау подошло подкрепление, и он прислал ультиматум!

— Что такое? — крикнул Стэнли, выбегая из своей мастерской, все еще держа в руке напильник, и мы втроем встретились посреди двора под взглядами «смоляных курток».

— Еще один британский фрегат прибыл и стал на якорь рядом с Хау, — сказал Рэтклифф. — И Хау заявил, что если они не отдадут «Калифему», он войдет за ней в понедельник в 12 часов дня!

— В понедельник! — говорю я. — Христос, мы никогда не успеем!

— Что? — говорит Стэнли. — Это значит, война уже началась? — Лицо его побагровело от гнева. — Тогда я эти игры прекращаю, — сказал он и швырнул напильник. — Я — истинный американский патриот и проклинаю всех королей и налоги!

— Что? Ты, треклятый мятежник! — крикнул Рэтклифф, хватая Стэнли за грудки. — Отрекаешься от своего короля, да? Говорю тебе, сэр, я все еще надеюсь увидеть короля Георга восстановленным на…

— Заткнитесь и будьте вы оба прокляты! — говорю я и растаскиваю их. — Это ничего не меняет! — говорю я. — Если только они еще не начали палить друг в друга? — Я посмотрел на Рэтклиффа.

— Нет, — говорит он. — Хау стоит на якоре в Брод-Саунде, а «Декларейшн» все еще у Лонг-Айленда.

— Вот! — говорю я. — Тогда мы еще можем успеть!

— Стэнли, — говорю я, — сегодня пятница, у нас есть завтрашний день и воскресенье, чтобы закончить работу. Винты работают, балласт на месте, трюмные помпы действуют.

— Но мы не починили ни компас, ни глубиномеры, — говорит Стэнли, — ни трубы для свежего воздуха, ни подшипники, которые отказали в Монтего-Бей, ни…

— Стэнли, — говорю я, — она будет плыть, тонуть и всплывать. Если понадобится, мы можем идти на поверхности или в полупогруженном состоянии, а ты сможешь вести нас, глядя в верхний иллюминатор.

— Нет! Нет! — говорит он. — Мы не можем рисковать тем, что…

— Черт побери, Стэнли! — говорю я. — Ты сказал, что ты патриот. Ты хочешь сказать, что не протянешь руку, чтобы спасти жизни американцев? Если Хау войдет, он убьет сотни американцев. И разве ты не хочешь доказать состоятельность своей работы? Хочешь, чтобы тебя запомнили как неудачника?

Это задело его за живое. Он вскочил и посмотрел на меня с настоящей злобой в глазах. А потом немного подумал, и на его лице появилось какое-то вороватое выражение, совсем не похожее на то, что я видел у него раньше.

— Вести аппарат буду я? — говорит он.

— Конечно, — говорю я. — Ты самый умелый.

Это, похоже, его удовлетворило, и он, не говоря ни слова, повернулся и ушел обратно в свою мастерскую.

— Ты сможешь, Флетчер? — говорит Рэтклифф. — От этого может зависеть судьба Англии. Да поможет Господь нашему делу, если американцы объединятся с французами.

— Придется постараться, — говорю я, и, ей-богу, я это серьезно. Нечасто в моей жизни случалось идти на риск, когда в этом не было никакой выгоды, и когда я мог бы от этого уклониться, если бы захотел. Но пока я работал над «Планджером» и мои мысли приходили в порядок, я пришел к выводу, что война между британцами и американцами представляет собой мерзость, ибо очевидно, что Господь Бог поместил два наших народа на землю в качестве примера пристойного поведения, которому иностранцы и язычники должны следовать, как могут, на свой убогий манер. Следовательно, мы не должны подводить Его в Его великом замысле, грызясь между собой.

С этой благочестивой мыслью я обошел двор, раздавая пинки и иным образом вдохновляя людей, и нашел Рэтклиффу занятие, чтобы он не мешался под ногами (ибо он хотел участвовать, но ничего полезного делать не умел), а сам взялся чинить воздушные трубки, через которые в судно поступал свежий воздух, когда оно шло прямо под водой.

В разгар работы мне пришло в голову, что тот короткий разговор во дворе был первым разом, когда мы обсуждали, кто пойдет на «Планджере» в атаку. Места там было для троих. Одним должен был быть Стэнли, из-за его непревзойденного знания аппарата и «порохового дикобраза». Он будет капитаном и будет вести ее. Вторым должен был быть я, потому что вращение винта — тяжелая работа, требующая сильного человека. В конце концов, мы планировали поход в несколько миль туда и обратно. Оставалось место для третьего, чтобы открывать клапаны и работать на помпах по приказу. Должность была неквалифицированная, но найти на нее человека оказалось труднее всего.

