Флетчер и мятежники

5

В среду, 26 февраля 1795 года, примерно через три месяца после того, как мной было принято на себя управление делами «Ли и Босуэлл», я со своими людьми отправился на сахарную плантацию Поуис в Корнуолле: Ямайка была презабавно разделена на три графства — Корнуолл, Мидлсекс и Суррей, в каждом из которых было по пять приходов. Путь в тридцать миль от Монтего-Бей занял семь часов, включая остановки для отдыха и утоления жажды лошадей. Путешествовали мы с шиком, в паре больших фургонов, груженных нашими инструментами и снаряжением, и с двумя упряжками сильных, откормленных ломовых лошадей, которые сами по себе были рекламой успеха предприятия мистера Ли. Я и подмастерье Хиггинс ехали впереди, а пятеро наших рабов — во втором фургоне, следом за нами. Наши рабы обожали такие вылазки и свысока поглядывали на тех, кого мы обгоняли, — тех, кто брел по пыли пешком.

Даже зима не меняет климата на Ямайке, и было жарко, с большим солнцем, сиявшим на голубом небе. Когда мы приблизились к плантации, дорога пошла в гору, и я приказал всем спешиться, чтобы облегчить лошадям задачу. Рабы к тому времени меня уже знали и безропотно высыпали из фургона, но Хиггинс заныл о своих бедных, настрадавшихся ногах, и мне пришлось помочь ему спуститься пинком под седалище. И мы двинулись дальше, счастливейшая из компаний.

Пейзаж был дивный. Огромные горные вершины, со всех сторон поросшие густыми джунглями: бамбук, кампешевое дерево, трубное дерево и всевозможные широколиственные деревья, и все зеленое, зеленое, зеленое. Удивительно было наткнуться на камень или валун, не покрытый какой-нибудь растительностью.

Плантация Поуис была одной из лучших на острове, и нам открылся хороший вид на нее, когда мы спускались по склону горы на равнину. Средняя ямайская сахарная плантация тех времен составляла тысячу акров. Треть была отведена под тростник, треть — под участки для пропитания, где рабы выращивали урожай, и треть — под девственный лес для древесины. Для ее обслуживания требовалось двести пятьдесят рабов. Затем нужна была водяная или ветряная мельница для дробления тростника, варочный цех, сушильня, винокурня, лазарет для больных рабов, хижины для их проживания, конюшни для скота, сараи для механиков и прекрасный жилой дом для себя и семьи. Представлять себе это нужно скорее как сочетание деревни и мануфактуры, а не как ферму в том виде, в каком мы знаем ее в Англии.

В конце хорошего года большая плантация вроде Поуис могла принести три тысячи фунтов чистого дохода — огромная сумма по тем временам. Если бы вам вздумалось купить такую (а мне вздумалось), за нее просили бы около тридцати тысяч фунтов, колоссальные деньги. За них можно было построить эскадру фрегатов. Все это я уже знал, когда мы жали на тормоза наших фургонов на спуске к Поуису, и у меня прямо слюнки потекли при мысли об этом.

Позже, когда мы проезжали мимо рядов тростника, аккуратных линий домов для рабов и усердно трудившихся невольников, я подумал, как славно было бы быть плантатором. Я видел и другие плантации, но ни одной столь же процветающей и упорядоченной. Даже у домов рабов были опрятные соломенные крыши, беленые стены и садики с цветами, а внутри — мебель и кровати.

— О да, сэр, мистер Босуэлл, — сказал Хиггинс, когда я это отметил. — Здешние рабы с Поуиса живут получше многих белых, сэр. Будь у меня выбор — быть рабом здесь или свободным бедняком в Англии, я знаю, что выбрал бы, сэр!

— Что? — говорю я, раздосадованный глупостью этого замечания. — Не вздумай меня дурачить, Хиггинс, не то тебе же хуже будет!

Я подумал, что он таким образом пытается мне отомстить за то, что я заставил его идти пешком под палящим солнцем. Но я ошибался.

