Флетчер и мятежники

11

В понедельник, 27 июля, я и познакомился с Фрэнсисом Стэнли, подводником. Прошло несколько дней после моего визита в Трелони-Таун, и я чувствовал себя изнуренным месяцами работы и приключениями предыдущей недели. Я отдыхал, разбирая счета (занятие, всегда мне приятное), сидя на высоком табурете в конторе за лавкой, когда в нее вошли двое джентльменов, а за ними — матрос, толкавший тачку с медной утварью. Я услышал протяжный говор янки и высунул голову из-за двери, чтобы поглядеть, в чем дело.

Видите ли, с апреля прошлого года мы якобы находились в состоянии войны с американцами, хотя на деле все это было фарсом со стороны янки, которые объявили нам войну, пытаясь впечатлить треклятых лягушатников и всучить им американскую пшеницу. Война эта свелась лишь к нескольким морским сражениям, в худшем из которых мне самому довелось участвовать: в бою между фрегатом Его Величества «Фиандра» и республиканским фрегатом США «Декларейшн оф Индепенденс». Однако к концу 94-го года всем было известно, что посланники янки и британцев заседают в Лиссабоне, торгуясь из-за мирного договора, и война выдохлась, ибо ни одна из сторон не желала ее продолжать. Но, несмотря на все это, передо мной стоял самый что ни на есть настоящий янки, якобы враг, в моем собственном заведении.

Правда, едва взглянув на него и его спутников, я понял, кто они такие, ибо о них говорил весь остров. Это был мистер Фрэнсис Стэнли из Коннектикута, который занимался дивным искусством подъема затонувших грузов.

Стэнли был усталого вида мужчина средних лет, лысый, с венчиком волос; полопавшиеся сосуды на носу и щеках придавали его лицу красный оттенок. Он был сутул и склонен к самокопанию, а вернее — к витанию в облаках. Когда я узнал его поближе, то обнаружил, что он был совершенно одержим подводными работами и, если ему позволить, всегда сводил к ней любой разговор.

Его спутник, капитан Марлоу с брига «Эмиэбилити» из Бостона, был человеком более прямым. На нем большими буквами было написано «морской капитан» — от лица из дубленой кожи с жестким взглядом до старомодной просмоленной косички. В нем чувствовалась твердость, и он, очевидно, был из породы «смоляных курток», пробившихся наверх с нижней палубы.

Когда я впервые их увидел, Марлоу жевал табак и искал, куда бы сплюнуть, а Стэнли, похоже, страдал от жары и, сидя на стуле, обмахивался шляпой.

Я слышал, как их бесконечно обсуждали, ибо предмет их занятий вызывал жгучее любопытство: не было секретом, что они занимались невероятным делом — подъемом золотых монет с глубины в тридцать морских саженей у мыса Монтего-Бей, где в мае прошлого года затонул корабль, перевозивший тридцать тысяч фунтов стерлингов золотом, свежеотчеканенных на Королевском монетном дворе и направлявшихся в кингстонское отделение ямайского банка «Дин, Барлоу и Глинн». По слухам, Стэнли должен был получить двадцать пять процентов от всего поднятого, поскольку никто другой в мире не мог вести спасательные работы на такой глубине.

Увидев эту парочку во плоти, я был охвачен любопытством к их занятию, и во мне пробудилась совершенно новая сторона моей натуры. Сторона, о существовании которой я и не подозревал и которая со временем стала для меня таким же источником удовольствия, как и моя пожизненная преданность коммерции. Этой новой любовью стало увлечение механизмами. Мне внезапно стало страшно интересно, какой же подводный аппарат нужен, чтобы удить золото на глубине в тридцать саженей? Как он может выглядеть и как именно его шестерни и зубчатые колеса приводят друг друга в движение?

