Флетчер и мятежники

24

Два из трех фрегатов недавно побывали в бою. Лягушатник потерял фок-мачту и обходился временным вооружением, а другой был испещрен пробоинами в корпусе, и такелаж его тоже был поврежден, хотя, казалось, никто и не пытался его чинить. Странно было то, что этот корабль был британским; каждая его линия говорила об этом. Но в таком случае, почему он выглядел так неряшливо? И что это за красные флаги? Все три фрегата стояли на шпрингах, чтобы иметь возможность развернуть свои бортовые батареи в любом направлении, и каждый, казалось, ждал, когда один из остальных шевельнется.

Все это было очень странно, ибо, хотя мы и должны были воевать только с янки, с французами мы уж точно чертовски воевали! Так почему же «Декларейшн» и лягушатник просто не навалились на англичанина и не разнесли его в щепки?

Некоторые ответы мы получили, когда осторожно пробирались сквозь суету и шум огромного скопления судов и бросили якорь у Лонг-Уорф. Ибо тогда к нам подошла шлюпка с людьми начальника порта и акцизными чиновниками, чтобы нас проверить. «Эмиэбилити» был хорошо известен в Бостоне, как и Фрэнсис Стэнли. Похоже, дела Стэнли в Морганс-Бей на Ямайке тоже были известны.

— Фрэнсис! — крикнул акцизный чиновник в своем щегольском мундире и треуголке. — Как рыбалка? — Он подмигнул Стэнли, показывая, какой он хитрец. — Вы, без сомнения, знаете этих джентльменов, — сказал он, представляя двух других чиновников, а Стэнли в ответ представил меня, назвав мое настоящее имя, отчего я подпрыгнул, так как привык его скрывать.

— Добрый день, мистер Флетчер! — сказал акцизный чиновник. Он оглядел меня с ног до головы, и я снова испугался. — Флетчер? — сказал он. — Я знаю это имя, сэр! Хотя и не могу припомнить, в какой связи.

Но я тут же вмешался с вопросом, чтобы сменить тему, поскольку совершенно не желал обсуждать свои прошлые дела в Бостоне.

— Эти корабли, сэр, — сказал я, указывая на три фрегата, что свирепо глядели друг на друга. — Что здесь происходит?

— А-а! — сказал он с сальной ухмылкой. — Так вы еще не слыхали?

— Нет, — ответил я, и все матросы пододвинулись поближе, чтобы послушать, что он скажет.

— Да это, сэр, — начал акцизный чиновник, — французский «Меркюр» о тридцати двух орудиях, который три дня назад гнал британскую «Калифему» о тридцати восьми орудиях вдоль всего побережья от острова Нантакет и загнал ее в Бостон, а та бежала, поджав хвост.

— Что? — вырвалось у меня сдавленным голосом. — Британский фрегат бежал от треклятого лягушатника?

Я не мог в это поверить! Я не питал любви к Королевскому флоту [10], но я знал, как хорошо они делают свое дело. Все это знали. В голове не укладывалось, что британский капитан побежит от лягушатников, даже столкнувшись с превосходящими силами, не говоря уже о более слабом корабле. Обычный капитан фрегата глаза и руки бы отдал за возможность сразиться один на один. Но акцизный чиновник смотрел на меня, склонив голову набок.

— Вы, я так понимаю, и сами британец, судя по выговору? — спросил он.

— Нет, — быстро ответил я. — Я американский гражданин, присягнувший перед магистратом в вашем же городе. — Это была правда. Я получил гражданство, когда был в Бостоне в прошлый раз.

— А-а! — сказал он, не вполне убежденный.

— Но что они делают сейчас? — спросил я, глядя на высокие мачты в трех милях от нас, в бостонском проливе.

— Ну, мистер американец Флетчер, — сказал он, — во-первых, тот, что побольше, — это наш собственный «Декларейшн оф Индепенденс», благослови его Господь, который присматривает за двумя другими. «Меркюр» — француз, и он присматривает за «Калифемой», которая стоит здесь для переговоров с консулом Франции о передаче корабля правительству этой страны.

— Что? — взвизгнул я, словно мне в зад вонзили раскаленное железо. — Перейти к треклятым французам? Никогда! Никогда, никогда, никогда! О чем только думает ее клятый капитан?