— О нет, сэр, прошу прощения, сэр, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Посудите сами, мистер Босуэлл: если в Англии настанут худые времена, то это либо голодная смерть, либо работный дом, а из этих двух зол многие предпочитают голодную смерть. — Я кивнул. Это была сущая правда. — А возьмите вот этих, сэр, — продолжал он, указывая на рабов, склонившихся над работой в своих опрятных рубахах и штанах. — У них, сэр, есть крыша над головой, есть свои овощи и свиньи, хороший ужин каждый вечер и ром по субботам. И у них есть солнце, сэр! Почти каждый день.

Доводы его были вескими. Мне пришло в голову, что многим фабричным рабочим, вкалывающим по четырнадцать часов за шесть пенсов в день под холодным и сырым небом Ланкашира, живется куда хуже, чем этим рабам. По крайней мере, так я подумал в тот момент.

Так я и размышлял об этом, пока Хиггинс проезжал мимо большого дома, где жила семья хозяев. Это была гигантская версия ямайского дома с верандой-пьяццей, какие я видел по всему острову. Он был построен из дерева, выкрашен в белый цвет и стоял на своей земле, обнесенной высоким белым штакетником. Хиггинс, знавший плантацию, отвез нас к дому надсмотрщика, где нас уже ждали. Это было строение попроще, но сносно чистое, и для поддержания порядка в нем держали пару рабов.

Штат наемных служащих плантации состоял из главного надсмотрщика, нескольких ремесленников (плотников, бондарей и тому подобных) и нескольких счетоводов, которые были позором для этого звания и годились лишь в погонщики рабов. Само собой, все эти красавцы были белыми.

Когда мы приехали, надсмотрщик был в полях, но за ним тут же послали рабов, и в конце концов появились трое или четверо белых. Они вальяжно шествовали под широкополыми шляпами, и вид у них был именно такой, какой и ожидаешь от людей, нанятых держать рабов в узде. Это была сальная, самодовольная шайка во главе с надсмотрщиком по имени Олдертон. Он поприветствовал Хиггинса как друга, а остальных представил мне.

Было двое ничем не примечательных счетоводов и третий тип, который мне с первого взгляда не понравился, что отчасти объясняет то, что случилось позже.

— А это мистер Слейд, Веселый Прыгун, — сказал Олдертон. — Он приехал наудачу, посмотреть, нет ли работенки по его части!

Все, включая Хиггинса, рассмеялись. Я понятия не имел, что это значит, но и признаваться в своем невежестве в такой компании не собирался.

Слейд был крупным мужчиной с бычьей шеей и вечной ухмылкой на лице. На поясе у него висела абордажная сабля, а за ремнем был заткнут нож. В правой руке он держал свернутый толстый кнут из воловьей кожи и смотрел мне в лицо с оскорбительной фамильярностью, которая мне ни капельки не понравилась. Окажись он на моем корабле, он бы в ту же секунду получил то, на что напрашивался. Но я был здесь ради дела, и личные пристрастия приходилось подчинять ему.

— Чем прикажете промочить глотку, господа? — спросил Олдертон, подзывая одного из своих домашних рабов, и я увидел, как радостно ухмыльнулся Хиггинс.

— Весьма любезно с вашей стороны, мистер Олдертон, — сказал я, — но мой принцип — дело прежде всего.

Отказываться от его гостеприимства было рискованно, но по лицу Хиггинса я понял: подпусти его к выпивке — и в этот день работы не будет. Олдертон слегка надулся, но проводил нас на винокурню — каменное строение футов шестидесяти в длину, с высокой трубой для отвода дыма из печи. Внутри стояли четыре огромных медных перегонных куба, каждый не меньше чем на тысячу галлонов, огромные цистерны для воды и морские сажени медных труб с насосами для перекачки различных жидкостей.

Поскольку я служил на флоте и знал, сколь незаменим ром для управления военным кораблем, мне было интересно увидеть одно из тех мест, где его, собственно, и производят. На винокурне воняло ромом, паром и патокой; Хиггинс сиял от удовольствия и глубоко вдыхал запахи. Но он довольно быстро принялся за дело, когда Олдертон указал, где требуются его услуги. Хиггинс послал одного из наших рабов за инструментами и материалами и надел длинный кожаный фартук, чтобы защитить одежду. Олдертон вскоре извинился и ушел, а я нашел себе табурет и сел наблюдать за Хиггинсом, чтобы поучиться ремеслу.

