Флетчер и мятежники

6

«Я чо, спрашывал, чо ты зделала с маей лодкой? Я чо, спрашывал, чо ты там делаиш? Но я тя видел и все знаю. Так штоб ты провалилась с деньгами, чо я те должен, и больше ты от меня ничо не получиш, бессердечная ты карова, так поступать с родной кровью».

(Из едва разборчивого письма от 25 августа 1794 года к миссис М. Коллинз на Далидж-сквер, Лондон, от мистера Г. Коллинза, лодочника с Уоппинг-Стерз).

*

— Скажи им всем убираться, моя милая, — произнес нищий, прижимая к себе леди Сару и водя плашмя ножом по ее груди и животу. Внезапно его глаза выкатились, изо рта пошла пена. — Вон их всех, сейчас же! — взвизгнул он, и нож задрожал в его руке. — Вон их, или я перережу тебе глотку у них на глазах.

От него ужасно воняло, руки были грязные, с обломанными ногтями, а лицо — диким. Но, за исключением Расселаса, все присутствующие прекрасно его знали, и ужас момента усугублялся чудовищной переменой: элегантный щеголь, которого они знали, превратился в воющего безумца, колющего лезвием плоть собственной матери. Ибо это был мистер Виктор Койнвуд, последний оставшийся в живых сын леди Сары и наследник ее миллионов.

Он также был сыном, которого она предала, чтобы избежать обвинения в убийстве; сыном, который в результате получил раны и увечья, и чей слабый рассудок не выдержал, когда она намеренно терзала его подробностями содеянного. Но об этом знали только они двое.

— Вон! — сказала леди Сара, силясь сохранять спокойствие. — А вы, Моррис! Позаботьтесь о ранах этого доброго человека. — Она указала на Расселаса, который уже терял сознание от потери крови. — Проследите, чтобы ему оказали все мыслимое внимание.

Она говорила мягким и прелестным голосом. Она играла роль. Она стала мадонной, святой, истинной леди. Она делала это, чтобы успокоить Виктора и убедить наблюдавших (которые могли потом многое рассказать), что сама она невинна, как агнец.

— Мой бедный Расселас, — тихо выдохнула она, — пусть им займется…

Но она задела не ту струну.

— Никаких лекарей! — вскричал Виктор, и острие ножа задрожало, затрепетало, царапая кожу и пуская кровь. — Никаких лекарей или кого-либо еще в этом доме, или я изрежу эту суку на куски!

Он топал ногами и бесновался, таща за собой мать мимо Расселаса, скорчившегося на окровавленном ковре.

— Забирайте его с собой, — крикнул он, — и вон! Вон! Вон! Все вон!

Слуги исчезли, унося с собой Расселаса, и дверь захлопнулась.

Тогда Виктор повернулся к матери.

— Я пришел за тобой, моя любовь, — сказал он. — Я пришел, чтобы наконец отплатить тебе, и это будет не быстро. У меня впереди целая жизнь, чтобы отплатить тебе.

Это была чистая правда. Она знала это и должна была направить его мысли в другое русло. Она была близка к тому, чтобы завыть от отчаяния. Близка к тому, чтобы сдаться. Но она держалась на волоске.

— Как ты сбежал? — спросила она. — Как ты выбрался из лечебницы доктора Крика?

Виктор ухмыльнулся.

— Рукой самого Господа, — сказал он. — Или, вернее, рукой его представителя.

— Вот как? — произнесла она, умудряясь говорить так, словно наслаждалась беседой.

— «Вот как»? — повторил он. — «Вот как»? Моя милая, я тебе расскажу. А ну-ка, угадай, кто был капелланом у доктора Крика? Угадай, кто приходил молиться за бедных лунатиков?

— Не могу угадать, — сказала она.

— Илкли, — ответил он. — Преподобный мистер Илкли.

— Я не припоминаю этого преподобного господина, — сказала она.

