Флетчер и мятежники

3

Мистер Вернон Хьюз был бешеным безумцем и одним из самых опасных людей, каких я когда-либо знал. С подобными ему есть лишь один способ: угомонить его нагелем, напялить смирительную рубашку и упрятать в обитую войлоком камеру. Но такие просвещенные меры возможны лишь в цивилизованных частях света.

Когда мы с Клаудом услышали, как Хьюз призывает огонь и проклятия на все белое, мы решили, что нам конец. Наш корабль был вне досягаемости, нас окружали сотни воинов, и один неверный шаг — и нас изрубили бы в потроха. Это читалось в глазах толпы за нашими спинами. Они ревели вместе с Хьюзом, выкрикивая его имя, и у них просто руки чесались на ком-нибудь сорвать злость.

У меня все еще были абордажная сабля и пистолеты, а у Клауда — его маленькая придворная шпага, но с тем же успехом мы могли бы явиться с пустыми руками, толку от них было бы столько же. Единственное, что можно сделать в таком случае, — это держать руки по швам и очень-очень вежливо попросить Бога, не будет ли Он так любезен отпустить тебе грехи, только на этот раз, премного благодарен, Господи, если не слишком затруднит, и на сей раз, ей-богу, я и впрямь обещаю завязать с девками, выпивкой и пусканием ветров в церкви, аминь.

Спасли нас не Всевышний, а капитан Уайтфилд и капитан Мочо. Все прочие мнения на том пляже сводились к тому, чтобы начать священную войну немедля, однако эти два господина (а ребята они были зоркие) заметили, что при нас с Клаудом нет пятидесяти ящиков с мушкетами, не говоря уже о порохе и пулях.

Так что они уцепились за руки Хьюза (причем весьма почтительно, заметьте, с поклонами да расшаркиваниями) и принялись взывать к его разуму, словно пара нянек, унимающих маленького лорда Засранца, у которого случился припадок. Парни, что шли с нами по пляжу, тоже последовали примеру двух капитанов, сомкнули строй и, повернувшись кругом, принялись оттеснять остальных прикладами мушкетов. Стойку держали как гвардейцы, и будь у них фельдфебель (коего не имелось), он бы ими гордился.

Наконец Уайтфилд и Мочо заставили мистера Хьюза прекратить фонтанировать красноречием, нашли его шляпу, валявшуюся в песке, отряхнули ее, нахлобучили ему на голову, а его самого отвели по ступеням в тень, усадили — задыхающегося и пускающего слюни — и налили выпить, чтобы утолить жажду.

Уайтфилд, который, казалось, был старшим из двоих, поманил нас с Клаудом за собой и отвел в уголок для разговора с глазу на глаз, пока ватага смуглых девиц высыпала из дома и облепила Хьюза, словно турка в гареме, — обтирали его, срывали шейный платок и обмахивали веерами.

— Капитан Хьюз, он очень великий человек, — прошептал Уайтфилд, поглядывая на суету вокруг Хьюза. — Он великий, да. Он сказал мне, как я буду драться за свобода. — Он слегка усмехнулся. — Я! — говорит. — Я, который свободен от отца моего, и его отец до него! — он кивнул на Хьюза. — А он говорит, что я буду драться за свободу для всех: даже для бедного-гребаного-дерьмового раба с плантации.

Я уловил, к чему он клонит. Не все, кто не был белым, считали друг друга братьями, и добрый капитан разделял убеждения Вернона Хьюза далеко не во всем. Я взглянул на Клауда, и тот невозмутимо мне подмигнул. Он тоже все понял.

— Так вот, — продолжил Уайтфилд, — капитан Хьюз, он будет покупать ружья для маронов, — он указал на толпу, которая теперь приуныла, лишившись шанса на кровавую баню. — И весь эти люди, они любят капитана Хьюза, — сказал он, — и делают все, как он скажет. Так что капитан Хьюз, он хозяин, и у него есть деньги. — Он нахмурился и посуровел. — Так что, если у него есть деньги, а у вас есть ружья, тогда никого не режут! Так где ружья, капитаны?

Следующие несколько минут были худшими из всех. Проявишь в таком деле излишнюю уступчивость — можешь считать, что отдал товар задаром, ибо твой покупатель знает, что может делать с тобой все что пожелает. Но поведешь себя слишком дерзко — и твои покупатели станут поджаривать шкурку попеременно то на твоей груди, то на заднице, вертя тебя живьем на вертеле над раскаленными углями (эта мысль, может, и вызовет у вас смешок, но, прошу, не слишком громкий, ибо я однажды видел, как такое проделали с человеком, и, поверьте, смешного в этом мало).