Акцизный чиновник рассмеялся.

— Этот бедный, клятый салага заливает глаза ромом в таверне «Нью-Проспект», — он ткнул большим пальцем в сторону берега. — Команда вышвырнула его с корабля позавчера, вместе с теми, кто пошел за ним.

— О, — сказал я, — так там был мятеж. Теперь я понимаю. — Это было облегчением, потому что иначе мир перевернулся бы с ног на голову. Я тут же решил держаться от «Калифемы» как можно дальше. Она приняла на борт Ангела Смерти, когда связалась с французами, потому что теперь флот будет преследовать ее людей до края земли. И кроме того, раз уж я не мог вернуться в Англию, какое мне до всего этого дело?

— Что ж, — сказал я, облекая мысль в слова, — пусть об этом беспокоятся британцы. Не вижу причин для беспокойства американцу.

— Да, сэр, — сказал акцизный чиновник. — И я вижу, что в вашей груди нет ни капли британских чувств!

— Совершенно верно, сэр, — ответил я, и кто-то хихикнул — к своему великому счастью, я так и не заметил, кто именно.

Тем временем акцизный чиновник повернулся к Стэнли.

— Ну, старый друг, — сказал он, — хватит о политике, давай-ка я взгляну на твои бумаги, и можешь идти к своему причалу. — Два его спутника улыбались как нельзя более любезно, и мы все вместе спустились вниз.

Вот это было особое отношение! Обычно портовые чиновники заставляют капитана торгового судна являться к ним, и не так уж много акцизных чиновников столь явно дают понять, что не собираются находить контрабанду, еще даже не начав досмотра. Не то чтобы досмотр вообще был, и было очевидно, что чья-то лапа была хорошо смазана за такую любезность.

(Акцизные чиновники? К черту их! К черту их всех! Ибо какая от них польза, спрашиваю я? Кроме как мешать свободному перемещению товаров, что есть жизненная сила торговли и основа цивилизации. Любой человек с каплей здравого смысла знает, что мир быстро стал бы лучше, если бы вешали дюжину акцизных чиновников каждый день, а по воскресеньям — две дюжины. [11])

Когда мы набились в крошечную каюту Стэнли, он послал за бутылкой и стаканами, и мы все уселись.

— А где капитан Марлоу? — спросил акцизный чиновник, оглядывая тесное пространство, заваленное барахлом Стэнли. — И разве мы недостойны его каюты?

Все трое рассмеялись, но Стэнли помрачнел.

— Кормовую каюту занимает пассажирка, — сказал он, — а что до Марлоу, то бедняга сошел с ума, его пришлось усмирить, так он и умер.

Такова была история, о которой мы договорились, чтобы избавить его семью от правды. Но даже это было достаточно скверно, и трое бостонцев покачали головами и подняли стаканы в память о нем.

Однако, когда мы снова поднялись на палубу, у главного люка нас уже ждала мадам Прекрасная Сара, а «смоляные куртки» поднимали ее сундуки и чемоданы из трюма. Рядом с ней стоял юнга, наряженный в тюрбан и шелковые шаровары. Маленький негодник даже умылся. Одному Богу известно, сколько разных нарядов было у нее в этих треклятых ящиках, и вот она уже в новом. Я не мастак описывать дамские платья, так что, если вам это по вкусу, найдите иллюстрированный дамский журнал того периода и посмотрите на этих глупых созданий на модных картинках.

Но как бы меня это ни злило, я должен признать, что эта клятая женщина выглядела совершенно сногсшибательно. И все было так просто. Не то что жесткие, вычурные платья, которые носили большинство из них. Просто, но чертовски эффектно. Я вздохнул и отступил в сторону, пока акцизный чиновник и его приятели, застыв на месте, таращили глаза и как один сорвали шляпы. Я не мог выиграть ни одной стычки с этой женщиной, и я это знал. К счастью, она решила меня проигнорировать.

— Добрый день, джентльмены! — сказала она ясным, уверенным голосом.

— М-м-м… — пробормотали в ответ трое, ошеломленные, кланяясь и приседая, словно по наитию.