— Нет, ты его никогда не знала. Мы с ним не были близки, ибо он питает пристрастие к милым маленьким попкам милых маленьких мальчиков, в то время как я предпочитаю более богатые утехи с взрослыми мужчинами.

— Понимаю, — сказала она. — И он оказался тебе предан?

— Не совсем, — ответил Виктор. — Даже когда я пригрозил разоблачить его перед всем миром, он сказал, что опровергнет мои слова, назвав их бредом сумасшедшего. И все же он принес деньги, чтобы купить мое молчание. — Он замолчал и нахмурился. — Меня обыскивали каждый день. Ты знала? — Его губы скривились в злобной усмешке. — Да, конечно, знала, ведь ты платила доброму доктору Крику, чтобы он держал меня в ежовых рукавицах, не так ли, матушка?

— Так что же ты сделал? — спросила она, отчаянно пытаясь удержать крышку на кипящем котле его гнева.

— Сделал? — сказал он. — Я спрятал эти треклятые деньги. — Он рассмеялся. — Я засунул их туда, куда солнце не светит. Грязное дело, матушка. Очень грязное.

— А потом, что ты сделал потом?

— Я скопил деньги, нашел жадного тюремщика и вышел через открытые двери.

— А потом? — спросила она.

— А потом я дошел до Лондона. И вот я здесь.

— Мой милый, умный мальчик, — сказала она, поглаживая его спутанные волосы.

Виктор задрожал. В самой глубине своей помойной ямы, что была у него вместо души, он жаждал материнского одобрения.

— Ты так думаешь? — спросил он.

— О да, несомненно, — ответила она.

— Правда?

— Да.

— Правда? Матушка… я правда умный?

— Мой дорогой, ты всегда отличался особой хитростью. Разве ты не помнишь? Все остальные были просто тупыми скотами — прошептала она ему на ухо, как могла бы шептать любовница. — Лишь у тебя была та особая хитрость, на которую я привыкла полагаться.

— И ты… ты… любишь меня?

Он задыхался, произнося эти слова, вырвавшиеся наружу лишь потому, что надежда победила горький опыт.

— Ну конечно, дорогой, всегда и навеки, — сказала она и безупречно перечислила былые события, которые (в должной редакции) доказывали ее любовь к нему.

Так Сара Койнвуд шла босиком по битому стеклу. Она делала это с исключительным мастерством, играя на своем знании извращенного ума Виктора, и, пока она говорила, тот начал расслабляться. Она почесала его грязную голову и поцеловала в щеку. Она заставила себя не замечать тошнотворного смрада и нечисти, что копошилась в его волосах.

— И я вернусь домой, матушка? Снова буду жить с тобой?

— Конечно, любовь моя.

— И я снова стану здоров?

— Конечно.

Все шло хорошо. Уверенность возвращалась к ней, и ее быстрый ум уже прикидывал, что делать с Виктором потом. Из-за этого ее сосредоточенность ослабла, и она пропустила несколько следующих его слов. Он встряхнул ее. Она моргнула.

— Матушка! — резко говорил он. — Скажи, это так? Ты должна мне сказать!

— Что «так»? — спросила она.

— Я сумасшедший? — сказал он. — Я должен знать, сумасшедший ли я.

Услышанный от чудовища с дикими глазами, приставившего нож к ее горлу, этот вопрос исторг из нее истерический вздох, нечто среднее между потрясением и смехом, и результат был катастрофическим.

— Проклятая стерва! — взвизгнул он, залопотал, забормотал, выплевывая перечень увечий, которые он собирался нанести ее телу, — гнусные плоды мечтаний, коим он предавался в пустые дни у доктора Крика. Он выпрямился, уселся прямо на нее и, порывшись в своих лохмотьях, извлек ножницы, щипцы, пузырек из зеленого стекла с притертой пробкой, медную воронку и шило с уже продетой в ушко и закрепленной узлом катушкой вощеной нити.