Конечно, мостом к этому новому увлечению послужило знакомое мне золото, и я понял, что на горизонте замаячила превосходная деловая возможность, ибо, взглянув на тачку, которую катил матрос с корабля Марлоу, я увидел, что в ней, аккуратно уложенные в опилки, лежат насосы и медные изделия внушительных и хитроумных размеров. Это была та самая снасть, что использовалась в их дивном искусстве, и можно было поставить королевский монетный двор против гнутого фартинга, что снасти эти оказались в моей лавке для починки, ибо лица Стэнли и Марлоу выражали досаду и отчаяние… а значит… а значит… замри, мое трепещущее сердце! Их планы рухнули, и им требовалась помощь «Ли и Босуэлл», чтобы вытащить их из этой выгребной ямы. И я буду дышащим чесноком лягушатником, если не признаюсь, что увидел шанс прибрать к рукам часть тех гиней. Но отдельно от этого возник и тот странный новый интерес к самому делу.

Я обнаружил, что мне до смерти хочется отправиться на корабль капитана Марлоу и посмотреть, что там и как. Это было сильное чувство. Словно влюбился. И чувство это не желало отступать. Все эти мысли пронеслись в моей голове в одно мгновение, пока я шел в лавку.

— Господа! — сказал я. — Я Босуэлл, владелец заведения. — Я отпустил приказчика, который их обслуживал, и протянул свою лапу. — Чем могу быть полезен?

— Добрый день, сэр, — произнес тот, что был пониже. — Моя фамилия Стэнли, а это капитан Генри Марлоу с «Эмиэбилити». Полагаю, вы уже нас знаете, ибо этот проклятый остров Ямайка кишит сплетниками, и мой доверитель, похоже, разболтал о моих делах каждому треклятому дурню!

Сказано было с горечью, и, к несчастью для него, в самую точку. Но я заставил себя улыбнуться и вежливо кивнул. Я пожал его руку, а затем и руку Марлоу; тот оказался из породы костоломов, но, приноровившись, я ответил ему тем же.

— В чем, похоже, проблема, господа? — спросил я, заглядывая в тачку на латунные и медные трубы с их составными рычагами, клапанами и фильтрами.

— Мне сказали, у вас монополия на починку насосов на этом острове, — сказал Стэнли.

Он был никудышным переговорщиком, и я видел, что он уже смирился с тем, что его обдерут как липку. Марлоу переминался с ноги на ногу, скрипел зубами и бросал свирепые взгляды то на Стэнли — за то, что тот сморозил такую глупость, — то на меня, видя во мне мошенника, готового содрать с него шкуру. Он едва сдерживал рвущееся наружу ругательство.

Они были в моей власти. Я это знал, и они это знали. Без починки содержимого этой тачки их операциям у мыса Монтего-Бей пришел бы конец, так что я подивился, почему они не привезли с собой собственных мастеров с инструментами и материалами. В такой экспедиции, как их, это было бы очевидным шагом, и им очень повезло, что мой основной принцип — вести дела честно.

— Господа, — сказал я, — весь остров знает, кто вы и чем занимаетесь. — Лицо Стэнли вытянулось, а Марлоу сжал кулаки и, казалось, готов был съездить мне по физиономии. — И, полагаю, вы не сошли бы на берег и не разыскали бы меня, если бы не крайняя нужда. — Я посмотрел на Стэнли. — Осмелюсь предположить, ваши работы приостановлены в ожидании этого ремонта?

Стэнли позеленел и принялся обмахиваться еще быстрее, а Марлоу произнес:

— Черт побери! — и, кипя от ярости, отошел к окну, выходившему на улицу. — Черт, черт, черт побери! — бросил он.

— Понятно! — сказал я. — В таком случае у меня есть для вас предложение. — Я указал на насосы. — Эта работа будет выполнена бесплатно, как и любая подобная работа, которая может возникнуть в будущем, в обмен на пять процентов от всего золота, что вы поднимете.

Марлоу резко обернулся и уставился на меня. Стэнли уронил шляпу и поднял ее. Они не могли поверить своей удаче. Я мог бы попросить гораздо больше. Жадный человек сорвал бы двадцать или тридцать процентов.

