Флетчер и мятежники

22

«Эмиэбилити» был около ста футов в длину и водоизмещением в двести пятьдесят тонн, что было много для двухмачтового судна. Без сомнения, он ходил бы лучше, будь у него прямое парусное вооружение с фоком, бизанью и гротом. Он сильно страдал от огромного размера и неуклюжести своего грота, поставленного далеко впереди на манер брига, на гафеле и гике. Это был его главный движущий парус, и, на мой взгляд, он был слишком велик, из-за чего нос зарывался в воду, делая судно мокрым и неповоротливым.

Но, конечно, причина, по которой было выбрано такое вооружение, заключалась в том, чтобы освободить как можно больше места на миделе для размещения «Планджера» мистера Фрэнсиса Стэнли вместе с талями для его спуска за борт. По этой причине мореходные качества «Эмиэбилити» были принесены в жертву, и для судна, построенного в Салеме, он был на удивление медленным и неуклюжим. Мертвый груз «Планджера» тоже не помогал, ибо нарушал балласт и заставлял судно валяться с боку на бок. Так что «Эмиэбилити» был кораблем хворым, с тяжелой качкой, от которой даже закаленные моряки время от времени извергали свой ужин. Но не поэтому плавание с Ямайки в Бостон было таким исключительно неприятным делом.

Причиной тому были пять с половиной футов воплощенного зла: леди Сара (Прекрасная) Койнвуд. И если есть в моей жизни что-то, о чем я жалею, то это когда я запустил руки в ее густые, прекрасные, благоухающие волосы и со всей силы ударил ее лбом о палубу той ямайской рыбацкой лодки, я, к несчастью, не сделал это чертовски сильнее.

Но я этого не сделал, не так ли? Да и не мог бы, ибо великая красота в женщине — страшная вещь. Она ослепляет мужчину, не давая разглядеть, что скрывается внутри. Она заставляет мужчину вести себя как дурак и выставлять себя на посмешище. Так она и поступила в тот самый миг, как очнулась от своего забытья. У меня есть сильное подозрение, что она и момент выбрала, потому что эта бедная леди дождалась, пока Марлоу не снесет ее в свою каюту, не уложит в свою собственную койку, а бо́льшая часть его команды не набьется следом, пялясь на нее, в то время как я переминался с ноги на ногу, не зная, что делать. Я знал, что случится, как только она очнется, и, ей-богу, так оно и случилось!

Мы с Марлоу и Стэнли стояли вокруг койки (она была подвесная, на рым-болтах в подволоке) вместе с первым помощником Марлоу, который воображал себя немного доктором. Этот джентльмен был занят тем, что похлопывал мадам по рукам и выжимал тряпки, чтобы охладить уродливый синяк, распухавший у нее на лбу. Ее платье было полурасстегнуто на шее, и глаза всех так и бегали по ней. Даже мои, полагаю.

Тут алые губы приоткрылись, блеснули белые зубы, и длинные ресницы, взмахнув, распахнули великолепные глаза. Она каким-то образом умудрилась придать себе вид полнейшей невинности, словно прелестное дитя, что заблудилось и обращается за помощью к незнакомцу. Она улыбнулась лицам вокруг, затем в ужасе ахнула, вцепилась в тяжелую лапу Марлоу и сделала самую трогательную попытку за ней спрятаться. Заметьте, кстати, что ей пришлось потянуться через первого помощника, чтобы добраться до Марлоу. Она не тратила время на подчиненных.

— Сэр! Сэр! — вскрикнула она голосом, способным растопить сердце каменной статуи. — Если вы христианин, умоляю вас, защитите меня от этого человека. Именем Бога, не оставляйте меня с ним наедине.

Вот вам, мои веселые парни. Попрошу вас угадать, на кого она указывала, и эффект был потрясающим. Все от меня отшатнулись и посмотрели так, словно у меня внезапно выросли рога и раздвоенные копыта. Проклятая женщина, они уже были ее людьми.

— Отставить! — рявкнул я. — Вы ее не знаете! Вы не знаете, какие штуки эта стерва со мной вытворяла.

— Спасите! Спасите меня! — закричала она, и из глаз ее хлынули слезы. — О Боже, помоги бедной одинокой женщине! — Одна изящная ручка взлетела, чтобы прикрыть глаза, в то время как другая вцепилась в Марлоу, как присоска.