Сара Койнвуд боролась с отчаянной, нечеловеческой силой, чтобы вырваться, царапала его лицо и руки острыми ногтями, но тщетно. Он удерживал ее и схватил четырехдюймовую иглу с тянувшейся за ней нитью.

— А теперь, матушка, — сказал он и ухватил ее за верхнюю губу…

Тук-тук-тук! Виктор резко обернулся, глядя на дверь.

Тук-тук-тук! Дверь распахнула горничная, которая тут же исчезла, уступая дорогу крупной женщине, одетой как прислуга. В руках она несла поднос с серебряным чайным сервизом, лучшим домашним фарфором и блюдом миндального печенья. Женщина спокойно вошла в комнату, словно на нагом теле миледи не сидел безумец, готовясь зашить ей рот.

— Чаю, мадам, — произнесла миссис Коллинз на чистейшем простонародном наречии. — Как сами приказывали-с. Вашей милости угодно будет, чтоб я сгрузила?

— М-м-м! — промычала леди Сара. Это было лучшее, на что она была способна. Даже у нее были свои пределы.

— Вон! — крикнул Виктор, бросив иглу и схватив нож. — Вон, или я вырежу ей треклятые глаза!

— Непременно, мистер Виктор, сэр, — ничуть не смутившись, ответила крупная женщина. — А вы, значит, с их милостью чайку изволите? У меня тут лимончик свежий, как вы любите.

Двигаясь медленно, словно от старческой неуклюжести, она нашла столик, поставила на него поднос и почтительно улыбнулась Виктору. Она тщательно выверила расстояние между ними.

— Вон! — повторил Виктор, но уже с меньшим гневом. Он и вправду хотел пить. Он не ел и не пил весь день. И он всегда предпочитал чай с лимоном (о чем миссис Коллинз знала, ибо навела справки).

— Так вот, значит, мистер Виктор, сэр, — сказала миссис Коллинз, наливая чай. Она добавила ломтик лимона и медленно приблизилась к Виктору с изящной чашкой и блюдцем на серебряном подносе. Она была само смирение и почтение, икона престарелой служанки. Леди Сара затаила дыхание. Миссис Коллинз затаила дыхание. Слуги на лестничной площадке затаили дыхание.

— Стой! — приказал Виктор и указал ножом. — Поставь сюда! — рявкнул он, показывая на место в пределах досягаемости его руки, примерно в шаге от миссис Коллинз.

Миссис Коллинз сделала книксен и опустилась на колени так плавно, как только позволяла ее туша. Она поставила поднос и неуклюже поднялась на ноги. Виктор быстро схватил чашку, оставаясь вне ее досягаемости и держа мать под угрозой ножа в левой руке.

— Это все будет, сэр? — спросила она.

— Да! — ответил Виктор. — А теперь вон!

— Миндального печенья, мистер Виктор, сэр? — вновь предложила миссис Коллинз то, что, как ее заверили, было его любимым лакомством.

— Печенья? — переспросил он. — В шоколаде?

— Разумеется, мистер Виктор, сэр, — сказала она и поднесла поднос.

Она поставила его рядом с блюдцем, делая вид, что все ее внимание сосредоточено на горке печенья, но сама изучала Виктора Койнвуда, как ястреб — мышь. Она поймала взгляд миледи, сделала вид, что собирается вставать, когда Виктор наклонился вперед, разглядывая тарелку со своим любимым лакомством.

Стоило ему двинуться, как Сара Койнвуд внезапно подалась всем телом вверх, толкнув его еще дальше вперед, в пределы досягаемости миссис Коллинз, которая прыгнула тигрицей и всей своей тушей обрушилась на него. Через секунду нож был вырван из его руки, а ее мясистое предплечье оказалось у него под подбородком, сжимая шею в сгибе локтя.