— Но я хочу еще кое-чего, — добавил я, и выражение их лиц снова изменилось; они ждали худшего. — Я хочу побывать на вашем корабле и увидеть, как все это делается. Как вы опускаетесь на дно моря? Как проникаете в трюм затонувшего судна? Какой свет там есть, чтобы видеть? Какие инструменты используются…

Я тараторил, как мальчишка, которому папа пообещал поход в лавку игрушек. Я хотел узнать все, и немедленно. Так я и приобрел двух друзей.

Стэнли и Марлоу облегченно ухмыльнулись и поведали мне некоторые из своих секретов. Я пригласил их в небольшую гостиную, что была у меня в задней части дома, и предложил ромовый пунш и лимонад. Но сперва я вызвал из мастерской Хиггинса, чтобы Стэнли мог в точности объяснить ему, что не так с насосами.

Хиггинс хорошенько их осмотрел, помянул Господа, подивился, взмолился к святым о заступничестве и сказал, что на все уйдет два с половиной дня, ибо ему придется выточить новые поршни и притереть их к цилиндрам, где старые были сломаны и изношены, а также нарезать новую резьбу на патрубках, чтобы заменить часть, разъеденную до полной негодности, да еще и большой клапан придется перебирать с нуля, — а все это в те времена, до появления стандартных размеров и станков, требовало высочайшего ремесленного мастерства. Но я сказал Хиггинсу, что он ленивый негодяй, и что, если понадобится, он будет работать всю ночь, но к среде все закончит. К тому времени он уже изучил мой нрав, так что пару раз моргнул, нервно сглотнул и спросил, может ли он приступить к работе немедленно.

И вот мы оставили его и удалились в мою комнатку — прохладное, тенистое место, вдали от криков уличных торговцев и грохота фургонов снаружи, с выходом на наш задний двор через окно, занимавшее почти всю стену и затененное венецианской шторой из широких планок. Это была неопрятная маленькая берлога, с несколькими старыми стульями, столом и кроватью, где я иногда спал. Но я не привык принимать высокое общество, и для такого старого «смоляной куртки», как Марлоу, и такого механика, как Стэнли, она вполне подходила. Да и для меня тоже, если на то пошло.

— Мистер Босуэлл, — сказал Стэнли, когда мы осушили большую часть пунша, — скажу вам правду, мы вошли в Монтего-Бей в полном отчаянии.

— Это почему же, сэр? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Я вам расскажу, — сказал он. — Мы предусмотрели все случайности еще до отплытия, взяв с собой двух умелых мастеров, чтобы чинить все, что может сломаться или износиться в моем аппарате. Но один умер от желтой лихорадки, а другого мы потеряли, когда перевернулась лодка, вместе со всеми его инструментами и лучшей частью моего запаса деталей. Так что, когда мы вошли в вашу лавку, мы ждали, что вы с нас шкуру сдерете, ведь мы были в вашей власти!

— Перевернулась, говорите? — сказал я, сочувственно качая головой. — Сэр, такое в море случается, и от этого не уберечься.

— А! — воскликнул Марлоу. — Я так и знал, что вы моряк, сэр, как только на вас глянул. С военного корабля, я бы сказал, да и не простой матрос, нет.

Черт бы побрал этого парня! Как, дьявол возьми, он это узнал? Холодный страх пробежал у меня по спине. Может, меня раскрыли. Может, обо мне ходят такие же сплетни, как и о них. Но он улыбнулся мне в ответ, подмигнул и поднял свой стакан, как один старый «смоляная куртка» другому, и я понял, что он раскусил меня так же, как и я его. В этом-то и беда, когда ты треклятый моряк: этого никак не скрыть. А я-то думал, какой я умник, что похоронил свое прошлое. Но отрицать было бесполезно, и все, что я мог сделать, — это как можно быстрее увести разговор от своей персоны.

— Так точно, капитан! — сказал я. — Могу и паруса ставить, и рифы брать, и рулить, если понадобится.

— Ха! — воскликнул он, хлопнув себя по бедру. — Я знал! На каких кораблях вы служили, сэр?

— Сперва расскажите мне о своем, сэр! — сказал я, ухватившись за единственную тему, от которой не откажется ни один морской капитан. — Я слышал, у вас бриг. Как он служит для ваших нынешних целей?