Она их уже заполучила. Она могла бы попросить их прыгнуть за борт, и они бы прыгнули. Она приблизилась к ним и протянула руку ладонью вниз акцизному чиновнику, в котором угадала главного из троих. Он попытался совершить невозможное: поклониться, поцеловать ей руку и засунуть шляпу под мышку одновременно. Шляпа упала, он споткнулся, его спутники разинули рты. Но мадам милостиво улыбнулась.

— Я леди Сара Койнвуд, — сказала она. — Я — подданная Его Величества короля Англии Георга III, согласно законам которого я обладаю значительными интересами, собственностью и полномочиями. Учитывая ситуацию, сложившуюся между нашими двумя странами, правительство Его Величества сочтет крайне важным, чтобы меня без промедления доставили к главе вашего гражданского правительства. — Она сделала паузу, прежде чем потребовать: — Так кто же это?

Ей-богу! Эти трое ловили каждое ее слово и мяли шляпы в руках, горя желанием ей угодить.

— Глава нашего правительства? Ну, мэм, это будет губернатор, в здании правительства на Стейт-стрит, — сказал один из них.

— Нет, мэм, — возразил другой, — по праву это должен быть Совет избранных в Фанел-Холле.

Они начали спорить, но ведьма подняла руку, словно укоряя младенцев в классной комнате, и обратила их внимание на нечто гораздо более важное, чем гражданская администрация города Бостона.

— Ко мне обращаются «миледи», — сказала она, и они все, как хорошие мальчики, повторили эти слова и закивали.

— Миледи, миледи, миледи.

— Кроме того, — сказала она, и они все выпрямились, чтобы выслушать, — мне потребуется помощь с багажом. — Они рванулись вперед, как борзые. — И! — сказала она, останавливая их взглядом. — Мне потребуется надлежащая охрана, поскольку при мне имеются некоторые денежные средства и другие ценности.

— Да, миледи! — хором ответили трое и принялись совещаться. Я не все расслышал, но уловил слова: «Констебли? Милиция? Драгуны?» — и двое из них, кланяясь, уже спускались по трапу в свою шлюпку.

Полчаса спустя, в течение которых мадам развлекала акцизного чиновника и команду своими разговорами, на борт прибыл некий мистер Томас Эдвардс, представитель Совета избранных, управлявшего городом. Этот джентльмен пыхтел от собственной важности и республиканской решимости поставить какую-то там треклятую английскую леди на место, со всеми ее титулами и полномочиями, которые ровным счетом ничего не значили, не здесь, не в Бостоне, черт побери! А потом… а потом… он пал ниц, как и все остальные, сраженный первым же натиском очарования миледи.

Вот так она и получила свой ковер-самолет в высшие круги бостонского общества. Она отбыла в сопровождении грузчиков, тащивших ее ящики, и конного эскорта. Мы наблюдали за этим с леера нашего корабля и видели толпы, собиравшиеся вокруг нее. Судя по всему, стерва вскоре обосновалась в лучшем пансионе города на Саммер-стрит и была так занята, порхая по салонам и изнашивая постельное белье, что у нее оставалось мало времени, чтобы посвятить его мне. Так я думал в то время, и, ей-богу, как же я ошибался.

Как только мы уладили формальности на Лонг-Уорф, Стэнли велел мне вести «Эмиэбилити» на север, огибая скопление причалов и пирсов, составлявших восточную часть Бостона, к Хадсонс-Пойнт и большому мосту через реку Чарльз, где у него была своя собственность. По пути мы миновали верфь Хартов, где строился новый фрегат янки «Конститьюшн», хотя смотреть там было особо не на что: от него был лишь киль с несколькими поднятыми шпангоутами да огромный штабель древесины рядом.

Наконец мы пришвартовались у верфи Стэнли, и сошли по сходням, прошли по деревянному пирсу и вошли в большой огороженный двор, полный кирпичных и деревянных строений всех мастей: сараев, контор, склада и, о чудо из чудес, настоящего машинного зала с высокой кирпичной трубой, где была установлена новейшая балансирная паровая машина Болтона и Уатта, привезенная из Англии. Этот монстр мог бы приводить в движение целую мануфактуру со станками и сотнями рабочих. А здесь, во дворе Стэнли, на нем работало всего двенадцать человек, включая мальчишек! Он был здесь для того, чтобы Стэнли мог его изучать, можете себе представить, — изучать и совершенствовать.

