Флетчер и мятежники

38

Медный купол с воротником сорвало взрывом. «Планджер» качало, и в зияющую дыру, находившуюся вровень с водой, при каждом крене большими глотками вливалась вода. Я решил, что лодке конец, и первой моей мыслью было спасаться. Я уже высунулся по плечи из люка, и морская вода плескалась у моих локтей, когда выстрелило еще одно орудие, и картечь забила по воде вокруг меня, забарабанив по корпусу «Планджера».

Я рухнул обратно вглубь лодки, тяжело наступив на Рэтклиффа, который лежал так же неподвижно, как и его друг Стэнли, и даже не дернулся. Бум! Еще один выстрел, и «Планджер» дернулся и содрогнулся, когда ядро попало в цель. Я, спотыкаясь, отошел от Рэтклиффа, отбросил все мысли о плавании и схватился за рычаг балластной помпы. Я яростно заработал им, чтобы откачать набравшуюся воду, и тяжелый киль пришел мне на помощь, замедлив крен настолько, что вода перестала поступать через отверстие люка.

Но «Планджер» все еще был в опасности. «Калифема» продолжала палить из всех орудий, какие только могла навести, и из всех мушкетов тоже. Рано или поздно ядро должно было попасть точно в цель и расколоть ее, как бочку под ударом кувалды. Оглушенный пальбой и спотыкаясь о тела моих покойных спутников, я попытался облегчить лодку, выбрасывая из люка все, что не было прикручено. Со своих стоек полетели все инструменты, затем сами стойки, затем решетки, прикрывавшие льяло, и, наконец, несчастный труп Стэнли (и если вы находите это бессердечным, то замечу, что Рэтклиффа я не выбросил, потому как мне послышалось, что он стонет).

Это помогло, и через несколько минут вода перестала поступать, не считая брызг от попаданий ядер с «Калифемы».

Затем я закрепил ее рулевые рычаги куском линя, который приберег для этой цели, и вернулся к рукоятке, чтобы увести «Планджер» с глаз канониров «Калифемы» и занять позицию, с которой мина, когда течение переменится, будет снесена на корабль. И это мне приходилось делать урывками, мечась между люком, помпами и рукояткой под яростный грохот и вспышки орудий «Калифемы».

Я запутался вконец и чуть не потопил сам себя, смещая свой вес и заставляя пробоину уходить под воду. Я то и дело вел аппарат не в ту сторону, и приходилось поправлять положение рулевых рычагов. Наконец ядро угодило в цель, откололо щепку от корпуса и открыло течь, которую я не мог заткнуть, ибо выбросил за борт все необходимые снасти, так что мне оставалось лишь усерднее работать помпой.

Но две вещи были на моей стороне. Во-первых, все еще было темно, а во-вторых, у «Калифемы» не было ясной цели. Блестящий купол исчез, и «Планджер» больше находился под водой, чем на ней, так что видна была лишь тонкая черная полоска верхнего корпуса, прорезавшая поверхность. В конце концов, цепляясь за края люка, задыхаясь и пыхтя от усилий, я увидел, как они разворачивают фрегат, выбирая шпринги на якорном канате; слава Господу, разворачивают не в ту сторону, ибо бортовой залп грянул с ужасающим грохотом и послал свой огонь в сторону Говернорс-Айленда, далеко к югу от моей позиции. Они стреляли вслепую или наугад.

А затем на некоторое время все стихло, не считая громких криков на борту «Калифемы», где все говорили разом, пытаясь разглядеть врага. Бог знает, кто, по их мнению, на них напал. Вероятно, еще одна шлюпочная атака людей Гриллиса, полагаю. Но это дало мне шанс занять позицию для атаки, что подвергло меня еще большей опасности.