— Вполне хорошо, сэр, — ответил он. — Построен в Бостоне, пять лет от роду, днище обшито медью. Держит курс в семи румбах от ветра…

И так далее, и так далее, и так далее. Я дал ему поболтать. Это делало его счастливым и уводило от моей личной истории. Глаза Стэнли вскоре остекленели, пока мы с Марлоу обсуждали каждый аспект брига «Эмиэбилити», от клотика топа мачты до болтов кильсона.

Через час или два мы расстались как старые друзья, и было решено, что в среду, когда они вернутся за своими насосами, я отправлюсь к ним на корабль, и более того, останусь на борту на неделю или две, что будет для меня своего рода отпуском, в котором, как я чувствовал, я нуждался. На самом деле они забрали бы меня в тот же день, но я был приглашен на ужин к Сэмми Боуну и его жене.

Позже, когда я рассказал Сэмми все о Стэнли и его подводных лодках, он разозлился — один из тех редких случаев, когда я вообще видел его таким.

— Гребаные ублюдки! — сказал он, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнула посуда. — Проклятые янки со своими подводными минами и торпедами! Сволочи!

Его девушка-мустифино с ужасом смотрела на это, и мне стало неловко за нее. Я видел, что она, как и я, никогда не видела этой стороны Сэмми Боуна, который обычно никогда не ругался при женщине.

Но он не закончил. Он ткнул мне в ребра пальцем, твердым, как стальной прут, и его острые глаза впились в меня из-под белоснежных бровей.

— Я видел этих ублюдков в американскую войну, — сказал он. — Грязные, грязные штуки! Ты знаешь, что они пытались сделать, парень? А? Знаешь?

Я покачал головой. Я понятия не имел, к чему он клонит.

— Я был канониром на старом «Игле», — сказал он, — на корабле Черного Дика Хау. И какой-то мерзавец в дьявольском аппарате, похожем на бочку с веслами, ночью под водой подобрался к нашему борту, чтобы взорвать под нами мину, потопить нас и утопить каждую душу на борту!

Он дрожал от гнева и самой лютой ненависти к тому, что описывал.

— Ты меня знаешь, парень! — сказал он. — Честная пощада врагу, что смело идет вперед под своим флагом. Но тот, кто подкрадывается, как треклятый трус, под водой, чтобы вырвать дно у корабля, когда никто не видит, как он подходит? — он презрительно усмехнулся. — Да пристрелить его, как собаку, говорю я!

И это, в двух словах, было мнение Сэмми о подводных аппаратах. Бесполезно было указывать, что Стэнли занимался исключительно спасательными операциями, ибо отвращение Сэмми к подводной войне было так велико, что он даже не мог обсуждать этот вопрос. Я очень любил Сэмми и вскоре оставил эту тему, потому что она его расстраивала, и, будь у меня хоть капля ума, я бы оставил и всякую мысль о более близком знакомстве со Стэнли, потому что отношение Сэмми было точным промером глубины общего мнения англичан по этому вопросу. Особенно англичан, ходивших в море.

Но я нашел новую любовь и не мог от нее отказаться, а потому держал свои мысли при себе. Позже, когда я пошел домой, Сэмми снова стал самим собой, и, когда я вышел в жаркую тропическую ночь под сияющими звездами, под песнь насекомых, он предпринял еще одну попытку увести меня от скал.

— Я тебя знаю, дурень ты этакий, — сказал он, — ты все равно пойдешь своим путем, но только запомни вот что, — и он впился в меня взглядом. — Человек, который топит корабль из-под воды, будет презираем всеми в Англии, и он никогда не сможет посмотреть в глаза своим друзьям. Ты помни об этом, когда придет время!

Черт бы побрал этого человека! Он был на редкость проницателен, этот Сэмми, но неужели даже он мог заглядывать в будущее, ведь он предостерегал меня от вещей, о которых я еще даже и не мечтал. Это было сверхъестественно. Или, может, моя память о том моменте меня подводит. Может, он никогда не говорил: «когда придет время». Но, ей-богу, он сказал!

