Флетчер и мятежники

18

Утром во вторник, 11 августа 1795 года, лорд Балкаррес и его штаб провели смотр всех войск, оставшихся в Монтего-Бей, а именно: роты 83-го полка, оставленной для охраны гавани с отрядом «смоляных курток» и морских пехотинцев с кораблей, плюс кавалерии добровольцев-плантаторов, в ряды которой теперь входил и я, снова восседая на Черном Томе, — Уиткрофт проявил заботу и отыскал его для меня.

Знал ли об этом Уиткрофт или нет, но, усадив меня в седло, он приковал меня надежнее, чем своими ножными кандалами, ибо каждый в полку ездил верхом лучше меня, и все они были вооружены, а я — нет. Если бы я дал шпоры и попытался удрать, они могли бы не торопясь рубить мне по голове, как по репе на черенке метлы, выставленной для упражнений с саблей.

На самом деле Уиткрофт держал меня при себе и вел себя непоследовательно, то выступая моим тюремщиком, то обращаясь со мной как с добрым другом, коим я и был. Я видел, что он смущен ситуацией, и более того — он нервничал, что озадачивало меня, пока я не понял причину, распознав все признаки. Он был напуган. Он боялся того, что может случиться, если дело дойдет до настоящего боя. В конце концов, он был лишь солдатом понарошку, и, возможно, никогда прежде не бывал в деле. Кто знает? Но штаны он в любом случае чуть не намочил.

— Скоро повеселимся, старина Боз! — сказал он с болезненной улыбкой, пытаясь казаться смелым. — Не терпится начать, а, дорогой мой?

Что ж, по правде говоря, я и впрямь с нетерпением ждал начала, потому что надеялся, что какой-нибудь добрый марон пристукнет Уиткрофта, как только начнется настоящее веселье, и всем остальным будет не до старины Боза. А если враг этого не сделает, то сделаю я, лишь бы только до него добраться, что на лошади будет непросто.

Пока я предавался этим веселым мыслям, полк выстроился, лошади переступали с ноги на ногу и били копытами, пока мимо проезжал Балкаррес со своим штабом. Он заметил меня в моем синем сюртуке и гражданской шляпе среди всех этих мундиров и даже приподнял шляпу и улыбнулся, что было крайне странно. Но он ничего не сказал и проехал дальше, окинув взглядом добровольцев-плантаторов, которые не были самыми бравыми кавалеристами на свете. Затем он заметно повеселел, проезжая мимо рядов 20-го и 18-го легких драгунских полков. Те, по крайней мере, выглядели, как и подобает кавалеристам.

А кавалерия — это было почти все, что осталось в Монтего-Бей, так как пехота выступила раньше, чтобы занять назначенные позиции до истечения срока ультиматума Балкарреса 13 августа. Все было хорошо спланировано, ибо его светлость был профессиональным солдатом, служившим в американскую войну, и не собирался рисковать в деле с маронами. В то утро еще оставалась возможность, что мароны сдадутся, но Балкаррес разделил свои силы надвое, чтобы создать молот и наковальню и сокрушить их, если понадобится.

Наковальней был полковник Фитч из 83-го полка с основной частью своих людей: около девятисот человек, которые должны были составить штаб и главную опору Балкарреса в небольшом поселении Вогансфилд, к югу от Трелони-Тауна (83-й полк был уже на месте, пока Балкаррес проводил смотр меня и остальных под Монтего-Бей). Молотом должна была стать основная часть кавалерии Балкарреса, базировавшаяся в Спринг-Вейле, к северу от Трелони-Тауна. Утром 11-го числа сто человек 62-го пехотного полка уже были на месте в Спринг-Вейле вместе с более чем пятьюстами пехотинцами милиции, где они ожидали присоединения кавалерии в тот же день. Всем отрядом в Спринг-Вейле должен был командовать полковник Сэнфорд из 20-го легкого драгунского полка (присутствовавший в тот день на параде с Балкарресом и его штабом), а полковник Джервис Галлимор (тот самый, с пистолетными пулями) был заместителем и советником Балкарреса (помоги ему бог) по ямайским делам.