Когда я решил, что нахожусь там, где нужно — примерно в ста ярдах к северу от черной громады «Калифемы» и ярдах в двадцати к западу от ее бушприта, — мне нужно было поставить «Планджер» на якорь, чтобы он оставался на месте, когда переменится течение, а это, насколько я мог судить, должно было случиться скоро, так что я решил бросить якорь и ждать. Но для этого нужно было выбраться на корпус, чтобы отдать якорь, закрепленный на носу. Так что я вылез на скользкий круглый корпус, оставив башмаки внизу, чтобы лучше держаться, босиком.

Я прополз на нос на четвереньках, соскользнул прямиком в холодную воду, немного запаниковал, когда не смог забраться обратно, затем подплыл к якорю и втащил себя на борт с его помощью. Я отдал якорь, и канат размотался с еще одной из вращающихся катушек Стэнли, пока железные лапы не зацепились за песчаное дно. Затем я вернулся к люку, соскользнул внутрь и снова принялся за помпу, чтобы не пойти ко дну. Затем я снова высунул голову из дыры, чтобы посмотреть, что делает «Калифема», и увидел зрелище, от которого у меня застыла кровь.

Мягко покачиваясь, из темноты ко мне плыл, гладко скользя по ровной штилевой воде, знакомый черный горб «порохового дикобраза». «Планджер» больше не двигался, буксирный трос провис, и мина дрейфовала обратно к своей родительнице. Она была всего в двадцати или тридцати ярдах и медленно вращалась в воде. Струйки воды стекали с ее просмоленной спины, а шипы поворачивались, качались и тянулись к чему-то твердому. Я подумал о хрупких стеклянных сосудах в ее чреве, о тяжелых железных прутьях, готовых их раздавить, и о двухстах фунтах пороха, ждущих вспышки алхимического огня.

Секунду или две я надеялся, что она просто проплывет мимо, но нет, эта треклятая штуковина возвращалась домой. И она была слишком близко, чтобы я мог отплыть и надеяться спастись. Мне придется либо оттолкнуть ее, либо читать молитвы и надеяться, что Господь простит мне мои прегрешения, когда я встречусь с Ним секунд через тридцать. Я застонал от несправедливости всего этого, скинул башмаки, которые только что снова надел, соскользнул в воду и поплыл к чудовищу.

На самом деле, не будь в этой штуке настоящего пороха, с этим справился бы и ребенок. Я просто подплыл, ухватился за один из шипов у основания, чтобы он не мог скользнуть внутрь, и пошарил вокруг, пока не нашел рым-болт и буксирный трос. Затем я поплыл прочь, буксируя за собой «порохового дикобраза». Сначала я думал лишь оттащить эту штуку подальше от «Планджера», но потом решил, что можно заодно сделать дело как следует и поместить мину так, чтобы течением ее снесло на «Калифему». И это тоже оказалось легко, в сущности, если не считать воплей и криков с борта «Калифемы» и слышного лязга кабестана, которым они разворачивали ее бортом, высматривая меня.

Когда трос натянулся, я прицелился по очертаниям «Калифемы», чтобы проверить, правильно ли я расположил мину. Но меня ждал удар. Я подумал, что «Калифема» движется. Выступающий силуэт длинного бушприта скользил вперед на фоне звезд. Но она все еще стояла на якоре, без единого паруса! Тут до меня дошло, что течение переменилось, и мину несет под нос «Калифемы», как я и планировал, вот только меня несет вместе с ней.

Что ж, славные мои ребята, сомневаюсь, что кто-либо за всю историю водных упражнений плавал так отчаянно и так яростно, как я в следующие пару минут. Я молотил руками и ногами, хлебал воду и отчаянно пытался оторваться от мины как можно дальше. Но это привлекло внимание с фрегата, ибо я слышал, как они кричат и показывают на меня.

Беда была в том, что меня сносило боком. Как бы сильно я ни плыл на север, течение несло меня на восток, в море, вместе с водами Бостонской гавани, и в результате я проходил прямо под бушпритом «Калифемы».