Тем не менее, я не мог держаться подальше от Стэнли и его подводной инженерии, и в среду утром я уже сидел на кормовом сиденье баркаса с «Эмиэбилити», а починенные насосы Стэнли лежали под брезентом. Хиггинс сидел рядом со мной, уже жалуясь на морскую болезнь, хотя мы еще были в гавани. Я решил, что морской воздух пойдет ему на пользу, и он может пригодиться при установке насосов в то, частью чего они там являлись.

Баркасом, на борту которого, кроме меня и Хиггинса, было четверо матросов, командовал первый помощник Марлоу, англичанин по имени Лоуренс, родом из Бристоля. В те дни было обычным делом встретить наших «смоляных курток» на кораблях янки, а янки — на наших, но встреча с ним меня напугала, потому что, хотя я уже довольно сносно чувствовал себя в обществе ямайцев, я так и не избавился от страха, что какой-нибудь новичок, только что прибывший на остров, узнает во мне Флетчера-беглеца, ибо я слишком велик, чтобы раствориться в толпе, и люди, как правило, меня замечают.

Но погода начала портиться, и Лоуренс был занят командованием. Баркас был оснащен одной мачтой с гафельным гротом и длинным бушпритом с парой стакселей. К моему раздражению, Лоуренс без конца возился со своими передними парусами, крича на людей, чтобы те ставили то один, то другой, а то и оба сразу, хотя, сомневаюсь, что он и сам толком знал, чего хочет, и лучше бы оставил все как есть. Я не питаю особой любви к морю [6], но у меня так и чесались руки взять дело в свои руки и сделать все самому.

В конце концов он более-менее справился, и мы весело заскользили по волнам, соленые брызги летели через нос, а Хиггинс, перевесившись за борт, молил всех святых принять его в свои объятия. И вот, как водится у старых моряков, мы с Лоуренсом безобидно над ним подшучивали, предлагая пожевать овечий глаз или выпить кружку теплого жира, чтобы придать силы его потугам. К тому времени, как мы пришвартовались к борту «Эмиэбилити», мы так прочистили ему трюм, что извергать ему было уже нечего, кроме пустого воздуха.

«Эмиэбилити» стояла на якоре милях в семи от мыса Монтего-Бей, среди россыпи из пяти маленьких островков, называемых Монтего-Кис. Место это было известно как Морганс-Бей с тех самых пор, как в 1670-х годах им пользовался тот кровожадный старый дикарь, сэр Генри Морган, некогда губернатор Ямайки. Это была прекрасная, безопасная якорная стоянка, стоило только кораблю в нее войти, но в плохую погоду вход был смертельно опасен, так как ее окружали коралловые рифы, и лишь немногие проходы были достаточно глубоки для прохода судна. Вот почему 21 мая 1794 года шлюп Его Величества «Бриганд», пытаясь войти в Морганс-Бей, чтобы укрыться от внезапного шторма, распорол себе брюхо и затонул со всей командой и грузом золота в трюмах. И вот теперь здесь был мистер Фрэнсис Стэнли со своими подводными устройствами, чтобы совершить волшебный подвиг — поднять это золото.

«Эмиэбилити» была самым обычным бригом, качавшимся на якоре с убранными парусами и спущенными стеньгами. Когда мы подошли к борту, ее команда выстроилась у лееров, а Стэнли и Марлоу махали мне со шканцев. Приближаясь, я оглядел ее, и все казалось в полном порядке по морской части, чего я и ожидал, повидав капитана Марлоу. Но две вещи сразу привлекли мое внимание.

Во-первых, «Эмиэбилити» стояла на четырех якорях: два с носа и два с кормы, что было вдвое больше, чем нужно любому кораблю в обычных обстоятельствах. А во-вторых, на ней были установлены подъемные тали, словно она собиралась спускать шлюпку. Любой моряк сказал бы, что это совершенно обычно, но необычным было то, что ожидало спуска за борт: вовсе не шлюпка, а черная, просмоленная туша с медным куполом, поблескивавшим на ее горбатой спине, и еще одним на тупом круглом носу. При виде этого предмета меня охватило изумление, ибо это могла быть только водолазная машина Стэнли.