Проработав всю ночь с пятницы на субботу и с субботы на воскресенье, со сменой вахт каждые четыре часа, как в море, к вечеру воскресенья мы подготовили «Планджер» и его мину к атаке. В некотором смысле воскресенье было лучшим временем, ибо доки и гавань были почти пусты, и от любопытных или ретивых чиновников должно было быть мало помех, когда наш баркас будет буксировать «Планджер» от верфи Стэнли, вокруг Хадсонс-Пойнта и на глазах у любого мужчины или женщины, которые могли бы прогуливаться по мосту через реку Чарльз.

Когда все было готово, включая демонического «дикобраза», закрепленного длинным винтовым болтом на круглой спине «Планджера», и сухой док был освещен факелами, я собрал людей и попросил добровольцев для работы на помпах. Наступила мертвая тишина.

— Ну же, парни, — говорю я, — вот мистер Стэнли идет на борт, и я тоже, и мы идем спасать Старую Англию, — (заметьте хорошенько, как следует строить обращение к «смоляным курткам»), — неужели никто не пойдет с нами?

Они замялись, и одного человека вытолкали вперед, с явной неохотой с его стороны. Он топнул ногой, приложил руку к козырьку в формальном приветствии и заговорил со мной, но так и не посмотрел мне в глаза.

— Прошу прощения, сэр, — говорит он, — депутация, сэр. Я говорю за всех.

— Говори громче, — говорю я, едва сдерживая желание выбить ему зубы. — Тебе нечего бояться.

Он начал медленно, но то, что он говорил, шло от сердца и с одобрения его товарищей. К концу речи он уже почти кричал, а остальные поддакивали ему.

— Эт-то не по-людски, сэр, прошу прощения, — говорит он. — Мы исполняли свой долг, как сердца из дуба, сэр, под командованием капитана Гриллиса. А потом мы остались верны и пошли против старой «Калифемы», сэр. А теперь мы работали на вас как рабы, сэр, хотя вы и не настоящий офицер, прошу прощения, сэр. — Ей-богу, он ходил по тонкому льду, этот салага, но я сцепил руки за спиной и стиснул зубы. — Мы все это делали, и делали с охотой, — говорит он и наконец переходит к сути. — Но мы нанимались как моряки, то есть моряки на кораблях на море, а не под морем, что не по-людски, и не по-правильному, сэр. Ибо это значит идти в бой без флага! И подкрадываться так, как ни один англичанин не должен… снизу! — Он вздохнул и выпрямился, словно прибыв в порт после долгого и опасного плавания. — Вот и все, сэр! — говорит он и снова отдает честь.

— Так точно! — взревели его товарищи.

Я видел, что спорить с ними бесполезно. С таким же успехом можно было бы пытаться сдвинуть Гибралтарскую скалу, как умы моряков. Так что я сменил тактику.

— Никого не станут принуждать идти за мной, — говорю я. — Но я исполню свой долг перед Англией, даже если вы не хотите. И если никто не пойдет со мной на борт, то не возьметесь ли вы хотя бы за весла на шлюпке, что отбуксирует меня одного навстречу врагу?

На это они тут же шагнули вперед, тупые болваны. Никогда не обвиняйте британского моряка в последовательности. Итак, команда для шлюпки у меня была, но кто будет работать на помпах на борту «Планджера»?

— Флетчер, — говорит Рэтклифф у меня за спиной. — Я пойду.

— Это матросская работа, — говорю я.

— Разве? — говорит он. — Там нет ни парусов, ни такелажа! — он посмотрел на «Планджер».

— Но вы… — я искал тактичное слово, — вы не жалуете такие вещи.

— Если ты хочешь сказать, что я обосрался от страха, то так и скажи, — говорит он. — Но я служу своему королю.

Вот такой командой мы и отправились. Незадолго до одиннадцати, когда ночь стала по-настоящему темной, баркас с трудом отошел от верфи Стэнли и вытащил тяжелую тушу «Планджера» из затопленного сухого дока. Тот неуклюже поплелся следом, притопленный так, что над поверхностью едва виднелся самый верхний медный купол и скопление механических деталей.