Треск-треск-бах! Мушкеты выстрелили над моей головой, когда люди перегнулись через фальшборт на баке и прицелились. Плюх-плюх! Холодные ядра вонзились в воду рядом со мной, и, как будто этого было мало, что-то запуталось в моих ногах. Это был треклятый буксирный трос треклятой мины! Он как-то зацепил меня. Я забился, пытаясь освободиться, наглотался полгавани воды, вынырнул, задыхаясь и кашляя, и увидел ряд лиц, свирепо смотревших на меня с корабля. Я видел вспышки и огонь ручного оружия. Я видел кулаки, занесенные, чтобы швырнуть ядра, и чувствовал, как течение тащит меня за собой.

Тут по натянутому буксирному тросу прошла дрожь и толчок. Трос уперся в нос «Калифемы», а это означало, что мина вот-вот окажется у ее борта. Я снова рванулся вперед, отгребая от носа корабля, полубезумный от ужаса перед тем, что могло случиться в любую секунду. Беда была в том, что при этом, из-за течения и моих собственных усилий, я оказался скользящим вдоль линии ее разинутых пушечных портов, одновременно удаляясь от корабля и таким образом занимая абсолютно идеальную позицию для того, чтобы в полной мере ощутить на себе ее бортовой залп, если она решит им меня угостить.

Меня несло прямо на ее траверз, на славные пятьдесят ярдов от ее канониров, которые улюлюкали, орали, показывали на меня друг другу и целились. Я видел, как там суетятся тусклые черные фигуры, когда оглядывался через плечо. В любую секунду они выстрелят, и вся длинная линия черных пушечных портов вспыхнет огнем и превратит меня в корм для рыб. Я даже слышал, как командиры орудий выкрикивают командам приказания.

— Правее… Хорошо!

— Левее… Левее… Хорошо!

И тут ночь превратилась в день. Яростный, ослепительный, испепеляющий день, сопровождаемый колоссальным, громоподобным взрывом и белым водяным столбом ужасающей величины, взметнувшимся высоко над грот-мачтой «Калифемы», в то время как вся громада огромного корабля поднялась, разломилась, с грохотом рухнула в воду и раскололась надвое на треть своей длины. [14]

Меня разом оглушило и ослепило, а чудовищная сила взрыва пронзила самую толщу воды и швырнула меня, словно бык поднял на рога. Из ушей и носа хлынула кровь. Сверху дождем посыпались обломки, куски рангоута и щепки — огромные брусья, способные расплющить меня, как букашку. Но они-то меня и спасли. Сил плыть у меня не было, но я обхватил руками какой-то обломок и остался на плаву.

Я видел, как «Калифема» пошла ко дну двумя половинами, и реи ее бизань-мачты все еще торчали над водой — здесь было слишком мелко, чтобы море поглотило ее целиком. Остальные мачты разнесло во все стороны света, а вода кишела всяким плавучим скарбом, большим и малым, что вываливается из корабля, когда тот тонет, и останками ее команды тоже. Одни были изувечены и разорваны, другие казались целыми, но все, кого я видел, были мертвы.

В тот миг это не произвело на меня никакого впечатления: я был болен, изранен, и все силы уходили лишь на то, чтобы держаться за огромный брус, который один и не давал мне утонуть. Так, час или два спустя, течение понесло меня навстречу восходу, мимо Дир-Айленда и мимо «Декларейшн», стоявшей на якоре в том самом проливе, куда Хау поклялся войти в этот самый день.

В рассветном свете я увидел шлюпки, работавшие вокруг «Декларейшн», — они сновали туда-сюда, вылавливая что-то из воды. Я пытался кричать им, но меня пронесло слишком далеко, да и сидел я низко в воде, и никто меня не заметил. Так меня и вынесло в Брод-Саунд, где работало еще больше шлюпок. Деловитые шлюпки, что-то высматривавшие, наблюдавшие и выяснявшие. Шлюпки с офицерами в синих мундирах, что разглядывали в подзорные трубы окрестности за «Декларейшн», — это был вечно бдительный, вечно деятельный, вечно усердный, чертовски вездесущий Королевский флот.