И вот Балкаррес изложил все это собравшимся людям и животным в зажигательной речи и завершил ее следующими словами:

— Если мароны, несмотря на беспрецедентное великодушие моего предупреждения, не сдадутся к назначенному дню, то полковник Сэнфорд обрушится на них с севера и погонит их на штыки 83-го полка, наступающего с юга. Доброго вам дня, господа, и прошу вас прокричать троекратное «ура» нашему государю, королю Георгу III!

Его должным образом приветствовали, и парад двинулся поротно, поднимая пыль в жарком утреннем воздухе, под крики и слезы собравшегося населения Монтего-Бей и под неизбежное сопровождение движения любого большого отряда лошадей: поднятые хвосты и падающие на поле Марса шарики навоза.

Я трясся рядом с Уиткрофтом и добровольцами, которые шли позади 18-го полка, а те, в свою очередь, следовали за 20-м. Черный Том был в скверном настроении, и не стану притворяться, будто я им управлял. Зверь грыз удила и постоянно пытался вырвать у меня поводья, держась рядом с другими лошадьми лишь потому, что сам так хотел.

И вот так мы покрыли двадцать миль или около того до нашего рандеву с 62-м полком и милицией в Спринг-Вейле. Для меня это была мучительная поездка, и каждый раз, когда мы останавливались на отдых, мне требовалось все мое мужество, чтобы спешиться, предвкушая агонию последующего подъема в седло. Тем временем Уиткрофт и его собратья-офицеры жаловались на погоду.

— Если не пошевелимся, упустим этих ублюдков! — сказал Уиткрофт.

— Точно! — сказал другой. — Посмотрите на это небо. Скоро пойдут дожди, все дороги превратятся в грязь, а мароны уйдут в холмы.

Они были грубой компанией даже в лучшие времена, но в тот день я был погружен в уныние, ибо чем дальше мы продвигались вглубь острова, тем дальше меня уводили от моего естественного пути к спасению — открытого моря. Но поздно вечером, недалеко от Спрингфилда, где Балкаррес и его личный эскорт должны были расстаться с Сэнфордом (первый направлялся в Вогансфилд, а второй — в Спринг-Вейл), меня вызвали в олимпийское собрание джентльменов, командовавших нами в авангарде нашей колонны.

Молодой корнет из 18-го полка прискакал по дороге, звеня саблей и амуницией, и осадил коня рядом со мной и Уиткрофтом, обдав нас грязью. Он развернул своего коня на дыбы, картинно, с протестующим ржанием, так что передние ноги замолотили по воздуху. В своем шлеме с меховым гребнем и тесном, расшитом шнурами мундире он свысока посмотрел на Уиткрофта своим носом кадрового военного и отдал честь с минимальной вежливостью.

— Доброго дня, сэр! — сказал он. — Я — Бистон из 18-го. — Он с любопытством посмотрел на меня. — Его светлость шлет свои комплименты, и мистер Босуэлл должен быть передан под мою опеку и без промедления доставлен к полковнику Сэнфорду.

Уиткрофту это ни капельки не понравилось. Ему не понравилась бесцеремонная манера Бистона, и ему не нравилось, когда им командуют на глазах у его людей, да еще и мальчишка с лицом гладким, как у девчонки. Он немного вспылил и поискал поддержки у своих приятелей. Но он знал, что дело гиблое, и укрылся за формальностями.

— Мистер Босуэлл, — сказал он, повернувшись ко мне со всей серьезностью, — если я передам вас под опеку этого джентльмена, дадите ли вы мне слово вести себя с ним так же, как и со мной?

— От всего сердца! — сказал я с полной искренностью и добавил небольшую шпильку, отчасти чтобы насолить Уиткрофту, но главным образом с более серьезной целью. — Особенно, сэр, — сказал я громким, ясным голосом, — поскольку вы знаете, что я невинный человек, ложно обвиненный в выдуманных бесчестными особами грехах!

