Флетчер и мятежники

30

Когда в гостиной Стэнли выкрикнули мое имя, я понял, что попался. Вперед идти нельзя — застрелят, а в спаленку уже бежали люди, чтобы меня схватить. Я повернулся обратно в комнату с единственным оружием, которое у меня было, — моими двумя руками.

— Вот он! — крикнул первый ворвавшийся в комнату и бросился вперед.

Света было мало, и я стоял на одной ноге, спрыгивая с подоконника, но я ударил его и раскроил бы ему череп, если бы удар пришелся как следует. А так я лишь сбил его с ног и пошел на второго. Похоже, они не были вооружены.

— Нет! — раздался громкий голос. — Оставьте, сэр! Мы вам не враги, мы здесь все люди короля Георга!

— Так точно! — крикнули они, и я замер с воротником человека в руке и с занесенным для удара кулаком.

На самом деле я держал не совсем человека. Это был юноша в мундире мичмана. Его глаза были белыми от страха, но я видел, что у него на боку кортик, а за поясом — пистолет. Он не вытащил ни того, ни другого, так что я опустил его, дал ему отдышаться, и в комнату вошел суетливый, хлопотливый человек и взял меня за руку.

— Я Рэтклифф, сэр! — сказал он. — Томас Рэтклифф. Я упустил вас в прошлом году, и теперь горд познакомиться.

Это был мужчина лет пятидесяти, с круглым лицом, оттопыренными ушами, постоянной сияющей улыбкой и непрерывным потоком болтовни, который лишь изредка давал сбой, обнажая совершенно иную личность. Его голос снова заставил меня насторожиться: он был американским.

— Что такое? — спросил я. — По-моему, вы не британец.

— Все в порядке, сэр! — сказал мичман. — Мистер Рэтклифф — лоялист.

— Рэтклифф? — переспросил я, вспомнив, что говорила Люсинда.

— Рэтклифф, сэр, так точно! — сказал он. — Я сражался за своего короля во время мятежа и видел, как мятежники после своей победы изгнали моих родных и соседей. Ибо все, кто был верен короне, бежали в Канаду с тем, что могли унести на спине. Земля, и фермы, и скот остались позади, сэр, на разграбление треклятым мятежникам!

— Ужасно! — сказал я, так как это, казалось, было к месту, но о Люсинде промолчал, не зная, что о нем думать, и оказалось, что это был тот самый, да. Тот, что задавал вопросы, только теперь я знал, что он спрашивал в интересах Британии, а не Америки.

— Ужасно, сэр, так точно! — сказал Рэтклифф. — И теперь, когда я вас нашел, лейтенант, я должен срочно переговорить с вами, ибо то, что мы должны сделать, нужно делать быстро!

— А! — сказал я, и мне это совсем не понравилось.

Хорошо, конечно, что это не янки пришли меня арестовывать, но мне не нравилось, когда меня называли лейтенантом, не нравился мундир мичмана и тот факт, что люди, толпившиеся в гостиной, были все как один моряками: британскими «смоляными куртками», судя по виду. Они связали Индейца Джо и уже брались за Стэнли, держа в руках конец каната.

— Отставить! — рявкнул я. — Никаких этих штук! Мистер Стэнли — джентльмен и мой добрый друг. Я не позволю и пальцем его тронуть!

Я инстинктивно взревел это с топа мачты, отчего «смоляные куртки» замерли на месте, вздрогнули и виновато посмотрели на Рэтклиффа, в то время как тот прямо-таки просиял от восторга и хлопнул меня по спине.

— Проклятье! — сказал он. — Вы — тот, кто нам нужен, без сомнения! — Он повернулся к мичману. — Мистер Пэрри, — сказал он, — будьте любезны, выведите своих людей наружу и несите вахту, пока я переговорю с лейтенантом Флетчером. Возьмите этого джентльмена, — он указал на Стэнли, — и охраняйте его хорошо, но не связывайте! — Затем он всезнающе посмотрел на меня, подмигнул и сказал: — Ну что, мистер Флетчер? Все еще утверждаете, что вы не морской офицер?