К счастью, Клауд был тертым старым торгашом, проделывавшим подобное с дюжину раз, что до меня, то для меня это дело привычное. Мы быстро сошлись на том, что я останусь на веранде, принимая гостеприимство Уайтфилда (то есть в заложниках), пока Клауд вернется на корабль за ящиком мушкетов, чтобы показать качество предлагаемого товара. Но основная часть груза останется на борту, пока мы не ударим по рукам и не получим деньги.

После этого дела пошли на лад. Клауд отбыл на лоцманском боте, Уайтфилд улыбнулся, Мочо улыбнулся, мы все уселись, нам принесли еды и еще рому. Хьюз пришел в себя и беседовал учтиво, как бедный священник в гостях у богатой вдовы, если не считать девиц, которые все еще обмахивали его веерами и расчесывали его длинные седые волосы, чтобы успокоить. И разумеется, каждая душа здесь обращалась с ним как с королем, так что, когда он говорил, все замолкали и слушали.

По-хорошему, он должен был быть занудой из зануд, ибо без умолку долдонил об отмене рабства, не говоря ни о чем ином. Казалось, он выучил наизусть каждое слово, когда-либо сказанное на эту тему в Палате общин, и обильно их цитировал. Но он обладал поразительным даром краснобайства, за что, полагаю, и заслужил уважение маронов. Он был из тех актеров, что могут сделать интересной любую реплику. Его голос то повышался, то понижался, и мароны подбирались все ближе и ближе, чтобы слушать: сотни смуглых лиц, сотни фигур, сидевших на корточках в песке; они повторяли его слова, нараспев бормотали что-то меж собой, и их низкие голоса рокотали, отдавались эхом и затихали.

Должен признаться, мне нравилось его слушать. Он был безумен как шляпник, но безумец рассудительный, если вы понимаете, о чем я. Можно было почти поверить в ту чушь, что он нес, — про братство, свободу и все такое, — хотя он и подпортил впечатление, когда перешел к своим планам касательно ямайских плантаторов и их семейств.

Клауд отсутствовал больше часа, поскольку воспользовался случаем, чтобы укрепить наши позиции. Он приказал спустить на воду и снарядить баркас, установив на носу медную четырехфунтовую пушку. И привел с собой дюжину вооруженных людей. Разумеется, все это было лишь для вида: теперь им понадобилось бы десять секунд, чтобы перебить нас всех, а не пять. Но человеку становится веселее, когда рядом несколько дружеских лиц, и я определенно почувствовал, как воспрял духом, когда Клауд с трудом взобрался на пляж, а за ним — половина команды бота с ящиком мушкетов и несколькими бочонками пороха и пуль в придачу.

Уайтфилд и Мочо вскочили и велели вскрыть ящик, а Хьюз благодушно улыбался и наблюдал. На свет извлекли новенькие мушкеты, и десятки людей ринулись вперед поглазеть. Их собственные ружья были старыми и изношенными, с тонкими стволами, которые, казалось, вот-вот разорвутся, оторвав пальцы левой руки. И были они всех мастей и размеров: от охотничьих ружей в шесть футов длиной до старинных испанских карабинов с внешними боевыми пружинами. Большинство из них за уставной мушкет «Тауэр» родной матери глотку бы перерезали.

Один из них должным образом передали Хьюзу на осмотр, и он неуклюже попытался взвести курок и щелкнуть им, чтобы проверить замок. Но позже, когда мы принялись торговаться о цене за весь груз, он явил еще один из своих талантов. Он был чертовски хорош, почти как я, даже не имея преимущества в виде достаточного числа людей, чтобы прирезать меня, если дело пойдет не по его. Вдобавок ко всему, для человека, похожего на проповедника, он обладал поразительными познаниями в предлагаемом товаре.

— Вы должны серьезно уступить в цене, мистер Флетчер, — сказал он, заглядывая во вскрытый ящик, — ибо я вижу, что ваши мушкеты поставляются со штыками, в которых у моих последователей нет нужды. А что до готовых патронов, то они бесполезны без патронных сум, — коих вы не предоставили, — чтобы уберечь их от дождей!