Я замахал руками и закричал в сторону «Декларейшн». Я не хотел, чтобы меня поймал флот. О нет, пожалуйста, только не это. Не после всего. Но было уже поздно.

— А вот, сэр, один паршивец, который еще не сдох! — раздался голос, и к нам, лязгая уключинами, подошла шлюпка с синими воротничками на веслах и лейтенантом на корме.

— Вытаскивайте его! — прозвучал командный голос. — Живее!

И вот проворные руки втащили меня в шлюпку, уложили на дно, и кольцо обветренных лиц уставилось на меня. Я снова оказался в лоне своего народа, своих сородичей, своей нации. Офицер наклонился, чтобы поприветствовать меня.

— Мятежная грязь! — говорит он. — Я бы скорее дал тебе утонуть, чтобы избавить себя от хлопот с виселицей. Так что считай, тебе повезло, поганое ты создание, что над тобой свершится британское правосудие!

Вскоре после этого меня доставили на борт фрегата «Диомед», где я, стоя в одних штанах, с голым торсом и босиком, стал предметом живейшего любопытства. Морские пехотинцы выстроились с примкнутыми штыками, чтобы караулить меня. Я был почти наг, с пустыми руками, снова во власти флота, и все богатство и прибыль, что прошли через мои руки с тех пор, как я покинул Англию, исчезли.

Хуже того, на флоте решили, что я мятежник с «Калифемы». Разумеется, чтобы их поправить, мне достаточно было сказать, что я — Джейкоб Флетчер, разыскиваемый по обвинению в убийстве боцмана Диксона с вербовочного тендера «Буллфрог», и тогда они по крайней мере повесили бы меня за то, в чем меня и впрямь обвиняли. Будь у меня хоть малейшая уверенность, что это сойдет мне с рук, я бы напустил на себя акцент янки и поклялся, что я не британец. Но к этому у меня таланта нет, так что я держал рот на замке и молчал, когда меня отвели вниз и заковали в кандалы на орудийной палубе под баком.

Там я и просидел большую часть дня. В обед мне принесли еды, а те, чьи обязанности приводили их ко мне, пользовались случаем, чтобы меня разглядеть, но на страже стоял морской пехотинец, не дававший мне ни с кем говорить, даже если бы такая мысль пришла мне в голову. Я провел это время, пытаясь сообразить, как лучше представить себя на дознании, которое непременно последует, но я устал, все тело болело, а ножные кандалы, которыми меня приковали к палубе, натирали кожу, да и в любом случае я не знал, кем или чем мне назваться, кроме как мятежником или, разумеется, Джейкобом Флетчером.

Примерно через полчаса после того, как меня доставили на борт, раздался рев приказов, пронзительные трели боцманских дудок и суматошная, но слаженная деятельность на шкафуте. У меня над головой послышалось мерное пение — команды, налегая на снасти, занимались какой-то тяжелой работой. Я был прикован лицом к носу, и все это происходило у меня за спиной, но, вывернув шею и покосившись через плечо, я смог разглядеть, что там творится.

Орудийная палуба фрегата тех времен находилась под баком на носу и под шканцами сразу за грот-мачтой, но на большей части шкафута она была открыта небу, не считая узких проходов по бокам и рангоута и брусьев, закрепленных поперек для хранения запасного рангоута и корабельных шлюпок. Но на место, где должны были стоять шлюпки, опускали нечто иное. Это было что-то черное и мокрое, и сначала я не мог толком разглядеть, что это, и чуть не вывихнул себе шею, пытаясь, но потом увидел временный киль, который я помогал строить, и понял, что «Планджер» последовал за мной по течению. Интересно, подумал я, что флот о нем скажет. Было ясно, что он вызвал у них живейший интерес.