Его вывели, пока я размышлял над этим, а Рэтклифф подвел меня к столу Стэнли, и мы сели. Я уже не понимал, что происходит, и был готов слушать. Но то, что он выдал, было наполовину сказкой, наполовину кошмаром, потому что он все продумал и все понял неправильно.

— Мистер Флетчер, — сказал он, — у нас мало времени, так что я перейду к делу. Я знаю, что вы действуете по секретным приказам, и не жду, что вы будете что-либо подтверждать или отрицать. — Он посмотрел мне в глаза, весь такой благородный и искренний. — Я человек короля Георга, сэр!

— А! — говорю я. — Великолепно!

— Так вот, сэр, — говорит он, — я это знаю, так что не отрицайте: вы — британский офицер, тайно служащий в Королевском флоте.

— Вот как? — говорю я.

— Я знаю, что вы — эксперт по артиллерии. Знаю, что вы — отличный моряк с особыми познаниями в подводной навигации. И я знаю, как вы деретесь! — Он снова ухмыльнулся. — Без оружия, в одиночку, вы вчера одолели пятерых добрых молодцов, когда они на вас напали!

— Так это были ваши люди? — говорю я.

— Люди короля Георга, сэр! — говорит он. — Верные руки с «Калифемы». Верные, но глупые, иначе они бы вам представились.

— Что ж, — говорю я, — скажите этим болванам, чтобы в следующий раз просили вежливо!

— А-ха! — говорит он. — Вы мне нравитесь, сэр! Черт побери, если это не так! — Затем он яростно улыбаясь, перегнулся через стол. — А теперь вот какова ситуация, лейтенант: «Калифема» в руках мятежников. «Меркюр» ждет, чтобы ее забрать. Французский консул поддерживает связь с «Калифемой» и вот-вот убедит этих псов-предателей перейти на их сторону. А еще есть американцы! «Декларейшн» приказано не дать «Калифеме» уйти. Ей приказано не вмешиваться в дела «Меркюра» и всячески убеждать «Калифему» перейти к американцам. Капитан Купер в этом не слишком преуспел, и американцы считают, что корабль уже почти французский.

— А что насчет нашего флота? — говорю я. — Я видел, как сегодня утром вошел фрегат. За «Калифемой», полагаю?

— Верно! — говорит он. — Это флагман сэра Брайана Хау, «Диомед», предупрежденный мною о происходящем.

— Вы его предупредили? — говорю я.

— Да, — говорит он. — Я посылаю сообщения вверх и вниз по побережью британской эскадре.

— Неужели? — говорю я.

— Да, — говорит он. — «Диомед» попытается захватить «Калифему». Но если он это сделает, «Декларейшн» его остановит, и будет бой.

— А почему бы и нет? — говорю я, теряя нить рассуждений. — Обычно так и бывает, когда корабли враждующих флотов встречаются во время войны. Или они изменили правила?

Он ухмыльнулся, как большой змей, обвивающийся вокруг маленькой лягушки.

— Вижу, у вас есть чувство юмора, сэр! — сказал он. — И на самом деле, правила изменились. Эта война с американцами мертва. Ни одна из сторон не хочет ее вести. Ни наш флот, ни американцы не хотят драки. Но американцы не позволят британцам увести корабль из американской гавани, а британцы не могут позволить «Калифеме» перейти к французам. — Он стукнул по столу и выругался. — Хау оказался между молотом и наковальней! Если он сразится с американцами, война разгорится с новой силой, если он позволит «Калифеме» уйти, то президент Вашингтон и конгресс, скорее всего, встанут на сторону французов.

Этот мерзавец на данном этапе испытывал настоящие муки. Он был истинным фанатиком, жил и дышал делом, которому следовал. Другими словами, он был типичным секретным агентом. Я встречал нескольких таких на своем веку, и все они — треклятые безумцы, иначе как бы они могли заниматься такой работой?