Он покраснел и опустил глаза. Так ему и надо, мерзавцу.

Бистон все это слышал, и его брови взлетели вверх. Не знаю, чего он от меня ожидал, но полагаю, что манер потных, ругающихся, пьющих ямайских плантаторов. Вместо этого он обнаружил, что я изо всех сил изображаю стиль и манеры джентльмена, что я умею делать очень хорошо, если захочу.

(Дело в том, дети, что с прибытием юного Бистона ваш дядюшка Джейкоб учуял перемену ветра в своих обстоятельствах, и он не может не подчеркнуть вам со всей силой важность производить хорошее впечатление с первого взгляда, поскольку большинство людей слишком ленивы, чтобы потом менять свое мнение).

— Прошу следовать за мной, мистер Босуэлл — сказал Бистон и пустил коня резвым галопом к голове колонны.

Это было для меня самое худшее. Нельзя было отставать, ибо джентльмены должны уметь ездить верхом. И я изо всех сил пнул Черного Тома и претерпел муки проклятых, когда этот огромный монстр рванул вперед и загрохотал вслед за изящной маленькой кобылой Бистона. Впрочем, поскольку Том был со всей сбруей, я полагаю, он скорее следовал за кобылой, чем повиновался мне, но по какой бы то ни было причине, мы выехали вперед, и Том остановился, когда остановился Бистон, благодаря тому, что я тянул за поводья так, что готов был оторвать его большую уродливую голову.

А во главе их — лорд Балкаррес, блистающий в алом мундире с золотым шитьем, с плюмажем на треуголке и при сабле с мамелюкским эфесом ценой в тысячу гиней у бедра; его окружали офицеры, а позади стояли знаменосцы: с флагом Союза и со штандартами 20-го и 18-го полков. К своему удивлению, я заметил, что рядом с офицерами ехали какие-то подозрительного вида мулаты, и, что еще удивительнее, рядом с ними трусила пара маронов.

Тотчас же на меня уставилась дюжина резких, суровых лиц, и среди них — полковник Джервис Галлимор, настроенный, мягко говоря, недружелюбно. Я понял, что был предметом обсуждения. Затем адъютант наклонился к Балкарресу и что-то ему сказал, и я отчетливо расслышал слово «Босуэлл». Балкаррес кивнул и повернулся ко мне.

— Мистер Босуэлл, — сказал он, — я буду краток, ибо события не ждут. Вы обвиняетесь в ряде преступлений.

— Ложно, милорд! — выпалил я.

— Сэр, — спокойно произнес он, — меня совершенно не касаются ваши личные дела. Это вопрос для судов. Но прервите меня еще раз, и вам конец. Вы поняли?

Напыщенный ублюдок. Но он стоял во главе армии.

— Да, милорд, — осторожно ответил я.

— Мистер Босуэлл, вы человек-загадка, — продолжил он. — Мне доложили, что, несмотря на вашу поглощенность торговлей, вы авантюрист, который успел послужить и понюхать пороху. Кроме того, вы обладаете немалым опытом в общении с маронами.

Это, скажу я вам, меня встряхнуло. О какой службе он говорил? У меня возникло гадкое чувство, что обо мне известно гораздо, гораздо больше, чем я когда-либо предполагал. Он даже имя Босуэлл произнес с оттенком иронии.

— А потому, — сказал он, — я призываю вас на службу в качестве советника полковника Сэнфорда, поскольку он просил предоставить вас ему в качестве знатока здешних мест.

Я снова посмотрел на офицеров вокруг Балкарреса. Они с любопытством разглядывали меня, а Сэнфорд кивал, как болванчик.