Затем снова раздались крики и топот сапог морских пехотинцев, подводную лодку накрыли брезентом, «Диомед» вернулся к своему обычному распорядку, и потекли часы, отмеряемые ударами его склянок. Поздним вечером ко мне явился мичман с боцманом и парой его помощников для подстраховки. Они посмотрели на меня еще более странно, чем все остальные, и мичман протянул мне рубашку.

— Приказ капитана, — говорит он. — Вам надлежит надеть это и следовать за мной.

После этого боцман отпер мои кандалы, я встал и привел себя в надлежащий вид.

К моему величайшему удивлению, меня повели на корму, в большую капитанскую каюту, и провели мимо часовых на встречу с сэром Брайаном Хау и его офицерами. Я никогда не встречал сэра Брайана, но сразу узнал в нем одного из клана Хау. Он не был так смугл, как его знаменитый старший брат, но у него были такие же густые брови и выражение лица «плевать я на вас хотел». Присутствовали также капитан «Ла Сайрин» Нантвич, три или четыре лейтенанта и необычайно проницательного вида господин в штатском, которого звали доктор Миллисент, — капеллан и доверенное лицо Хау.

Они сидели за столом Хау и разглядывали меня, стоявшего перед ними в рваных штанах и рубашке, которая была мне мала на два размера, и просто смотрели — ни дружелюбно, ни враждебно, а скорее так, словно разглядывали редкого зверя в зверинце. Некоторое время царила тишина, словно никто не знал, с чего начать, а затем заговорил Хау.

— Я узнал, что я в неоплатном долгу перед вами, мистер Флетчер, — сказал он и пренебрежительно махнул рукой, увидев выражение моего лица. — Можете не трудиться отрицать свое имя. Не менее трех моих матросов служили с вами на «Фиандре» под командованием сэра Гарри Боллингтона, и вас опознали.

Он нахмурился и забарабанил пальцами по столу.

— Ваш друг Рэтклифф получил в грудь картечное ядро и сейчас внизу, в руках хирурга, — сказал он. — Рэтклифф поет вам такие дифирамбы, каких я в жизни не слышал. Он докладывает, что вы с ним провели подводную лодку, чтобы взорвать пороховую мину под «Калифемой», и Рэтклифф отдает вам львиную долю заслуг в этой… примечательной… — он поджал губы, словно вдовствующая герцогиня, держащая во рту лимон, — …в этой примечательной… экспедиции… и заявляет, что без вашей энергии и самоотверженности атака не могла бы увенчаться успехом.

Он помолчал и посмотрел на своих спутников, словно ища поддержки. Заговорил священник, Миллисент.

— Вам следует знать, мистер Флетчер, что Рэтклифф — человек, которому сэр Брайан оказывает большое доверие. Рэтклифф был верным и ценным союзником. Более того, его показания равносильны предсмертному заявлению, а потому заслуживают особого доверия.

Затем снова наступило долгое молчание, во время которого мои дознаватели ерзали на стульях, глубоко вздыхали и смотрели на Хау.

— Флетчер! — наконец сказал Хау. — То, что вы… совершили. Этот поступок, говорю я, несомненно, предотвратил войну с американцами, которая оказалась бы в высшей степени гибельной для нашей страны. — Но он сверкнул на меня глазами, не давая мне найти и капли утешения в его словах. — Итак, я выражаю вам свою благодарность, сэр, — сказал он, — ибо вы спасли, кроме того, и мою репутацию, и репутацию каждого из здесь присутствующих. — А затем он набрал в грудь воздуха и выпалил: — Но более трусливого, гнусного, небританского и откровенно презренного способа ведения войны, чем тот, что вы применили, я и представить себе не могу.

— Так точно! — с величайшей настойчивостью подтвердили все присутствующие.

Я облизнул губы и промолчал, ибо чувствовал, что это еще не все. Это было написано у него на лице.