И наконец, там был маленький коттедж в жалком клочке сада, где умирающие растения вели арьергардный бой с сорняками, которые их душили, и кошками, приходившими сюда гадить. Здесь и жил Стэнли. Он был холостяком, без семьи.

Мистер Фрэнсис Стэнли был во многих отношениях чудаком. Как я уже говорил, он совершенно не интересовался женщинами, а если его и влекло к чему-то иному, то он держал это строго при себе, хотя я подозреваю, что мирские утехи его вообще не интересовали. Например, он жил прямо над своей мастерской, в окружении инструментов и механических поделок, которые были его жизнью.

Но он был куда глубже, чем казался. Он был человеком поистине умным, гораздо умнее, чем можно было подумать. Однажды он показал мне свой кабинет, где у него хранилась переписка со всем ученым миром. Я видел письма от Бенджамина Франклина, янки, который изобрел электричество, от Джона Дальтона, квакера, который изобрел атомы, от какого-то треклятого лягушатника по имени Лавуазье, который изобрел химию, и от немца по имени Гершель, который изобрел целые луны и планеты.

Было там и много другого, некоторые письма — многолетней давности, и все они касались таких вопросов натурфилософии, от которых голова шла кругом: гальваническая проводимость, орбиты спутников планет, теория атомов и нечто под названием флогистон (который, по словам Стэнли, был чепухой). А еще его отношение к деньгам было весьма своеобразным. Он заговорил об этом в первый же вечер, когда мы сошли на берег.

Он все еще чувствовал себя в большом долгу передо мной и потому предложил мне ночлег в своем доме. Поскольку идти мне было больше некуда, я был благодарен, так как мне нужно было разведать обстановку в Бостоне, прежде чем рисковать. Так что в первый вечер под его крышей я хотел выведать у него информацию, но вместо этого получил исповедь.

У него был один старый слуга, присматривавший за ним, наполовину индеец по имени Джо, и как только мы покончили с ужасной едой, которую этот джентльмен нам подал, и Стэнли отправил его спать, он придвинул пару стульев к камину в гостиной и достал каменный кувшин с какой-то огненной водой янки. И так мы сидели в свете огня, по очереди отхлебывая из кувшина оловянными кружками, и он открыл мне свою душу.

— Флетчер, — сказал он, глядя на угли, и красный отсвет играл на его лице, а вокруг сгущались тени, — я должен тебе кое-что сказать.

— О? — отозвался я.

— Мы с Марлоу были соучастниками преступления, за которое, я верю, Господь покарал Марлоу смертью. «Я поражу нечестивых», — гласит Господь, — пробормотал он. — Так сказано в Книге!

— Неужели? — сказал я.

— На мне лежит вина, Джейкоб, — продолжал он, не слыша меня. — Есть кое-что, о чем я не смел упоминать на корабле, когда та женщина отравляла умы так, что никому нельзя было доверять.

— О? — снова сказал я, ибо думал, что за сорок дней плавания мы с ним уже все обсудили. Это ведь естественно.

— Нет, — сказал он. — Я не смел говорить тогда, и, клянусь небом, мне стыдно. — Он посмотрел на меня с таким несчастным видом, словно гробовщик, у которого помиловали осужденного. — Я обыкновенный вор, — сказал он.

— Господи Боже! — воскликнул я, стараясь не рассмеяться. — Не может быть!

— Да! — сказал он.

Мне пришлось сильно прикусить губу, ибо, судя по виду этого заморыша, он не смог бы стащить и пенни с тарелки слепого нищего.

— И каков же был размер этой кражи? — торжественно спросил я.

— Свыше четырехсот шестидесяти тысяч фунтов стерлингов, — сказал он, — в британском золоте.

Он сидел, уставившись в огонь.

Я сидел, уставившись в огонь.

Он лелеял свою вину.

Я колебался.

«Что? — подумал я. — Он сказал четыреста шестьдесят тысяч фунтов? Нет! Не может быть». Я повернулся и посмотрел на него.

— Сколько? — спросил я.