Но просидел я недолго — нас прервали. Вошел суетливый человечек с проницательным выражением лица, лет сорока, с острым взглядом, одетый в господское платье, которое громко и ясно кричало о деньгах.

— Доброго вам дня, сэр! — выпалил он. — Моя фамилия Грин. Я управляющий плантациями мистера Поуиса, который вот уже шесть недель как отбыл в Англию. Я действую от имени моего хозяина с самыми широкими полномочиями.

Слова «мой хозяин» означали, что он сам был хозяином хозяина, если вы меня понимаете, ибо управляющий плантациями надзирал за имением в отсутствие владельца и получал за это славные шесть процентов с оборота — на такую должность я и сам метил.

Грин энергично потряс мне руку и сунул свой длинный нос в работу Хиггинса, пока тот и мои рабы почтительно отступали с его пути. Хиггинс вел себя с ним странно, и мне это совсем не понравилось: не то чтобы грубо, но и не совсем учтиво, с полуулыбкой на лице. Рабы последовали его примеру и переглядывались с ухмылками. Я стиснул зубы от такого поведения с клиентом и пометил себе, что позже пропишу Хиггинсу пинка под зад. Но Грин, казалось, ничего не заметил и задал несколько дельных вопросов о сроках окончания работы, стоимости материалов и труда. Закончив, он повернулся ко мне.

— Сэр, — сказал он, — я слышал, ваша фамилия Босуэлл, и слышал о вас хорошее как о честном человеке. Одним словом, о деловом человеке.

Что ж… лестнее и не скажешь, не правда ли? Правда, первой моей мыслью было остерегаться какого-нибудь подвоха с его стороны, после того как он лестью пробил брешь в моей обороне. Но он и не думал об этом. Он имел в виду лишь то, что сказал, и предложил нам прогуляться по плантации, пока мои люди работают.

— Не каждый день в месяце мне выпадает возможность побеседовать с образованным человеком, сэр! — сказал он. — Характер моей работы вынуждает меня общаться с плантационными надсмотрщиками и им подобными.

Это была задачка, потому что я хотел присматривать за Хиггинсом. Но вот человек, имеющий вес в местном деловом мире, ищет моего общества. К тому же он клиент.

— Мистер Хиггинс, — сказал я, впиваясь взглядом в этого скользкого типа, — можете ожидать моего возвращения в течение часа, чтобы я мог оценить достигнутый прогресс.

Я всем своим видом и тоном постарался дать понять, что, если он будет сачковать, ему влетит.

— Есть, сэр! — сказал он, приложив палец к чубу.

— Есть, сэ-э-эр! — протянули рабы.

— Хм-м… — промычал я, одарив их последним суровым взглядом, прежде чем уйти с Грином под кипящее солнце.

Грин был серьезным малым, честным и увлеченным своей работой, и, полагаю, его хозяева были им полностью довольны. И, казалось, у него действительно не было иного мотива, кроме желания поговорить. Правда, он предпринял чертовски упорную попытку сбить цену, которую был готов заплатить за нашу работу.

Я быстро поставил его на место в этом вопросе, и, думаю, мы оба получали удовольствие от этой словесной дуэли, когда справа от нас, ярдах в двухстах, в группе из полудюжины рабов поднялась суматоха. Мы были на участках для пропитания, где рабы выращивали себе еду, и толпа женщин работала мотыгами и поливала грядки. Двое рабов-мужчин держали женщину на сносях, с огромным животом, выпиравшим из-под платья (все рабыни на плантации Поуис были прилично одеты в дешевый хлопок, купленный в Англии). Там же был и надсмотрщик Олдертон с одним из счетоводов и Слейд, Прыгун, который кричал на женщину. Сам того не осознавая, я направился к ним.

— Мистер Босуэлл! — нервно произнес Грин. — Это дело надсмотрщика. Нам с вами здесь не место. — Он положил мне руку на плечо, но я стряхнул ее и пошел дальше. Тяжелый жар ударил мне в голову, сердце заколотилось. — Не обращайте внимания, сэр! — взмолился Грин. — Умоляю вас. — Я взглянул на него, и его глаза расширились в мольбе. — Вы недавно на Ямайке, сэр, и не знаете наших порядков.