Кроме того, он хотел знать, сколько запасных шомполов мы предоставляем бесплатно, и сколько пачек кремней, и свинца в слитках, и пулелеек, и пружинных тисков, и отверток, и так далее, и так далее, и так далее.

Я видел, что Клауд растерялся. Не будь меня там, Хьюз снял бы с него штаны и вымазал бы ему яйца дегтем. Но я пожал плечами и сказал Хьюзу, как мужчина мужчине, глядя прямо в глаза, что у нас есть другой покупатель среди черномазых лягушатников в Санто-Доминго, и если ему наш товар не нужен, то я знаю, кому он понадобится! Уайтфилду и Мочо это ни капельки не понравилось, и среди маронов пронесся сердитый ропот, словно ветер по полю с пшеницей (еще один опасный момент, но тут нужно либо держать себя в руках, либо уступать). Разумеется, все это был блеф, и Хьюз, черт побери, почти догадался об этом, но я выдержал его взгляд, и в конце концов он засомневался и отступил.

В итоге к вечеру (который на Ямайке опускается как занавес, без всяких сумерек) мы заключили сделку, оставившую обе стороны довольными, а я более чем утроил свои скромные вложения в особый груз Клауда. Мы расстались друзьями, и мы, моряки, вернулись на ночь на борт, договорившись выгрузить товар назавтра.

На следующее утро мы должным образом обменяли наш товар на оговоренную сумму, которую Хьюз лично отсчитал в свежеотчеканенном французском золоте, и сие я записываю как начало моего успеха в качестве торговца скобяным товаром на прекрасном острове Ямайка. [3]

Когда весь товар сошел на берег, мы вывезли на шлюпке якорь, отдали его на фарватере, обнесли якорный канат вокруг кабестана и, налегая на вымбовки, вытянули «Леди Джейн» на глубокую воду, чтобы поставить паруса. В последний раз я видел Хьюза, когда он стоял у самой кромки прибоя, торжественно махая рукой и приподнимая шляпу в окружении суетившихся смуглых девиц. Я думал, что славно от него отделался, но ошибался.

Два дня спустя я уже обосновался на берегу и осваивался в роли коммерсанта. Клауд выгрузил свой основной груз в порту Монтего-Бей, городке размером с большую корнуоллскую рыбацкую деревушку, бывшем третьим по величине на острове. Он раскинулся в прелестнейшей бухте, имел пристани и склады, пару церквей, ратушу, здание суда, тюрьму и работный дом. Это было опрятное и миловидное место, состоявшее в основном из обычных беленых деревянных домов с большими верандами для тени — пьяццами, как их тут называли.

Для меня это было идеально. Город был достаточно велик, чтобы дать простор для моей деятельности, и достаточно далек от главного порта Кингстона, где стоял флот, и от столицы, Спэниш-Тауна, где сидели губернатор и парламент, чтобы уберечь меня от внимания властей. Вскоре я понял, что нахожусь в безопасности, покуда не стану хватать людей за грудки со словами:

— Доброго вам дня, сэр, я Джейкоб Флетчер, прославленный мятежник и убийца.

Таким вот суровым и бесхитростным местом была Ямайка в девяностых. Власть здесь принадлежала плантаторам как классу; жили они в основном в своих поместьях, а их представления о культуре сводились к чудовищным пирам, беспробудному пьянству, наживе и овладению каждой рабыней, до которой они могли дотянуться.

Расставшись с капитаном Клаудом и «Леди Джейн», мы с Сэмми и Кейт сняли комнаты у миссис Годфри, вдовы-метиски, имевшей собственный дом и выводок детей от своего покойного так называемого мужа, который на самом деле был ее хозяином. Но он оставил ей дом и свободу, а также свободу для детишек, ибо по ямайскому закону потомство от союза белого и метиски-мустифино было свободным по праву рождения и не могло быть ни куплено, ни продано.

И в этом кроется разгадка того, как несколько тысяч белых мужчин держали в повиновении огромное рабское население. Устроено было так: дитя белого и черной было мулатом, дитя белого и мулатки — самбо, а дитя белого и самбо — мустифино. Были еще квартероны, октороны и прочие, рожденные от различных сочетаний этих смесей. Все это кажется нелепым, но воспринималось со смертельной серьезностью, и у каждого было свое место в иерархии. И, разумеется, были мароны, которые не имели к этому никакого отношения, поскольку жили свободными в горах и считали себя лучше всех прочих.