— Почти полмиллиона фунтов, — ответил он.

Я был ошеломлен и поражен до глубины души. Такая сумма была невообразимо огромной. На нее можно было бы купить большую часть Оксфордшира, да еще и Бленхеймский дворец в придачу. Это было колоссальное, гигантское состояние. Я едва мог в это поверить.

— Где вы взяли такую сумму? — спросил я.

— С затонувшего корабля, — ответил он. — С «Бриганда».

— Погоди-ка, — сказал я. — На нем и близко столько не было, там было тридцать тысяч фунтов, не так ли?

— Нет, — сказал он. — Сумма была занижена всеми сторонами, чтобы отбить охоту у авантюристов.

— Авантюристов? — переспросил я. — Это еще что такое?

— Воров, — ответил он.

— Не очень-то, черт побери, сработало, да? — сказал я. — Так сколько золота было на борту?

— Два миллиона фунтов.

— Иисусе Христе!

— Прошу тебя не использовать сладчайшее имя Иисуса в качестве ругательства, — сказал он.

— Ну и как же вы это провернули? — спросил я.

— Обманом, — ответил он. — Мы работали несколько месяцев, прежде чем ты попал на борт, и уже опустошили кладовую.

— Что? — сказал я. — Но ты же показывал мне эту чертову кладовую, и вы пытались ее взорвать.

— Нет, — сказал он. — Я показал тебе винную камеру и заставил поверить, что это кладовая с золотом.

— Ах ты, клянусь Юпитером! — сказал я.

— Да, — ответил он.

— Но ты сказал, что держал это в секрете, — сказал я, — а вся твоя треклятая команда, должно быть, знает, и треклятые юнги тоже! Об этом уже, наверное, весь Бостон гудит.

— Нет, — сказал он. — Это был двойной обман. Один раз — британцев, а второй — команды.

С этими словами он принялся рассказывать. Оказалось, раз в месяц из Кингстона приходил флотский катер, чтобы забрать все золото, поднятое спасателями, для безопасной доставки в контору «Дин Барлоу и Глиннс» в Кингстоне. Это гарантировало, что на борту «Эмиэбилити» не скапливалось большое количество золота, которое могло бы соблазнить спасателей сбежать с добычей.

Итак, раз в месяц флот принимал золото, которое было исключительно в чеканных монетах и опечатано в ящики лондонской счетной палатой «Дин Барлоу и Глиннс» партиями в одну, две, пять и десять тысяч, что было обычной практикой этого банка. Кроме того, флот также забирал монеты в ящиках, предоставленных со складов «Эмиэбилити», для россыпи, из поврежденных ящиков «Дин Барлоу и Глиннс». Только у Стэнли и Марлоу были ключи от кладовой «Эмиэбилити», и раз в месяц, когда приходил флот, они спускались с военными в кладовую и устраивали целое представление, передавая то, что там было, и получая подписанное разрешение оставить себе оговоренный процент. Чего они не говорили флоту, так это того, что около половины золота уже было вынесено Стэнли и Марлоу через потайной лаз в кормовой части кладовой, который вел в каюту Марлоу, и все было так искусно сделано, что ничего не было заметно.

Исполнить это было просто и очень хитро, ибо они соблюдали Великий Закон воровства: не жадничай. Они никогда не пытались забрать все или даже бо́льшую часть добычи и продолжали снабжать флот крупными партиями золота, отчего все стороны были довольны. Кроме того, они поддерживали хорошее настроение в команде, ежемесячно, в День флота, отсчитывая каждому его долю от пятнадцати процентов, причитавшихся «Эмиэбилити». Но в их плане был еще один элемент, и он-то и беспокоил Стэнли больше всего.

— Доверие! — сказал он со вздохом. — Ничего бы не вышло, не доверяй они мне. — Он повернул ко мне лицо, и я увидел в его глазах слезы. — Они доверяли мне, мой мальчик! Посади они на борт своего человека, чтобы он вел счет всему, что мы поднимаем, я не представляю, как бы это сработало. Но они знали меня по репутации как честного человека, и, полагаю, были благодарны за то, что смогли вернуть хотя бы часть своей огромной потери.

— Иисусе Христе! — сказал я.