— Дело в том, мистер Босуэлл, — сказал Балкаррес, — что мои лазутчики, — он указал на двух маронов-ренегатов, бежавших позади, — мои лазутчики доносят, что жители Трелони-Тауна решили защищать свой город до последнего и отказываются от всякой сдачи. Женщины и дети спрятаны в Кокпит-Кантри, а мужчины ушли в холмы. Таким образом, всякая возможность мира исчерпана, и завтра я выступлю против них. Вы отправитесь с полковником Сэнфордом, мистер Босуэлл, когда он будет прочесывать руины Трелони-Тауна, чтобы выгнать маронов прямо в руки 83-го полка. Вы дадите ему свой лучший совет, сэр. — И тут, к моему великому удивлению, он улыбнулся и добавил: — Я осведомлен лучше, чем вы думаете, мистер Босуэлл. Послужите мне хорошо, и вам нечего будет бояться.

Вот что он сказал. Таковы были его слова. Хотя, будь я проклят, если я понял, к чему он клонит.

— Так точно, сэр! — брякнул я в замешательстве, и этот проходимец громко рассмеялся, услышав морской ответ, и хлопнул себя по ляжке.

— Молодец! — сказал он.

Вскоре после этого основной отряд распрощался с его светлостью. Он со своим штабом свернул и направился к Вогансфилду и 83-му полку, в то время как Сэнфорд с почти пятью сотнями сабель поскакал дальше, в Спринг-Вейл, чтобы присоединиться к 62-му полку и милиции. К ночи все было готово для окончательного истребления маронов Трелони-Тауна. Замечу, что от самого Спрингфилда наши дозорные то и дело вступали в контакт с лазутчиками противника, и время от времени раздавалась перестрелка: карабин против мушкета, — пока мы не разбили лагерь в Спринг-Вейле. Трое наших были ранены, но никто — тяжело.

В тот вечер Сэнфорд пригласил меня на ужин со своими офицерами и выпытал у меня все, что я знал о маронах Трелони-Тауна. Это был на редкость толковый офицер — деятельный, энергичный и такой бравый легкий кавалерист, какого только можно пожелать. Наконец, прежде чем мы улеглись спать прямо на земле, Сэнфорд отвел меня в сторону.

— Вы молодой человек, которому улыбается удача, — сказал он.

— А? — переспросил я. — То есть, что?

Он усмехнулся.

— Мой квартирмейстер обеспечит вас всем необходимым, — сказал он. — Одеяло и походный набор, сабля и карабин. Или вы предпочтете пару пистолетов?

Слишком вольное обращение с человеком, который считался пленником! Но я поспешил ответить, пока он не передумал.

— Пистолеты, благодарю вас, полковник! — сказал я, ибо карабин — это мерзость: слишком короткий для настоящего мушкета и слишком неуклюжий для рукопашной.

На следующий день, в среду 12 августа, Сэнфорд поднял нас и построил еще до рассвета: чуть более тысячи человек, почти поровну конных и пеших. Когда взошло солнце, он счел нужным прочесть приказ лорда Балкарреса вслух перед собравшимися рядами.

План состоял в том, чтобы мы обрушились на Трелони-Таун с севера и вступили в бой с маронами. Затем Сэнфорд должен был занять Нью-Таун, половину Трелони-Тауна, вытеснив врага через узкое ущелье, ведущее в Олд-Таун.

Одновременно Балкаррес должен был подойти с юга с 83-м полком и занять Олд-Таун. Таким образом, мароны оказались бы в ловушке и были бы разбиты. Весь план был рассчитан по часам, и я не видел в нем изъянов. Даже майор Джеймс говорил, что неприятель не выдержат огня в генеральном сражении с дисциплинированными войсками, даже имея численное превосходство, а завтра их будет вдвое меньше, и у них не останется иного выбора, кроме как сражаться, защищая свои дома и семьи.

Более того, с такой мощной кавалерией на нашей стороне была велика вероятность массовой резни, если мароны дрогнут и попытаются бежать. Драгуны в наших войсках предвкушали эту возможность, ибо заветная мечта любого кавалериста легкой конницы — рубить саблей сломленную пехоту. В Монтего-Бей они уже вовсю точили клинки, готовясь к делу, и теперь широкие, изогнутые сабли с эфесами-скобами, острые как бритва, висели наготове в стальных ножнах. Одна такая, к слову, была и у меня — любезность квартирмейстера 20-го легкого драгунского. Но я не так уж сильно ждал битвы.