— Я знаю о вас, Флетчер, — говорит он. — Мой брат, его светлость, рассказывал мне о вас. Его светлость говорит, что обязан вам победой в Славное Первое июня. Но он также говорит, что вы — убийца, сознавшийся в своем преступлении, которому флот должен виселицу, и человек, чьему слову ни при каких обстоятельствах нельзя доверять! Короче говоря, сэр, я не знаю, как с вами поступить, и отправляю вас домой в Англию вместе с этой… этой вашей дьявольской машиной… чтобы более мудрые головы вынесли свой вердикт. А сейчас вы проследуете с доктором Миллисентом в его каюту, где он подробно допросит вас по этим вопросам. Всего доброго, сэр. Больше я с вами говорить не буду.

Вот и все. Я не проронил ни слова. Миллисент встал из-за стола, увел меня и усадил в тесном углу нижней палубы, где его каюта была втиснута между каютами хирурга и казначея, достал перо, чернила и свечу для света. Затем начался допрос.

— Мистер Флетчер, — говорит он, улыбаясь, как человек с рычагом, натягивающим дыбу, — я настоятельно советую вам рассказать мне всю вашу историю. — Он помолчал и пристально посмотрел на меня. — Ибо, возможно, правда спасет вас от виселицы, а ложь — нет.

Клянусь Юпитером, до чего же он был прыток! Священник, а вышел бы из него чертовски хороший законник, и нетрудно было понять, почему Хау так его ценил. Я и сам соображаю быстро и горжусь этим, но его обвести вокруг пальца или обмануть было мне не по силам. Он допрашивал меня с пристрастием, на дюжину ладов, и вытянул из меня каждую мелочь, а на следующее утро мы с ним залезли внутрь «Планджера», где он сделал еще больше заметок, задал массу каверзных вопросов, снял мерки и сделал наброски.

После этого Хау перенес свой флаг на «Ла Сайрин», а «Диомеду» было приказано идти в Англию. Он и Миллисент, очевидно, считали «Планджер» чем-то настолько особенным и тревожным, что новость о нем следовало доставить домой даже ценой откомандирования одного из кораблей его эскадры. Я отправился с «Диомедом», а записки Миллисента — со мной, вместе с длинной депешей от сэра Брайана.

Путь домой был до крайности утомителен. Мне нечего было делать, и в маленьком мирке корабля мне не было места. Я не был ни джентльменом, ни матросом. Я не был ни моряком, ни морским пехотинцем, ни пленником, ни свободным человеком. Я был диковинкой, и подвешивал свой гамак на нижней палубе, но ел в одиночестве, ибо матросам под страхом порки было приказано со мной не разговаривать. Я не знал, что написал обо мне Миллисент, ни что написал сэр Брайан Хау, но то, как меня держали в изоляции, наводило на мысль, что я еду домой на смерть. С другой стороны, если так, то почему меня не держали в кандалах?

Рэтклифф умер от ран через две недели после атаки на «Калифему», так и не придя в полное сознание. Ему отдали все почести, включая «Юнион Джек» над зашитым гамаком, когда его спускали за борт. Без сомнения, он бы это одобрил.

Двадцатого ноября «Диомед» увидел мыс Лизард, а два дня спустя вошел в Портсмут. В тот ноябрь в Ла-Манше бушевали ураганные штормы, так что, полагаю, нам повезло, что переход выдался таким легким.

Мы бросили якорь на Спитхедском рейде, который был относительно пуст, так как Флот Канала был в море, и простояли там две недели, пока он не вернулся злым, морозным утром в первую неделю декабря. Адмирал флота Ричард (Черный Дик) лорд Хау снова был у командования после очередной перетряски в кабинете Питта в августе, которая закончилась тем, что лорда Бридпорта вышвырнули вон, а Хау восстановили в должности, хоть он и был стар и немощен. У меня к тому времени было достаточно времени, чтобы прочитать все газеты, так что я был в курсе политики, которая одному дает командование, а у другого отнимает.

Между «Диомедом» и «Куин Шарлотт», массивным трехдечным кораблем лорда Хау, сновали посыльные, и в четверг, девятого декабря, меня переправили через ледяные серые воды Спитхеда на мой военно-полевой суд.