Следовательно, покуда все были заняты борьбой за свое место, ни о каком объединении против белых не могло быть и речи.

К концу октября, после нескольких недель в Монтего-Бей, я начал чувствовать себя весьма уютно. Я вновь вложил свою прибыль, когда Клауд продал свой груз, что он и сделал перед отплытием за новыми делами в Кингстон. Я выкупил часть его товаров, тщательно выбрав лишь то, что сама Ямайка производить не могла: медь, свинец и олово в слитках, инструменты, гвозди и болты. Все это я перепродавал с изрядной выгодой плантаторам или их агентам, когда те приезжали за покупками в Монтего-Бей.

С другой стороны, я остался один. Кейт Бут потребовала сумму золотом, чтобы попытать счастья в Кингстоне. Мне было жаль с ней расставаться, ибо она была прелестным созданием, и я знал, что в душе у нее были раны от обид, нанесенных много лет назад, которые нужно было исцелить. Так что я дал ей денег, и она уехала, и я не видел ее долгие годы.

Сэмми же, напротив, прижился на Ямайке на диво. Он даже поправился и заявил, что готов бросить море и остепениться. Причиной тому была сестра миссис Годфри, Хлоя, хорошенькая молодая мустифино вдвое моложе Сэмми, которая стирала на весь дом и которой пришлись по душе шутки и смех Сэмми. Так что мистер Сэмюэл Боун, моряк, съехался с ней и зажил лучше, чем когда-либо в своей жизни: хорошая еда, бойкая молодая женщина, ямайское солнце весь день и ром по вечерам — рай для моряка.

Он жил достаточно близко, чтобы я видел его почти каждый день, и это было хорошо, потому что у меня был кто-то, с кем можно было поговорить, не следя все время за языком. Так что, по мере того как я богател, я не переставал подкидывать ему денег. Меньшего я и не мог сделать, учитывая все, что он для меня сделал: не вытащи Сэмми меня из лап флотских, я бы давно уже болтался на рее под «сытный удушливый соус с каперсами», как говорят на нижней палубе.

Для ведения дел я взял имя Босуэлл, и, поскольку коммерция — природная склонность моей натуры, я преуспевал. Я специализировался на скобяных и металлических товарах и закупал свежую партию с каждого прибывавшего корабля. Как я и предполагал, инструменты, гвозди и металл в слитках оказались чрезвычайно прибыльны, и к началу ноября у меня уже был собственный склад у гавани с конторой и моим именем (Босуэлл), написанным над дверью. Что до работников, то рабов, нанимаемых поденно для тяжелой работы, был бесконечный запас, а некоторые из молодых парней оказывались сообразительными и расторопными и даже обслуживали покупателей. Проблема была в ведении счетов. Поначалу я занимался этим сам, но вскоре мне пришлось это бросить, так как времени требовалось все больше и больше.

Найти клерка оказалось дьявольски трудно. Ни один раб из тысячи не умел ни читать, ни писать, не говоря уже о том, чтобы служить счетоводом. А белых, способных работать по моим стандартам, был ужасный недостаток. Те, кого мне удавалось заполучить, оказывались ленивыми мошенниками, которые подтасовывали цифры, чтобы запустить лапу в кассу. Как вы можете догадаться, с таким же успехом они могли бы попытаться слетать на Луну, как сыграть со мной в эту игру, и каждого из них я должным образом разоблачал, давал взбучку и вышвыривал за шиворот и за штаны через заднюю дверь (не через парадную — это было бы дурно для торговли). Наконец я решил эту проблему и одним махом значительно продвинул свои интересы.

С самого начала я стремился создать круг преданных покупателей, которые меня знали и мне доверяли (весьма выгодное и превосходное дело в бизнесе, на что я особо обращаю ваше внимание). Одним из моих лучших клиентов был человек по имени Джеймс Ли, медник, который занял свою нишу в узкоспециализированном искусстве строительства и ремонта насосов и трубопроводов на винокурнях больших плантаций. Он весьма преуспел в этом, поскольку на Ямайке не хватало квалифицированных механиков всех мастей, и такие, как бондари, плотники, каменщики и кузнецы, могли сколотить состояние, если бы только приложили усердие (тот факт, что не все это делали, — чудовищное обвинение некоторым тупым головам и жирным задницам, что водились на острове).