Держать его на ходу и под контролем было отчаянно трудно, и на веслах у нас сидело восемь человек. Других судов на воде почти не было, и мы медленно обогнули Северную батарею и направились на юго-восток, к скоплению песчаных банок и островов, лежащих между Бостоном и открытым морем. Мы держались как можно дальше от огней города, и после более чем часа тяжелой работы наконец прошли по каналу между Говернорс-Айлендом по левому борту и огромной блестящей массой Дорчестерских отмелей по правому. Ближе подходить на баркасе я не собирался. Мы уже могли разглядеть смутные очертания мачт и скрещенных рей «Меркюра» примерно в двух милях от нас.

— Отставить! — скомандовал я, и мерное уханье весел прекратилось, и баркас заскользил до полной остановки под журчание воды из-под носа. Затем — стук! Черная громада «Планджера» догнала баркас и медленно ткнулась в его корму. Ночь для подводного аппарата была идеальной: штиль, мягкая погода и очень тихо. Сначала мы слышали только ветер и какие-то далекие крики птиц. Затем, очень слабо, донесся звук оживленных голосов и стук инструментов с расстояния почти в три мили, с северной оконечности Лонг-Айленда.

— Это новая батарея, — прошептал Рэтклифф. — Они устанавливают тяжелые орудия, чтобы завтра стрелять по кораблям Хау. Они работают уже несколько дней… как и мы.

— Похоже, они еще не совсем готовы, — говорю я.

И вот пришло время отвинтить верхний люк «Планджера» и спуститься внутрь. Я пошел первым, затем Стэнли, затем Рэтклифф. Сначала внутри было абсолютно темно, и круглый корпус качнулся, приняв наш вес.

— Спаси нас всех Господь! — пробормотал Рэтклифф и нервно рассмеялся. Интересно, была ли на его лице сейчас эта адская ухмылка.

— Нам нужен свет, — сказал Стэнли и попросил передать вниз фонарь. Последовала короткая возня и стук, и судно наполнилось запахом горячего сала. — Это уменьшает количество воздуха, но без него мы ничего не добьемся, — сказал Стэнли, и луч желтого света озарил узкое внутреннее пространство, словно сцену из ада кисти средневекового художника.

Когда большой медный люк опустился, и Стэнли завинтил его, и баркас отдал концы и оставил нас, мы трое оказались заперты в трубчатом пространстве около тридцати футов в длину и пяти с половиной футов в высоту. И пяти с половиной футов в ширину тоже, ибо внутри оно было совершенно круглым в поперечном сечении.

Аккуратный, блестящий беспорядок рукояток, механизмов и рычагов я уже описывал, как и трепет, охвативший меня при виде этой уникальной машины, олицетворявшей новую эру человечества. Но что отличалось от моих предыдущих путешествий на «Планджере», так это то, что была ночь, и мы шли на войну. Свет фонаря отбрасывал больше теней, чем чего-либо еще, и едва давал достаточно света, чтобы мы могли занять свои места, не споткнувшись о штанги, тросы, рычаги и стойки, занимавшие большую часть пространства, куда можно было бы поставить ногу, перемещаясь от одного конца зверя к другому. Так что мы ступали осторожно и двигались, как черные демоны в кошмарном сне.

Мы договорились, что Стэнли должен встать у руля и командовать, я — вращать гребной винт, а Рэтклифф — управлять помпами для всплытия и погружения и выполнять другие обязанности, на которые у нас со Стэнли не будет времени. В этом странном аппарате место рулевого было у любого из двух медных куполов, где рукоятки соединялись с длинными штангами, идущими вдоль внутренней части корпуса и действующими через водонепроницаемые валы на руль.

Наш план состоял в том, чтобы проделать как можно большую часть работы, идя в полупогруженном состоянии, так, чтобы был виден только верхний купол, но при этом мы могли бы обновлять воздух внутри через медные дыхательные трубки. Итак, Стэнли поднялся на несколько ступенек по короткой лесенке, которая была постоянным приспособлением под верхним куполом, и откинул для себя складную банку, на которой, упершись ногами в лесенку, он мог смотреть в стеклянные иллюминаторы и управлять, поворачивая рукоятки, контролировавшие руль.

Более того, у него был своего рода миниатюрный нактоуз, прикрепленный к внутренней стороне медного купола, с наспех отремонтированным компасом, а также прибором для измерения нашей глубины. Эти приборы были покрыты фосфоресцирующим составом, что позволяло Стэнли считывать их показания даже в кромешной тьме.