— Американцы воспринимают это как испытание новой Франции, — говорит он, ломая руки. — Новых идей, которые, по словам французов, они несут в историю!

— Что? — говорю я. — Чушь! Ни одно правительство не начинает войну из-за новых идей. Должна быть веская причина, вроде торговли, или золота, или земли.

— Эти причины в равной степени присутствуют с обеих сторон, сэр, — говорит он. — Американцы могут пойти в любую сторону. Мы на историческом перепутье. Судьба этого единственного корабля может склонить безграничные ресурсы американской нации либо на сторону Франции, либо на сторону нашего дорогого короля.

Что ж, когда он так это преподнес, стало не по себе. Полагаю, в его словах была доля правды. Это правда, что янки играли на обе стороны. Может, они ждали, к кому примкнуть?

— А что до вас, сэр, — говорит он, — то это ваш звездный час!

— Неужели, клянусь Юпитером? — говорю я.

— Сэр, — говорит он, — американцы отпустили капитана Гриллиса и пятьдесят верных ему людей под честное слово. При условии, что они не будут вмешиваться в интересы Соединенных Штатов, они могут свободно передвигаться.

— Ха! — говорю я. — Они, черт побери, вмешались в дела Индейца Джо и Фрэнсиса Стэнли!

— Это не имеет значения, — говорит он (я же говорил, он фанатик). — И таким образом, у нас есть шанс предотвратить гибельное столкновение между «Диомедом» и «Декларейшн».

— Разве? — говорю я.

— Да, сэр! — говорит он. — У нас есть пятьдесят человек, я могу предоставить оружие и шлюпки, и мы выйдем этой же ночью и отобьем корабль, пока все их внимание обращено к морю и сэру Брайану Хау!

— Что ж, удачи вам, мистер Рэтклифф! — говорю я. — Я помашу вам с пристани Стэнли, когда вы будете отплывать, и надеюсь, вы зададите этим негодяям жару!

Ухмылка на его лице натянулась, и он мерзко рассмеялся.

— Ну и шутник же вы, а, лейтенант? Скромный и остроумный даже перед лицом опасности! — он наклонился ближе. — А теперь слушайте сюда, сэр, ибо в этом вся суть. Капитан Гриллис — сломленный человек, он лежит в своей постели, пропитавшись выпивкой. Другие морские офицеры убиты или ранены, и у нас остались только казначей, капеллан и мистер Пэрри, которому всего шестнадцать. У нас есть пятьдесят британских «смоляных курток», но нет офицера, чтобы их возглавить!

— А как же вы сами, мистер Рэтклифф, — говорю я. — Вы могли бы возглавить нападение.

— Я не морской офицер, — говорит он. — Думаете, «смоляные куртки» пойдут за таким, как я?

Он был прав. Наши моряки были чертовски упрямы и разборчивы в том, за кем идти в жерло пушки. Им нужен был настоящий офицер в синем мундире с блестящими пуговицами и с голосом джентльмена. А это был не мистер Томас Рэтклифф. Он был хитрым, умным, деятельным человечком, но для бравых моряков этого было далеко не достаточно.

Я вздохнул, склонил голову и закрыл глаза. Бежать мне было больше некуда, я был в полном замешательстве и не знал, друзья меня окружают или враги. Ни здесь, в гостиной Стэнли, ни в конторе дяди Езекии, нигде в Бостоне. Не с этой треклятой женщиной за работой. По сравнению с теми колесами интриг, что вращались внутри других колес вокруг меня, простая вылазка с целью захвата казалась самым легким путем.

— Сколько, вы сказали, у нас людей? — говорю я.

— Пятьдесят один, считая вас, лейтенант, — говорит он. — И с моей души свалился бы огромный груз, если бы вы согласились, ибо это избавило бы меня от тягостной обязанности.

— Что вы имеете в виду? — резко спрашиваю я.

— Я имею в виду, что если вы не согласитесь, то подведете своего короля.