Во-первых, битва — это чертовски подходящее место, чтобы тебя убили, и я бы посоветовал вам, юнцы, прилагать все мыслимые усилия, чтобы никогда в них не участвовать. Во-вторых, я гадал, что, собственно, со мной происходит? Пленник ли я, ожидающий суда за то, что свернул шею миссис Коллинз? Или нет? Что имел в виду Балкаррес, говоря «послужите мне хорошо, и вам нечего будет бояться»? И как много он обо мне знал?

Я ворочал эти мысли в голове, пока Черный Том отбивал мне зад на всем пути до Трелони-Тауна. Я снова ехал в авангарде, рядом с Сэнфордом и Галлимором (который наконец снизошел до того, чтобы признать мое существование и говорить со мной сносно вежливо). Как и у Балкарреса, у Сэнфорда были свои бегуны-мароны, и они шли впереди вместе с нашими лазутчиками. Это были не ренегаты, как я подумал сначала, а мароны из далекого прихода Сент-Элизабет. Они не питали любви к жителямТрелони-Тауна и были готовы продать свои услуги за золото, и именно от одного из этих господ мы получили первый неприятный сюрприз. Он примчался обратно по дороге, перепрыгивая через камни и колеи и громко крича:

— Полковник-сэр! Полковник-сэр! — кричал он. — Эти трелонийцы, они жгут город, сэр! Все в дыму. Они ушли в холмы, сэр!

Мы в это время поднимались по склону, впереди виднелись густые заросли деревьев, но когда мы достигли гребня, и дорога свернула, то смогли увидеть все сами. В нескольких милях впереди, со стороны Трелони-Тауна, поднимался огромный столб дыма.

— Они жгут город, полковник-сэр, — сказал марон, семеня рядом с конем Сэнфорда. Его глаза были расширены от ужаса.

Жители города сделали то, что позже сделали русские перед Великой армией Бони: они уничтожили все свое достояние, лишь бы оно не досталось врагу.

— Все женщины и дети ушли в Кокпит-Кантри, сэр, — сказал марон. — А мужчины ушли в холмы!

— Неважно! — сказал Сэнфорд. — Я все равно буду следовать приказам. Возможно, там все еще остался отряд маронов, готовый бросить вызов нашему наступлению.

И мы двинулись дальше, пока не показался Нью-Таун, половина Трелони-Тауна. Пехота перестроилась из колонны в линию, и им было приказано зарядить ружья и стоять наготове. От Спринг-Вейла до Нью-Тауна был примерно час ходу неспешным шагом, чтобы сберечь силы людей и лошадей. Так что было еще раннее утро, когда мы смотрели, как догорают костры на пепелище того, что было половиной маронской цитадели. Это место никогда не было роскошным, а теперь выглядело совсем убого. Наши лазутчики пошли вперед и обшарили останки, и некоторым из них даже удалось (как это всегда бывает у солдат) найти что-то стоящее для грабежа. Но добычи было немного. Один парень подобрал молитвенник, думая, что на углах обложки золото, но это оказалась всего лишь медь. Я видел это, потому что, как только лазутчики объявили, что местность безопасна, мне было приказано выдвинуться вперед с Сэнфордом и Галлимором на разведку.

Осмотреть там было особенно не на что, и, кроме того, что одежда и волосы пропитались едким запахом дыма, ничего путного мы, копошась в пепле, не добились. Что до самих маронов, то гадать, где они, не приходилось. Между Нью-Тауном и Олд-Тауном тянулась гряда высоких, до тысячи футов, холмов. Там, на крутых склонах, куда не доставал мушкетный выстрел, маронов собралось великое множество. Мы слышали, как они выкрикивают оскорбления, потрясая абордажными саблями и ружьями. Еще они трубили в раковины-горны — и эти низкие, гулкие звуки разносились далеко, словно сигнал рожка.