Но я его не слушал, потому что Слейд уже орал на женщину.

— Копай, ленивая сука! — рявкнул он и сунул ей в руки мотыгу.

Она, заливаясь слезами, умоляла его о пощаде, но он с размаху ударил ее по лицу и указал на землю.

— Копай! — приказал он. — Пока я не скажу «хватит»!

Она взяла мотыгу и выскребла в земле яму. Мы с Грином остановились в дюжине ярдов от них; Олдертон и счетовод кивнули Грину, когда мы подошли, хотя и без особого почтения. Слейд не обратил на нас никакого внимания, а когда решил, что яма достаточно глубока, вырвал мотыгу из рук женщины и швырнул на землю.

— А ну! — приказал он двум рабам-мужчинам. — Снимайте с нее!

И те проворно сорвали с женщины ее жалкие лохмотья, оставив стоять нагой на всеобщее обозрение. К тому времени я уже насмотрелся всякого в своей бродячей жизни, но даже я готов был покраснеть при виде ее отекшей, обрюзгшей наготы, ее неуклюжести и неловкости. Это была не юная девушка, явленная во всей своей красе, а зрелая женщина, отмеченная печатью прожитых лет, имевшая право быть пристойно одетой, будь она бела как снег или черна как ночь.

Но Слейд снова заорал, указывая на яму. Несчастная перестала плакать и неуклюже опустилась на колени, а затем повалилась, почти упав, так что ее живот поместился в вырытую яму. В тот же миг двое рабов раскинули ее руки и ноги в стороны и отскочили, оставив ее распятой в грязи. Тем временем Слейд тщательно отмерил три или четыре шага и размотал свой кнут.

— Что это, Грин? — спросил я, повернувшись к своему спутнику.

— Это мистер Слейд за работой, — ответил Грин. — Мистер Слейд, Прыгун.

— Кто-кто? — переспросил я.

— Прыгун, — повторил он. — Бродячий палач для непокорных рабов. Ему платят за каждый удар, чтобы наказывать закоренелых нарушителей: ленивых, праздных и дерзких. А как иначе мы бы тут справлялись?

Он пытался говорить деловито, но лицо его приобретало болезненный оттенок, и ему не терпелось уйти.

— Идемте, сэр! — сказал он. — Нам здесь не место. Подобные дела ниже моего достоинства.

— На кой черт эта яма? — спрашиваю я. — Зачем ее заставили лечь в эту яму?

— А, кхм, — кашлянул Грин. — Видите ли, сэр, — произнес он, облизывая губы и хватая меня за рукав, чтобы увести, — дитя, сэр. Ценная собственность моего клиента. Если она ляжет на него, может случиться беда, и потому… Ах!

Он оборвал себя, и его пальцы впились в мою руку, ибо Слейд взмахнул кнутом, и тот со свистом опустился на спину жертвы со щелчком, подобным пистолетному выстрелу.

Я видел немало порок, как на королевской службе, так и на американской. Но там пороли мужчин, и некоторые из них были такими тупыми и упрямыми болванами, что иным способом к хорошему поведению их было не приучить. И хотя флотская «кошка» била достаточно сильно, чтобы подбросить бочку, ее семь хвостов распределяли удар, так что он причинял дьявольскую боль и сдирал кожу, но не проникал глубоко. Десятифутовый кнут из воловьей кожи, напротив, всю свою силу вкладывает в узкий плетеный кончик, и в руках Слейда эта мерзость резала, как нож. Первый же его удар вырвал кожу и кровь из длинной раны, которую он оставил.

Жертва завизжала, как свинья на бойне. Другие женщины в поле вскинули руки и застонали от ужаса. Слейд и счетовод уставились на происходящее, разинув рты, а Грин отвернулся и утирал лицо платком, пока Слейд переступал с ноги на ногу, готовясь к новому удару.

— Отставить! — рявкнул я во всю глотку.

Слейд замер, и все взгляды обратились ко мне.