Мистер Ли, однако, был человеком прилежным, известным всей Ямайке, и его услуги пользовались большим спросом. Но ему было за шестьдесят, и он чувствовал, как его изматывают постоянные разъезды, которых требовала его работа. И вот он сделал мне предложение. Он пришел ко мне в дом миссис Годфри в первое воскресенье ноября. Он был одет в свой лучший английский костюм (вероятно, извлеченный из сундука после тридцати лет хранения, ибо он был на поколение не в моде и даже включал круглый «короткий» парик).

— Мистер Босуэлл, — сказал он, когда мы сидели на пьяцце с кувшином ромового пунша, — вы человек прямой, и я хочу вам дело прямое предложить.

Как и многие белые, проведшие всю жизнь на Ямайке, он перенял местный акцент и обороты речи. Сперва это было странно слышать, но к этому быстро привыкаешь.

— Я ищу партнера для моего дела, — сказал он, — чтобы люди мои не плутовали, и чтобы люди мои шевелились. — Он отхлебнул из кружки и облизал губы. — Но он должен быть человек, которому я доверяю. И он должен быть человек состоятельный!

Он произнес это — «со-сто-я-тель-ный» — с певучей, скачущей интонацией жителей Ямайки. Разумеется, он имел в виду, что предложение его влетит в копеечку, и приглашал меня поторговаться. Так что мы обсудили детали, и суть дела сводилась вот к чему.

У Ли была мастерская и склад, а также дюжина опытных рабов, обученных ремеслу, и белый подмастерье для надзора за ними. Еще у него была пара вольноотпущенников-мулатов, получивших должное образование и ведших его книги. Все навыки для ведения дела имелись. Была лишь одна проблема.

— Мой подмастерье, Хиггинс, — сказал он, — он хороший человек, очень хороший работник, но он слишком любит выпить и сидеть на солнышке, и нужен правильный хозяин, чтобы держать его в узде.

Он посмотрел на меня и ухмыльнулся, и у меня возникло неприятное подозрение, что он думает о моих габаритах и мускулах, а не о моих деловых способностях — треклятая напасть, что преследует меня всю жизнь и от одного упоминания о которой у меня закипает кровь. Ибо мое желание — продвигаться умом, а не силой, как глупая ломовая лошадь. [4] Но я умел распознать выгодное дело, и мы быстро перешли к деньгам.

Старый мистер Ли был хорошим мастером, который много трудился и пробился в жизни собственными руками, но он не был торговцем — уж точно не ровня мистеру Вернону Хьюзу, — и я мог бы воспользоваться его простотой, если бы захотел. Но мой глубочайший принцип — никогда не поступать подобным образом, ибо в долгой перспективе это ни к чему хорошему не приводит.

Так что после очень короткого разговора мы договорились, что назавтра я проверю его книги, чтобы убедиться, что он действительно зарабатывает те деньги, о которых говорит. Если все будет в порядке, я выплачу ему значительную сумму наличными, мы объединим наши предприятия («Ли и Босуэлл из Монтего-Бей»: кстати, фирма до сих пор существует), и я буду управлять обоими за 40% от общей прибыли с правом выкупить большую долю через год.

Так мы и поступили. Это была превосходная сделка для нас обоих. Ли был почти монополистом в торговле насосами и трубами и зарабатывал достаточно, чтобы вернуться в Англию и купить поместье, если бы захотел (чего он не хотел). Так я встал на путь к настоящему богатству, наладил свою бухгалтерию и изучил новое дело.

Люди Ли были подобраны хорошо и знали свою работу, включая счетоводов, которые были на голову выше своих белых собратьев и имели достаточно ума, чтобы не пытаться плутовать. Подмастерье, Хиггинс, был тощим маленьким ирландцем с длинными волосами, завязанными сзади. Он был одареннейшим мастером и работал хорошо, покуда я за ним присматривал. Как и говорил Ли, это означало, что мне приходилось ездить с Хиггинсом и его людьми всякий раз, когда нужно было выполнять работу на плантации, но это не было недостатком, так как давало мне возможность знакомиться с плантаторами на их собственной земле и вынюхивать новые деловые возможности всех мастей.

И так, в течение следующих восьми месяцев я провел одни из самых счастливых дней в своей жизни. Эти золотые времена были одним из самых долгих и лучших шансов, что мне когда-либо выпадали, чтобы следовать своему истинному призванию, и если бы меня оставили в покое на несколько лет, я бы, без сомнения, стал сахарным миллионером. Но мне не дали этого шанса.