— Прошу тебя, Джейкоб, — произнес он с страдальческим видом.

— Мои извинения, сэр, — ответил я одному из величайших преступников в истории. — Так где же сейчас деньги?

— На корабле, — ответил он.

— И кто знает, что они там?

— Ты и я, мой мальчик. А после смерти бедняги Марлоу — больше никто.

Последовало долгое молчание, пока мы оба обдумывали это, и такой вихрь мыслей боролся за жизнь в моем мозгу, что я не могу притвориться, будто помню его в точности или способен ясно изложить. Я — человек, который гордится своей способностью создавать богатство и прокладывать свой собственный путь. Но здесь было искушение (каким было и наследство Койнвудов), которое навсегда лишило бы меня этой радости… или нет? Может быть, я смог бы построить нечто еще более великое: огромные предприятия Флетчера, охватывающие весь американский континент? Обширные флетчеровские мануфактуры в Нью-Йорке, Бостоне и Филадельфии, сияющие огнями, пока вращающиеся станки работают без остановки всю ночь напролет? Я замечтался: почему не город Флетчер, штат Массачусетс! Почему не штат Флетчер? Почему не Свободная Республика…

— И вот, — сказал Стэнли, — в конце концов, я не вижу иного выбора, кроме как попытаться загладить свое преступление.

— Что? — переспросил я, ибо это был новый поворот в истории. — Что вы имеете в виду?

— Вы же не думаете ни на мгновение, что я сделал это ради личной выгоды? — сказал Стэнли, выглядя потрясенным. — Даже если бы я не был богобоязненным человеком, у меня и так уже есть все деньги, которые мне когда-либо понадобятся.

И это, вероятно, было правдой. Он был человеком, который мог позволить себе привезти через Атлантику паровую машину в качестве игрушки.

— Так кто же вас на это толкнул? — спросил я.

— Конгресс, — ответил он. — Или агенты, действовавшие от его имени. Меня попросили сделать это как патриотический акт, чтобы нанести удар по нашим британским врагам. Но более того, у нашей страны не хватает слитков и монет, чтобы поддержать огромный рост торговли, который происходит ежедневно.

Это тоже была правда. У янки было так мало монет, что на границе они расплачивались с людьми мушкетными пулями.

— Я уже начал исправляться, — сказал он со слабой улыбкой, словно спаниель, который нагадил на кухне и был пойман при попытке зарыть содеянное в коврик у камина. — Вы заметили акцизного чиновника, который сегодня поднимался на борт?

— Да, — ответил я.

— Он был не тем, кем казался, Джейкоб! Когда мы остались одни, я сказал ему, что британцы слишком пристально за мной следят, чтобы наш план мог быть осуществлен. И он поверил мне, потому что доверяет мне, так что теперь я обманул и Конгресс.

— Так что же, во имя всего святого, вы собираетесь делать? — спросил я.

— Вернуть! — сказал он.

— Но Ямайка в огне, человек! — воскликнул я. — Ваших клиентов, вероятно, уже освежевали и съели треклятые мароны!

— Тогда я верну деньги в Англию.

— Но вы же воюете с треклятой Англией!

— И именно поэтому мне нужна твоя помощь, Джейкоб!

— А?

— Да!

— Почему?

— Потому что ты честный человек, с огромным талантом к бизнесу и деньгам. — Он посмотрел на меня совершенно серьезно и покачал головой. — Сомневаюсь, что ты и сам знаешь, насколько исключительны твои таланты в этой области, — сказал он.

Клянусь Юпитером, тут он ошибался! Но я не стал его прерывать, ибо его несло потоком.

— И поэтому, — продолжал он, — я хочу, чтобы ты сделал то, чего я не могу сделать сам. Я хочу, чтобы ты взял на себя ответственность за это огромное состояние и разместил его в банках или где-то еще — ты знаешь, как это делается, — чтобы деньги вернулись к своим законным владельцам. Я верю, что это можно сделать, но не знаю, за какие рычаги нужно потянуть, чтобы привести механизм в движение.

И великое счастье, и великий покой снизошли на вашего дядюшку Джейкоба. Я видел путь вперед. Я мог получить все.

— Я к вашим услугам, мистер Стэнли! — сказал я, и мы ударили по рукам.