Виктор яростно брыкался и извивался, но у миссис Коллинз была борцовская хватка и без малого девяносто килограммов веса. Глаза Виктора начали вылезать из орбит, лицо потемнело. Миссис Коллинз закрепила хватку, перекинув свое толстое бедро через ноги Виктора, и ее глаза-щелочки свирепо сверкали на большом красном лице, упиваясь предсмертной агонией Виктора.

— Нет! — крикнула леди Сара. — Коллинз! Нет! — она влепила крупной женщине пощечину, чтобы привлечь ее внимание.

Леди Сара посмотрела на слуг. Глаза, что видят, и языки, что мелют. Миссис Коллинз посмотрела и поняла. Она ослабила хватку, позволяя Виктору дышать. Но, с восхитительной предусмотрительностью, она зажала ему рот своей огромной ладонью, чтобы он не мог говорить.

Леди Сара кивнула, затем поднялась на ноги, нашла халат, чтобы накинуть на себя, и провела руками по длинным, растрепанным волосам, убирая их с лица. Она оглядела свою оскверненную спальню. Все придется выбросить. Она не вынесет ни одного напоминания об этом. Но сейчас…

— Закройте дверь! — крикнула она. — Кто-нибудь из вас! Закройте! Сейчас же!

Дверь закрылась, скрывая испуганные лица. Она тут же опустилась на колени рядом с миссис Коллинз и Виктором, все еще сцепленными у огромной кровати со сбитыми в кучу простынями. Два лица смотрели на нее.

— Ты, — сказала она миссис Коллинз, — будешь вознаграждена сверх всяких мечтаний. За то, что ты сделала… и за то, что должна сделать теперь.

При этих словах Виктор яростно задергался, но он был карликом в руках гиганта. Миссис Коллинз моргнула и кивнула.

— Коллинз, — сказала леди Сара, — я хочу, чтобы с ним покончили сегодня ночью, но тихо. Я хочу…

Но тут Виктор забился так неистово, что разговор пришлось отложить. Будучи женщиной находчивой, миссис Коллинз пришла подготовленной. Под юбками у нее был длинный моток веревки и кусок холста, сложенный и завязанный узлом, чтобы сделать кляп. Вдвоем они спеленали Виктора, словно гусеницу в коконе, и в таком состоянии его можно было оставить на полу, пока его мать вершила его судьбу.

— Действовать нужно поэтапно, — сказала леди Сара. — Я скоро созову прислугу в гостиную. Как только это будет сделано, ты возьмешь это, — она презрительно указала на сына, — ты отнесешь это в подвал и покончишь с ним любым способом, какой выберешь.

— М-м-м! М-м-м! М-м-м! — мычал Виктор, извиваясь на полу; белки его глаз закатились. Он слышал каждое слово, но был спелёнат так туго, что не мог издать ни звука, кроме этого жалкого мычания.

— Да, миледи, — сказала Коллинз. — А как насчет того, чтоб избавиться от останков?

— М-м-м! М-м-м!

— Что ты предлагаешь?

— Река, миледи.

— М-м-м-м! М-м-м-м!

— Как?

— У меня братец имееца, лодошник, миледи, с Уоппинг-Стерз работает. Денех мне должен, так что лодчонку одолжыт и не пикнет.

— Кто будет на веслах? — спросила леди Сара. — Мне не нужны свидетели!

— Да что вы, миледи, — сказала миссис Коллинз, — я гребу получше любого мужика! Сама справлюсь, миледи, по-тихому, по-темному, на самую середину батюшки Темзы, где поглубже, и… плюх! — сказала она, изображая, как сбрасывает тело за борт. — Но мне понадобится кухаркин кабриолет, миледи, да смирная кляча в упряжи. Не могу же я тащиться по улицам с им на плече.

— Вы ее получите, — сказала леди Сара.