Мое место было на корме, где я сидел сбоку, обеими руками вцепившись в большую железную рукоятку, вращавшую винт. Это упражнение было определенно тяжелее гребли и, будучи непрерывным, медленно изматывало. Это была работа для самого сильного человека, какого только можно найти, и я не мог жаловаться, что она досталась мне. Правда, было смертельно скучно, и лучшее усилие, которое я мог поддерживать в течение длительного времени, продвигало нас вперед лишь со скоростью медленного шага.

Рэтклифф занял свое место на миделе у главных помп и отвечал за фонарь, так как он был единственным из нас, кому могло понадобиться передвигаться, и он также был менее всего знаком с внутренностями судна. Рэтклифф мне ни капельки не нравился, ни как человек, ни как товарищ. Этот тип был слишком хитер и к тому же фанатик, но в храбрости ему нельзя было отказать, ибо он был в ужасе от того, что мы делали, и вся его напускная бодрость и веселость испарились. Он съежился, когда люк опустился, и я даже слышал, как он всхлипнул. И все же он исполнял свой долг и ни разу не пожаловался.

И вот мы отправились, со смертоносной миной, закрепленной над нашими головами, чтобы покрыть полторы мили до места, где стояли на якоре лягушатники. Я трудился, и пот начал стекать по моей спине. Время от времени Стэнли приказывал Рэтклиффу откачивать или впускать воду для регулировки дифферента, и прошло около пятнадцати минут. Затем Стэнли заговорил.

— Джентльмены, — внезапно сказал он, — сегодня мы совершим то, чего доселе не совершал ни один человек, — он был возбужден, но я не придал этому значения, ибо мы все были возбуждены. — Другие пытались, и у них не получилось, но сегодня неудачи не будет.

— Еще бы, черт возьми! — говорю я, налегая на свою рукоятку и желая, чтобы он заткнулся. Сейчас было время для дела, а не для речей. Но он продолжал.

— Сегодня, — говорит он, — мы нанесем такой удар по насмешникам, который прогремит на весь мир!

— Ага, — говорю я.

— Возмездие, джентльмены! — говорит Стэнли. — Наконец-то!

— О чем это он? — говорит Рэтклифф, его голос дрожит от страха, охватившего его.

— Разве это не благоприятный знак? — говорит Стэнли. — Здесь сегодня выполнены все условия, чтобы продемонстрировать…

— Заткнись, Стэнли! — резко говорю я. — Побереги дыхание. Воздух здесь становится густым.

— А… — говорит Стэнли. — Мистер Рэтклифф, качните-ка помпу для свежего воздуха. Вон ту… нет, не там… вот ту.

Рэтклифф повиновался и завертел рукоятку, которая вращала нечто вроде вентилятора в кожухе, засасывавшего воздух по трубке внутрь. Он усердно трудился минут пять, но воздух заметно лучше не стал.

Так мы и продолжали почти час, Стэнли возбуждался все сильнее, а воздух становился все хуже. Похоже, моя поспешная починка воздушной помпы провалилась, ибо Рэтклифф крутил эту штуковину изо всех сил, но без всякого толку. Я забеспокоился. Все это занимало гораздо больше времени, чем мы планировали, а Стэнли пока и не думал отвинчивать мину, чтобы она отошла за корму для последнего этапа атаки. Забившись в свой уголок, я оглох и ослеп ко всему, кроме болтовни Стэнли и неуклюжих движений Рэтклиффа. Наконец, когда грудь моя ходила ходуном, а я не мог отдышаться в спертом воздухе, я больше не выдержал.

— Стэнли, — говорю я, — открой люк. Впусти немного воздуха!

— Нет, — говорит он. — Мы не смеем. Если мы зачерпнем воды, она пойдет ко дну, и мы утонем.

— О, Господи! — говорит Рэтклифф.

— Открывай! — говорю я, задыхаясь. — Я не могу дышать.

— Нет! — говорит Стэнли.

— Нет! — говорит Рэтклифф.

Им-то было хорошо. Это они не надрывались, как угольщики. Это не они обливались потом, пока их мышцы стонали от напряжения. Но я не мог перевести дух и пыхтел, как старый пес в жаркий день.

— Открой один из иллюминаторов, — говорю я, задыхаясь и хрипя. — Я подойду глотнуть воздуха… мы не зачерпнем воды.

— Нет! — говорит Стэнли. — Невозможно!

— Почему? — говорю я.

— Потому что… Потому что они заклинили, — говорит он.