Он пожал плечами, словно извиняясь, и его правая рука метнула нож из левого рукава. Лезвие было не больше шести дюймов, а рукоять обмотана лейкопластырем для лучшего хвата. Он подбросил его, поймал и молниеносно спрятал обратно. У меня по спине пробежал мороз. Если бы он достал огнестрельное оружие, это было бы одно, но передо мной был человек вдвое меньше меня, уверенный, что сможет причинить мне вред штуковиной, которая ненамного лучше перочинного ножа. Он поймал мой взгляд, спокойно улыбнулся, и у меня не осталось ни малейшего сомнения, что он действительно очень опасный человек. Но и я тоже, особенно когда меня злят.

— Не смейте мне угрожать, болван! — говорю я. — Я оторву вам руки и ноги по одной!

— В этом не будет необходимости, лейтенант! — говорит он, снова весь такой веселый. — Ибо мы только что установили, что мы здесь все — люди короля Георга! А теперь идемте, сэр, люди должны вас видеть, а вы — их.

Он был шустрой маленькой жабой, без сомнения. Он вывел меня на улицу, засуетился, оставил человека охранять Стэнли и Джо, и затем мы вышли в ночь. Неподалеку была пришвартована шлюпка, человек десять или двенадцать из нас сели в нее, мистер мичман Пэрри принял командование, и мы быстро погребли к Бартонс-Пойнту, где Рэтклифф собрал остальных людей в сарае у старого ветхого причала. Внутри было довольно светло, стоял старый стол, а на нем — карта Бостона и его гавани. Та самая, что была составлена лейтенантом Пейджем из Инженерного корпуса во время осады 1775 года.

«Смоляные куртки» сидели на полу с несчастным видом, а группа джентльменов сгрудилась у стола. Один сидел на бочке, поддерживаемый матросом. На нем был лейтенантский мундир, а одна нога представляла собой месиво из грязных, окровавленных повязок. Его звали Маунтджой, и он был тяжело болен. Запах гнили от его ноги чувствовался, едва подойдешь футов на десять.

Остальными были казначей и капеллан с «Калифемы». Оба были вооружены и явно полны решимости участвовать в вылазке. Рэтклифф представил меня, и мне показали на карте, где стоят «Калифема», «Меркюр» и «Декларейшн».

— Вам предстоит шестимильный переход до корабля, — сказал Маунтджой, задыхаясь при каждом слове. — А там чем быстрее навалитесь на этих болванов, тем лучше. Весла обмотаны тряпьем. Пистолет и три патрона на человека. Абордажные сабли свежезаточены.

Если на то пошло, Маунтджой уже сделал все, что только можно, для подготовки нападения. Мне все подали уже готовым и приправленным. Но, конечно, требовалось еще кое-что.

— Пару слов на ухо, мистер Флетчер, — сказал Маунтджой.

Рэтклифф кивнул ему и увел остальных, а я остался его поддерживать. От раны несло тошнотворной гнилью.

— Я слышал, вы на службе, — сказал он. — Но не имел удовольствия быть знакомым.

— Нет, — ответил я.

— Это все вина Гриллиса, знаете ли, — сказал он.

— Да, — сказал я.

— Он теперь не просыхает, — сказал он.

— Знаю, — сказал я.

Он вздохнул и посмотрел на «смоляные куртки».

— Поговорите с ними! — сказал он. — Зажгите этих болванов или вы погибли!

Он повторил это еще раз шесть на разные лады для пущей убедительности и помахал Рэтклиффу, чтобы тот вернулся.

— Воды… — сказал он.

Что ж, назвался груздем — полезай в кузов. Штурм тридцативосьмипушечного фрегата — не то дело, за которое берутся вполсилы. Так что я перевел дух и без обиняков изложил им правила. Я говорил им о долге, об Англии и о короле, и о справедливом возмездии, которое ждет всех, кто совершает нечестивое, гнусное, мерзкое и презренное преступление мятежа, каковое преступление есть более чем преступление, ибо оно — оскорбление Отца, Сына и Святого Духа и всех мыслимых норм христианской благопристойности.