Четверть часа спустя леди Сара обратилась к своим слугам в гостиной второго этажа. Стюард Моррис стоял справа от всех собравшихся, как глава домашнего хозяйства. Затем шли дворецкий, старший лакей, кучер, трое лакеев, две камеристки, три горничные, две судомойки, одна служанка на все руки и мальчик-паж. Слуги, работавшие на улице, стояли в стороне, как того требовало их более низкое положение: старший садовник, два садовника и конюх.

Отсутствовали лишь двое: кухарка и Расселас, — оба лежали в своих постелях, перевязанные так хорошо, как только смогли домочадцы. Ни тот, ни другой не удостоятся внимания лекаря, который станет задавать вопросы и требовать ответов. Кухарка, несомненно, выживет, хоть и с носом, как у боксера. С Расселасом дело обстояло иначе: он все еще истекал кровью из незашитых ран, и его жизнь или смерть были делом случая.

Обычно леди Сара гордилась числом своих слуг, но не сейчас, ибо заставить замолчать столько ртов было почти невозможно. Тем не менее она решила попытаться. Когда она начала говорить, снаружи послышались глухие звуки, словно кто-то спускался по лестнице, волоча за собой тяжелый предмет. Она повысила голос, чтобы заглушить шум, и велела слушателям внимать лишь ей одной.

— Вы все меня знаете, — сказала она. — Вы знаете, как опасно поступать вопреки моим желаниям. — Она обвела взглядом всех, кто молча стоял в комнате, освещенной лишь несколькими свечами.

— Бум! — донеслось с лестницы. — Бум-бум!

Слуги переглянулись. Леди Сара продолжала:

— Хочу, чтобы вы уяснили: сегодня вечером в этом доме не было гостей, и ночь прошла спокойно. Вы все поняли?

— Да, миледи.

— Хорошо, — сказала она. — Но если всплывет какая-либо иная история, то все вы без исключения будете с позором изгнаны с моей службы, да так, что никто из вас более не найдет себе места.

— Да, миледи, — отозвалась комната.

— Итак, — произнесла она, — будущее благополучие каждого из вас — в руках всех остальных. Я буду безжалостна в своем наказании любого, кто хотя бы словом обмолвится о событиях этой ночи, даже между собой.

Поскольку ее хозяйство всегда управлялось путем систематического поощрения доносов одного слуги на другого, леди Сара знала, что все возможные меры предосторожности приняты. Теперь она возносила самые горячие молитвы о том, чтобы Расселас не умер и не подверг все риску дознания коронера. Она пожала плечами. Новый день — новые заботы. В любом случае, она что-нибудь придумает.

*

Миссис Коллинз решила не пользоваться подвалами. Конюшня подойдет лучше: там было двое ворот — внутренние, выходившие в сад, и внешние, ведущие на конюшенный двор за домом, где, по приказу миледи, уже должен был ждать запряженный кабриолет. Да, конюшня — лучшее место. Она тихо выскользнула через столовую на первом этаже, взвалила Виктора на плечо и как можно быстрее зашагала через темный сад. Он перестал вырываться после того, как она несколькими тяжелыми ударами под ребра выбила из него дух. Так нести его было легче. Глаза у него тоже были завязаны, чтобы он не видел, что его ждет.

Она затащила его в конюшню, бросила на булыжники; лошади в стойлах фыркнули и застучали копытами. Она нашла пару ведер. Одно наполнила из насоса у конюшни. Вернувшись внутрь, в запахи лошадей, сена и кожи, она поставила доверху наполненное ведро. Другое перевернула рядом, устроив себе сиденье. Затем она подтащила Виктора, уселась на перевернутое ведро и взвалила его к себе на колени, лицом вниз. Его руки и ноги были туго спеленаты веревкой, и он был совершенно беспомощен. Она поерзала, чтобы устроиться поудобнее: завязанная, с кляпом во рту голова и плечи Виктора свешивались с ее бедер так, что его нос оказался в дюйме от воды. Затем она с силой надавила ему на затылок. Так было славно и тихо. Лишь пузырьки на воде.