— Мистер Босуэлл, — с тревогой произнес Грин, — это законное и должное наказание, признанное компетентными властями. Неужели вы не понимаете этого?

Я прикусил губу. Он ударил меня в самое больное место. Я и впрямь это понимал. На Ямайке рабов пороли каждый день, и я это знал. Но я впервые видел, как именно это делается. Вы должны понять, что у меня не было ни малейшего желания лезть на рожон. Я чувствовал, что нахожусь на пути к успеху на Ямайке, и создавать неприятности с таким человеком, как Грин, было последним, чего я хотел. Он увидел сомнение в моих глазах и слабо улыбнулся.

— Идемте же, дорогой сэр, — сказал он, — и позволим этим добрым людям делать свою работу.

Я огляделся. Я видел тучную, нагую фигуру, лежавшую лицом в грязи, и кровь, сочившуюся из раны на ее спине. Я видел, как Слейд и Олдертон насмехаются надо мной и над Грином. Я видел, как женщины в поле затаили дыхание, и я видел самого Грина, который, как подсказывало мне чутье, был ключом к новому, более высокому уровню бизнеса на острове. Разумная часть моего сознания кричала, что нужно держаться от этого подальше. Сколько порок я видел на борту корабля? Десять? Двадцать? Сотню? Так что же изменит еще одна? И если я подниму шум и остановлю эту, что насчет сотен других, о которых я никогда и не узнаю? И превыше всего было мощное, всепоглощающее желание не выставить себя треклятым идиотом в делах, которых я не понимал. Насколько я знал, эта женщина вполне могла быть ленивой сукой, которую разумными мерами было не заставить работать.

— Ах! — сказал Грин, заметив перемену в моем лице. — Тогда мы пойдем, не так ли? — Он посмотрел на Олдертона. — Я уверен, мистер Олдертон может отложить дело, пока мы не уйдем? — Он выглядел неуверенно, но Олдертон ухмыльнулся.

— Конечно могу! — сказал он, лениво притронувшись пальцем к шляпе. Он взглянул на Слейда. — Будьте любезны, постойте пока смирно, мистер Слейд, — и они оба обменялись ухмылками, посмотрели на нас, и Грин опустил глаза. Может, в делах он и был хватким, но над своими наемниками у него не было должного контроля, и, думаю, он попросту боялся Слейда и Олдертона. Грин тут же двинулся прочь, потянув меня за руку. Я последовал за ним, подавляя кипевшие во мне чувства. Я устремил взгляд на большой белый дом плантатора и сосредоточил мысли на торговле и прибыли. Я не был ни аболиционистом, ни реформатором-радикалом, и я не собирался все портить, когда дела пошли так хорошо.

Я прошел с дюжину шагов, когда раздался хлесткий удар кнута и пронзительный, громкий крик. Слейд не смог сдержать своего нетерпения, а скорее всего, и не пытался. И это, к несчастью, решило все. Вопреки всем соображениям торговли и выгоды, я не мог позволить ни одному мужчине так обращаться ни с одной женщиной.

И это не было каким-то мимолетным чувством. Всепоглощающий, яростный гнев, охвативший меня, был подобен взрыву на пороховом складе. Для бегуна я тяжеловат, но я налетел на Слейда прежде, чем он понял, что происходит, и приложил все силы, чтобы разорвать его на куски. Я сбил его с ног, и мы покатились по земле, пинаясь, кусаясь и выцарапывая друг другу глаза. То, что я действовал неуклюже, и спасло ему жизнь, ибо я бы убил его на месте, если бы смог.

Его приятели попытались ему помочь, навалились на нас, молотя кулаками и пиная ногами. Они ревели, ругались и растащили нас, что прояснило мою голову после головокружительной борьбы в грязи. Слейду досталось больше всех, он шатался, как пьяный, и неуклюже пытался вытащить абордажную саблю, которая съехала ему за спину и застряла за поясом.

— Ублюдок! — рявкнул Олдертон и ударил меня по голове рукоятью кнута, но я блокировал удар, врезал ему кулаком прямо в лицо и уложил на землю с закрытыми глазами и носом, как раздавленный помидор. Счетовод имел достаточно ума, чтобы отступить, держа шляпу в руках и бормоча, что это дело его не касается.