Затем я пообещал отрезать яйца любому, кто выстрелит прежде моего приказа: угроза, которую вам, юнцы, следует всегда озвучивать, если доведется вести «смоляные куртки» в ночную атаку, потому что это одна из заветных традиций службы, люди этого ждут, а иногда даже принимают к сведению.

Закончив, я прокричал троекратное «ура» в честь короля, и люди ответили, хотя и не так дружно, как мне бы хотелось. Вид у них был угрюмый и вороватый, и я видел, что душа у них к этому не лежит. Они бы с радостью пошли на лягушатников, такая потеха им была бы по нраву. Их бы и удержать было нельзя. Но здесь предстояло драться со своими же товарищами, а это было совсем другое дело.

Зато Рэтклифф кричал «ура» от всего сердца, и капеллан с казначеем тоже, и лейтенант Маунтджой, насколько ему хватало сил.

Как только начался прилив, мы вышли на двух баркасах, по двадцать пять человек в каждом. Мистер Пэрри, мичман, хоть и был молод, имел задатки хорошего офицера, и люди его любили. Так что я дал ему один баркас, а в подмогу — боцмана. Сам я взял другой, с казначеем в качестве моего заместителя. Для казначея он был изрядным сорвиголовой, и, без сомнения, ему не терпелось вернуть все свое добро, которого его лишили. Рэтклифф держался рядом, и у меня мелькнула мысль, что он за мной присматривает.

Ночь для внезапной вылазки была неподходящая. Луна то и дело выглядывала из-за тонких, высоких облаков, и погода стояла штилевая. Любой корабль с приличным дозором заметил бы нас за сотни ярдов. Но это должно было случиться именно этой ночью, поскольку завтра контр-адмирал сэр Брайан Хау и капитан Дэниел Купер могли уже обмениваться бортовыми залпами.

По моему опыту, в жизни часто случается так, что нет лучшего выбора, чем идти на врага как бешеный бык и надеяться взять свое чистым напором. Взгляните на Легкую бригаду: большинство забывает, что они на самом деле добрались до пушек и изрубили артиллеристов в капусту. Так что я велел Пэрри идти на абордаж «Калифемы» с бакборта, а сам решил зайти со штирборта, чтобы в случае чего разделить их огонь. В остальном мы мало что могли сделать, кроме как беречь силы людей, гребя размеренно до самого момента последнего рывка.

С превосходной картой Пейджа я повел баркасы к северу от главного канала, чтобы Говернорс-Айленд прикрывал нас от «Калифемы», и мы увидели мачты трех хмурых военных кораблей, когда проходили к югу от Эппл-Айленда.

— Сушить весла! — скомандовал я и махнул баркасу Пэрри.

Я хотел убедиться, что мы идем на верный корабль. Это было не слишком сложно. «Калифема» стояла севернее всех трех и ближе всего к Дир-Айленду. Пока я ждал, я отчетливо услышал, как на «Декларейшн» пробила рында, и почти сразу же ей ответила рында «Меркюра». Похоже, время у американцев и лягушатников шло синхронно. Но не у британцев. С «Калифемы» не доносилось ни звука.

— На весла! — скомандовал я и указал на врага, ибо «Калифема» им и была.

Баркас Пэрри отошел рядом с нами и взял курс так, чтобы обогнуть «Калифему» и взять ее на абордаж с бакборта, и через пару минут мы были уже достаточно близко, чтобы разглядеть длинный корпус с его белой полосой и черной шахматкой орудийных портов. Они были открыты, орудия выкачены. Стали различимы сложные переплетения такелажа и смутные фигуры людей на топах. Дозор у них был что надо, а до них оставалось не более двух сотен ярдов. Время пришло.

— Греби! — крикнул я и яростно замахал мистеру Пэрри.

— Греби! — отчетливо донеслось в ответ, и люди налегли на весла изо всех сил, и оба баркаса рванулись вперед.