Внизу, среди руин, я чувствовал себя совершенно беззащитным, легкой мишенью для любого меткого стрелка. То, что мы никого из них не видели поблизости, вовсе не означало, что они не подкрадываются, чтобы пальнуть в нас наудачу. Мароны умели прятаться за камнем или травинкой. Но Сэнфорд не обращал на угрозу никакого внимания и, не торопясь, сделал свои выводы.

— Мы займем те обработанные участки, — сказал он, указывая на ровную площадку, где мароны выращивали себе еду. — Это даст максимальное преимущество нашему мушкетному огню, если враг нападет, и убережет нас от внезапной атаки. Наши лазутчики пройдут через ущелье в Олд-Таун и сообщат мне о прибытии лорда Балкарреса. Затем мы соединимся в Олд-Тауне.

Иными словами, он понятия не имел, что делать дальше. Мароны действовали не по плану. Ожидалось, что они выйдут и сразятся, а теперь они прятались в холмах, где могли водить нас в веселой пляске и заставить терять людей десятками, если бы мы по глупости своей вздумали за ними гнаться. Итак, мы выехали из руин и заняли позицию на обработанных участках, пока наши лазутчики-мароны продвигались вперед.

— Надо отдать должное этим ублюдкам за отвагу, — сказал один из добровольцев-плантаторов, глядя на лазутчиков. — Не хотел бы я оказаться в их шкуре, если враг их поймает.

— Не хотел бы я оказаться в нашей шкуре, если они поймают нас! — отозвался другой, и завязался пренеприятный разговор о том, как мароны обращаются с пленными; разговор, который я предпочел проигнорировать.

И вот там, на обработанных участках, наши пятьсот пехотинцев и пятьсот всадников прождали большую часть дня. Время шло, из обозных фургонов подвезли еду и воду, пехоте разрешили снять ранцы, а кавалерия спешилась. Все это время было видно, как мароны, словно деловитые муравьи, снуют по высотам, перекрикиваясь и размахивая руками. Но они не выказывали ни малейшего желания спуститься и сражаться. Наконец, ближе к вечеру, Сэнфорду надоело ждать.

— Господа, — обратился он к своим офицерам, — я убежден, что эти люди не представляют угрозы. — Он махнул в сторону маронов маленькой подзорной трубой, в которую их разглядывал. — Сколь бы грозными они ни слыли, я вижу, что у них не хватает духу вступать в бой с построенными войсками. Посему я склонен пройти через ущелье в Олд-Таун и присоединиться к его светлости, который, надо полагать, задерживается.

Тут разгорелся жаркий спор, и некоторые из добровольцев-плантаторов были категорически против похода в Олд-Таун, но кадровые военные презрительно обозвали это малодушием, и мнения разделились. Тогда Сэнфорд выбрал меня, хотя я и пытался спрятаться сзади, ибо не имел ни малейшего понятия, как будет лучше.

— Мистер Босуэлл! — сказал он. — Мы не слышали вашего мнения на сей счет. Что бы вы посоветовали?

Вынужденный что-то сказать, и поскольку путь в Монтего-Бей и к морю лежал через Олд-Таун, я изложил им точку зрения майора Джона Джеймса о неспособности маронов противостоять дисциплинированному мушкетному огню.

— А он знает их лучше любого из ныне живущих, — добавил я.

— Я придерживаюсь того же мнения, — сказал Сэнфорд. — Господа, мы выступаем!

Войска пришли в восторг от этой новости, ибо они совершенно перестали бояться людей, которые скачут по склону холма и у которых не хватает духу на драку. К тому же им до смерти надоело бездельничать. Но как только лазутчики-мароны услышали эту новость, они тут же дезертировали, хотя это и означало потерю их жалованья. И это была плохая примета. Очень плохая.