— Никак нет, ни в коем разе, мистер Босуэлл, сэр.

Тут Грин закричал, предупреждая меня: Слейд наконец вытащил свою абордажную саблю и со свистом нанес мне косой рубящий удар. Лезвие ямайского тесака для рубки тростника, острое как ланцет, почти три дюйма в ширину и полдюйма в обухе. Он, черт побери, чуть не достал меня. Он срезал мне волосы с макушки, выбрив плешь размером с шиллинг. Лишь по счастливой случайности я увернулся и отпрыгнул назад в поисках хоть какого-нибудь оружия. Он снова бросился на меня и снова промахнулся. Голова у него еще кружилась после нашей потасовки, иначе он бы расколол мне череп до самого кадыка.

Тогда я схватил мотыгу, которой работала рабыня, и, держа Слейда на расстоянии длинным черенком, раз за разом тыкал ему в лицо железом, выжидая удобного момента. Мы плясали так некоторое время, пока я не завел его так, что он споткнулся о распростертое тело Олдертона, и тут же наступил на кулак, сжимавший абордажную саблю.

Дальше рассказывать особо нечего. Я поднял его и, не торопясь, как следует отделал кулаками, пока он не рухнул на колени, выплевывая зубы и моля о пощаде, и наконец не упал лицом в грязь, находясь в полубессознательном состоянии. Я даже не снял сюртука и стоял над ним, тяжело дыша от напряжения и утирая пот со лба, а Грин тараторил у меня под локтем от возбуждения. Он, казалось, был весьма доволен и собой, и мной. Но я не слушал.

— Эй, ты! — крикнул я одному из рабов, что тащили женщину. — Вытащи ее оттуда. — Я указал на несчастную нагую фигуру, все еще хныкавшую, уткнувшись лицом в землю. — Дай ей одежду и отведи… отведи ее… — мои познания в жизни плантаций были ограничены, — отведи ее домой, — сказал я. — Отведи к ее семье.

— Отведите ее в лазарет, — вмешался Грин.

— Вот именно! — сказал я. — И чтобы больше никакой порки. И не тащить ее сюда довершать наказание, когда лекарь скажет, что она здорова!

Ибо именно так поступали на флоте при некоторых капитанах, и я не хотел, чтобы подобное повторилось здесь. Если я и выставил себя дураком, пусть так, но я не хотел, чтобы все это было зря.

— Разумеется, — поспешно сказал Грин. — Она больше не почувствует плети.

И вот рабы засуетились вокруг женщины, подняли ее, одели, и она что-то пробормотала мне дрожащим от слез голосом, схватила мою руку и поцеловала ее. Сам того не осознавая, я обнял ее и отвесил Веселому Прыгуну еще несколько хороших, увесистых пинков (благо он лежал совсем рядом), и пригрозил кровавой расправой всякому, кто хотя бы подумает о новой порке. Думаю, я орал на них довольно долго, ибо, ей-богу, за все свои годы я никогда не был в такой ярости, а ведь вы и не знаете, чего я только не повидал и не натворил.

Затем я отпустил ее, и они увели ее прочь, а Грин повел меня к большому дому, ухмыляясь невесть чему и болтая без умолку. Я все еще был под впечатлением от случившегося и не обращал на него должного внимания. Но когда мы поднимались по ступеням на пьяццу, я увидел нечто, что заставило меня насторожиться. Из дома нам навстречу вышли две чертовски красивые женщины, в платьях, как у знатных английских леди. Им было лет по тридцать, светлокожие, с большими миндалевидными глазами, длинноногие, высокие, с дерзкими губами.

Достаточно, чтобы привлечь мужской взгляд, подумаете вы. Но я еще не сказал, что они были близнецами, похожими как две капли воды, и даже родная мать не смогла бы отличить одну от другой. Но мать должна была научить их не смотреть на мужчину так, как они смотрели на меня в тот день.

«Ей-богу, — подумал я, — здесь будет весело!»

И было, но лишь ценой того, что я привлек к себе внимание врага, по сравнению с которым мистер Слейд с его абордажной саблей казался невинным ягненком.