— Ура! — раздался голос с нашего баркаса. — За короля Георга и Англию! Покажем им, парни!

Это был треклятый казначей, он вскочил на ноги и размахивал в воздухе пистолетом. Бах! Выстрел эхом разнесся по гавани.

— Сядь, салага! — рявкнул я. — Сядь, или я сам тебя пристрелю! — Я повернулся к гребцам. — Гребите, сволочи! Гребите!

В другом баркасе мичман Пэрри кричал во всю мочь своего мальчишеского голоса.

— Навались! Навались! Навались!

Он отбивал такт ровно, как ветеран. Баркасы неслись вперед, оставалось сто ярдов, и те, кто не греб, орали и ревели во всю глотку. Азарт момента наконец-то зажег в них огонь. Но я видел, как на борту большого фрегата мечутся и бегают фигуры. Фигуры вырастали над орудиями.

— Греби! Гребите, болваны! — крикнул я, и до цели оставалось пятьдесят ярдов.

Ей-богу, мы все-таки подойдем к ее борту. И тут…

Бум! Бум! Бум! Весь длинный борт «Калифемы» полыхнул молниями. Прямо на линии огня, вся мощь звука и света обрушилась на нас с пятидесяти ярдов, и воздух завыл и зашипел от летящего металла. Это была виноградная картечь поверх ядер, и огонь не был прицельным, ибо они просто дернули за спусковые шнуры при угрозе, но железа летело столько, что нам было не уйти.

Мой баркас содрогнулся от ударов. Бу-м-м-м-м-м! Какой-то огромный снаряд пропел в воздухе в нескольких футах от меня, и во все стороны брызнули кровь и мясо.

— Тонем! — в ужасе закричал кто-то, и нос баркаса, не сбавляя хода, ушел под воду.

— Трах-бах-хлоп! — донесся с фрегата мушкетный залп. Он не причинил вреда, но… Бум! С квартердека взревела карронада, и вода вокруг нас вскипела пеной, когда заряд картечи в контейнере просвистел у самых ушей. Вопли и стоны боли раздались со всех сторон, люди цеплялись за весла, банки, обломки — за все, что могло держаться на плаву, пока вода подступала к корме баркаса, перекатываясь через мертвых и умирающих, и холодом поднималась по моим ногам. Баркасу пришел конец. Я соскользнул за борт и стал держаться на воде.

— Пэрри! — взревел я. — Мистер Пэрри! Ко мне!

Тут какой-то барахтающийся, тонущий матрос в последнем приступе ужаса вцепился в меня с безумной силой, пытаясь вскарабкаться на меня в воде. Я ударил его под ребра и оттолкнул к качающимся обломкам баркаса. Он ухватился и выжил. Другие уходили под воду вокруг меня, крича и булькая, когда вода заливала им рты. Я спас еще одного таким же образом, но мне пришлось с ним побороться, и если когда-нибудь окажетесь в таком ужасном положении, просто плывите прочь и оставьте их в покое. Оставьте, или они и вас утащат на дно. Даже я отступил после второго, ибо на третьего у меня не хватило бы сил.

Баркас Пэрри подошел как раз перед тем, как обломки моего окончательно ушли под воду, и они вытащили пятерых, включая меня. Трое были ранены. Это означало, что двадцать человек медленно опускались на песчаное дно. Сам Пэрри бился и кричал на дне баркаса, где-то в нем сидела рана, и рядом с ним в таком же положении находились пятеро или шестеро его людей. Командование принял боцман, и те, кто остался невредим, сели на весла и изо всех сил погребли к Бостону. Рэтклифф выжил, мерзкий маленький гаденыш, когда куда лучшие люди гибли вокруг, но такова уж война.

Второй бортовой залп был еще более беспорядочным, чем первый. Вероятно, они даже не видели, во что стреляют. Они нас почти не задели, но три или четыре виноградные картечины попали в битком набитый баркас и наповал убили девятерых. Вылазка полностью провалилась.