— Дай мне, — говорю я и с трудом поднимаюсь со своего места, протискиваясь мимо Рэтклиффа в темноте. Голова у меня кружилась, и я знал, что либо я вдохну чистого воздуха в ближайшие несколько минут, либо свалюсь без чувств.

— Нет! — говорит Стэнли. — Вернись на свое место. Я здесь командую! — И он попытался оттолкнуть меня, когда я протиснулся по лесенке рядом с ним. Но к тому времени я был в отчаянии и просто схватился за барашковые гайки, крепившие один из стеклянных иллюминаторов, и с силой повернул их. Они поддались легко, и вскоре я откинул толстый стеклянный порт и стал жадно глотать чистый, холодный воздух, пахнущий соленой водой. Мне скоро полегчало, и я даже улыбнулся, увидев нервное лицо Стэнли в трех дюймах от моего в лунном свете, просачивавшемся через иллюминаторы.

— Прошу прощения, кэп, — говорю я, решив, что напугал его, ослушавшись приказа. — Прикажете записать мое имя для наказания?

Но он не оценил слабой шутки. Вместо этого он моргнул, и я увидел, как его глаза забегали и отвелись в сторону.

Я проследил за его взглядом. Вид был странный: примерно в футе над водой, вокруг — огромное пространство Бостонской гавани, тускло освещенное луной. Тускло-серая темень неба, блестящая, маслянистая чернота моря и густая чернота островов. Но Стэнли смотрел не на это. Он украдкой поглядывал на стоявший на якоре корабль не более чем в кабельтове впереди.

— Ей-богу! — говорю я. — Разве нам не пора погружаться? Разве нам не пора готовить мину? — И вопросы замерли у меня на губах, ибо даже в темноте я узнал этот корабль. Это был «Декларейшн оф Индепенденс». — Стэнли? — говорю я. — Какого дьявола мы здесь делаем? Где «Меркюр»?

Он ничего не сказал.

— Что происходит? — донеслось снизу от Рэтклиффа.

— Стэнли? — снова говорю я. — Что ты наделал?

Стэнли моргнул и вздохнул.

— Мне жаль, что до этого дошло, — говорит он, — но я должен показать вам нечто величайшей важности.

— Флетчер? — говорит Рэтклифф. — О чем он? Что происходит?

— Мы идем на «Декларейшн», — говорю я и выкручиваю шею, чтобы посмотреть назад. Мачты и черный корпус «Меркюра» виднелись в миле за кормой. — Стэнли провел нас мимо «Меркюра», и мы идем на «Декларейшн».

— Зачем? — говорит Рэтклифф. — Мы не можем ее атаковать. В этом нет никакого смысла!

— Дайте пройти, — говорит Стэнли и спускается по лесенке. — Тому есть причина, — говорит он. — Дай мне фонарь, Рэтклифф.

Он сказал это так спокойно и буднично, что Рэтклифф передал ему фонарь, и Стэнли прошел на нос и открыл небольшой рундук. В конце концов, у нас не было причин ему не доверять.

Света было недостаточно, чтобы разглядеть, что он делал дальше, но он повозился с чем-то, и когда обернулся, в руках у него был окованный железом деревянный ящик. Размером и формой он походил на семейную Библию.

— Послушайте меня, — сказал он. — Девятнадцать лет назад я совершил нападение на корабль лорда Хау «Игл» в гавани Нью-Йорка, используя изобретение мистера Дэвида Бушнелла — подводную лодку. Та атака провалилась, и Бушнелл, который был моим учителем и другом, был сломлен неудачей. Но я упорствовал и значительно усовершенствовал работу Бушнелла. Сегодня мы исправим ту ошибку. Мы докажем, что подводная лодка может потопить военный корабль.

— «Декларейшн»? — говорит Рэтклифф. — Но ты же янки! Ты потопишь единственный военный корабль своей страны?

— Разумеется, нет! — говорит Стэнли. — Вы принимаете меня за труса? Мы благополучно пройдем мимо «Декларейшн» и пойдем на корабль Хау, «Диомед». — Он улыбнулся. — Разве не символично, что командует именно Хау?

Мы с Рэтклиффом шагнули вперед, но Стэнли поднял свой ящик.

— Стойте! — говорит он. — Он полон пороха! Уроню — взорвется. Тряхну — взорвется. — Я остановился и схватил Рэтклиффа. — А теперь, — говорит Стэнли, — я скажу вам, что мы будем делать.