Флетчер и мятежники

10

«Миссис Кертис была возмущена, как и я сам, когда нашу каюту отдали прекрасной Койнвуд. Затем я увидел это создание и был совершенно сражен. Ибо более прелестной женщины Господь никогда не создавал, а ее милостивое снисхождение способно растопить сердце и палача».

(Из письма от среды, 5 августа 1795 года, с почтовым штемпелем Кингстона, Ямайка, от мистера Освальда Кертиса, торговца изысканными спиртными напитками, своему партнеру мистеру Джеймсу Катлеру с Чатем-стрит, Лондон).

*

Последовали две недели напряженной деятельности, безжалостно подгоняемой волей леди Сары. Во-первых, к ее величайшему неудовольствию, она обнаружила, что, будучи одной из крупнейших собственниц в королевстве, она не может покинуть его берега в одночасье. Ее землями и имуществом управляли целые слои агентов, юристов, банкиров, старших клерков и прочих, которые время от времени могли потребовать ее подписи и одобрения. И это было еще более справедливо в отношении великого, приносящего прибыль механизма — гончарных мануфактур Койнвудов.

Ко всему этому леди Сара Койнвуд не питала ни малейшего интереса. Но она была слишком проницательна, чтобы пренебрегать источником своего богатства, и когда нервные подчиненные объяснили ей, что она, вероятно, будет отсутствовать не менее года, и что дела нельзя оставлять, и что должны быть составлены доверенности и так далее, и тому подобное… как только она услышала это из достаточного числа источников, чтобы поверить, она принялась яростно подгонять юристов, привыкших работать со скоростью, едва отличимой от полной остановки, в результате чего вся эта огромная и временная передача власти была завершена в невероятно короткий срок — двенадцать дней.

Таким образом, на рассвете в четверг, 28 мая 1795 года, ее приготовления были завершены, и ей помогали подняться по откидной лесенке в карету. Как и всякий экипаж в ее конюшне, это было лучшее творение каретного искусства. Глянцевый черный кузов и крыша были плоскими и коробчатыми, а нижняя часть элегантно изгибалась вперед, образуя острый плоский подбородок. Большие застекленные окна спереди и по бокам обеспечивали превосходный обзор, а для ночной езды были предусмотрены каретные фонари.

Спереди, между рессорами, был подвешен большой сундук для багажа, еще несколько сундуков были встроены под кузовом, а для охраны миледи в пути на высоком двойном сиденье за кузовом кареты сидели двое лакеев в многослойных плащах и треуголках, каждый вооруженный парой пистолетов и двуствольным карабином двенадцатого калибра.

Дверцы захлопнулись, заперев леди Сару и миссис Коллинз в уютном салоне с его стегаными кожаными сиденьями и длинной медной грелкой для ног, наполненной кипятком, ибо день для мая выдался прохладный. В своих длинных пальто, меховых шапках и муфтах они, по крайней мере, будут путешествовать в тепле и сухости, какой бы ни была погода снаружи.

Затем форейтор в своих огромных сапогах вскочил на левую переднюю лошадь, весь штат прислуги выстроился на ступенях дома номер десять, поклонился и сделал книксен, и карета резво тронулась с места под стук копыт и скрип рессор.

В багажных сундуках было уложено целое состояние в золоте и банкнотах Банка Англии, а также аккредитивы в различные банки, драгоценности и платья, чтобы ослепить мир. Что еще важнее, там было рекомендательное письмо к лорду Балкарресу, губернатору Ямайки, подписанное Его Королевским Высочеством принцем Уэльским (выуженное у него предложениями, от которых он не мог отказаться, но которые так и не были до конца выполнены). Наконец, там было письмо от премьер-министра мистера Уильяма Питта.

Таким образом, леди Сара Койнвуд имела в своем распоряжении все привилегии, которые могли предоставить безграничное богатство и ранг, чтобы ускорить ее путь. Тем не менее, предстоящее ей путешествие было сопряжено с такими неудобствами и лишениями, о которых последующие поколения не могли и мечтать.

Путешествуя без остановок, днем и ночью, щедро платя за немедленную смену лошадей каждые десять миль или около того, и нанимая форейторов, знавших дороги, леди Сара провела в пути умопомрачительные тридцать пять часов, прибыв в Фалмут в Девоне вечером в пятницу, 29 мая. Там она планировала сесть на борт быстроходного судна Фалмутской службы пакетботов.

Но даже леди Сара Койнвуд не могла купить хорошую погоду и была вынуждена три дня томиться в заурядной гостинице в невыносимом обществе представителей торгового класса, прежде чем ветер переменился, позволив хоть какому-то судну выйти в море. Затем пришлось расстаться с еще большим количеством денег (гораздо большим), поскольку на ямайском пакетботе «Камберленд» все шесть пассажирских кают уже были заняты, и наглый колониальный купец поначалу отказался переселяться со своей жалкой женушкой из своей каюты в трюм к своим бочкам и припасам, чтобы леди Сара могла разместиться с должным комфортом.

Наконец, в понедельник, 1 июня, «Камберленд» вышел в море с отливом и расправил крылья, держа курс на Ямайку, и леди Сара претерпела восемь вонючих, тошнотворных недель в скрипучем, стонущем аду посреди моря.

Единственным утешением в этом гнусном испытании было то, что погода неуклонно улучшалась по мере того, как судно продвигалось на юг. Серые северные воды и небеса становились синими и прекрасными. Изменился даже сам запах моря, и в отсутствие какого-либо сносного общества леди Сара посвятила себя размышлениям о том, что именно она собирается сделать с мистером Джейкобом Флетчером. При этом она и не подозревала, насколько точно повторяет злоключения своего сына Виктора: он — в ловушке сумасшедшего дома, она — на корабле, и оба питают свои души яркими мечтами о мести, этом яде, вызывающем привыкание, который нужно принимать во все больших и все более сильных дозах.

«Камберленд» бросил якорь в гавани Кингстона в четверг, 30 июля 1795 года, и леди Сара немедленно отправила на берег свою визитную карточку, на имя портового надзирателя, приложив копию своего рекомендательного письма к губернатору, дабы ее приняли с достоинством, подобающим ее сану. В должное время даже она была удовлетворена оказанным ей приемом.