Мне хватило ума отступить. Никакие слова не помогли бы. В той игре, которую она вела, она была настолько искуснее меня, что все, что я мог сделать, — это сбежать. Но, уходя, я схватил Стэнли за руку и потащил его за собой. Мы вышли из каюты, и я протолкнул его сквозь толпу любопытных матросов к сходному трапу на квартердек. Но он обернулся и уставился на меня.

— Босуэлл, — сказал он, — что она имела в виду? Кто эта женщина? — Он был любопытен, а не благоговел, как остальные. Так что надежда была.

— Наверх! — сказал я, оторвав Стэнли от палубы и водрузив его на полпути вверх по трапу.

Я вскарабкался за ним, и мы вышли на палубу прямо за штурвалом. Рулевой метнул на нас взгляд, когда мы подошли к кормовому лееру. Он слышал крик мадам о помощи, и глаза его были круглые, как пенни. Немногие другие «смоляные куртки», оставшиеся на палубе, выглядели примерно так же. Все они знали, что что-то стряслось, и знали, что это связано с потрясающей богиней, взошедшей на борт. Я обругал их за праздность и дал пинка, куда следует.

— Стэнли, — сказал я, удерживая равновесие, пока палуба кренилась под ровным бризом. Ямайка все еще была ясно видна за кормой над вздымающимися волнами, и тропическое солнце пекло нещадно. — Стэнли, ты как-то сказал, что обязан мне услугой.

— Да, — осторожно ответил он. Он был настороже.

— Я спас тебе жизнь, не так ли?

— Да, — сказал он, на этот раз уже внимательнее. Он вспоминал наше последнее плавание на «Планджере». Хорошо! Я решил ковать железо, пока горячо.

— Ты бы утонул без меня, верно?

— Да.

— Так дашь ли ты мне шанс объясниться?

— Я выслушаю тебя, Босуэлл, — сказал он. — Я тебе это должен.

— Что ж, — сказал я, — во-первых, я не Босуэлл… Я Флетчер…

И я рассказал ему историю своей жизни. Я рассказал ее так быстро, как только мог, и рассказал ему правду о том, что Койнвуды — Александр, Виктор и, прежде всего, леди Сара — со мной сделали.

Нет ни малейшего сомнения, что я обязан своей жизнью, в первую очередь, тому, что Фрэнсис Стэнли мне поверил. А поверил он потому, что был мне благодарен, но также и потому, что был малый неглупый и подловил меня на нескольких моментах, чтобы проверить, сходится ли мой рассказ, а он сходился, поскольку был чистой правдой. И было еще кое-что. Я так полагаю, что Стэнли не интересовался женщинами и потому был неуязвим для чар мадам. Не поймите меня неправильно: он не был жеманным щеголем, но я уверен, что его желания лежали где-то в стороне от женщин, да и от мужчин, впрочем, тоже, и поэтому он остался на моей стороне.

Марлоу и бо́льшая часть команды поднялись на палубу, пока мы разговаривали, и я ловил на себе грязные взгляды от каждого из них, а от самого Марлоу — в особенности, что было верным предзнаменованием грядущего и чертовски досадно. После этого Марлоу игнорировал и меня, и Стэнли, и занялся своими обязанностями. Когда пришло время бросать лаг, он прошагал к кормовому лееру с юнгой, несшим большую катушку линя, и другим, с песочными часами, и демонстративно отказался меня замечать, хотя находился в шести футах от того места, где я, склонившись, беседовал со Стэнли. Он едва кивнул даже самому Стэнли, который был его другом пятнадцать лет.

— Видишь? — сказал я Стэнли, когда Марлоу ушел. — Это ее работа.

— И ты действительно думаешь, что она попытается тебя убить?

— Ни малейшего сомнения, — ответил я.

— Оставь Марлоу мне, — сказал Стэнли. — Мы не зря столько лет ходили вместе, чтобы не доверять друг другу.

И он попытался, и потерпел неудачу. Стэнли сделал все возможное, чтобы защитить меня перед капитаном Марлоу, но это не принесло ни малейшей пользы и лишь усугубило раскол между двумя друзьями. Однако в других кругах Стэнли добился большего успеха. Многие из команды служили с Марлоу и Стэнли годами, и некоторые из них были готовы поверить заверениям Стэнли в моем добром нраве. В результате команда раскололась на две партии: ее и мою.

Из девятнадцати мужчин и шести юнг в команде одиннадцать, включая самого Марлоу (и всех шестерых юнг, чего бы они там ни стоили), приняли сторону леди Сары. Это оставило меня с девятью людьми, включая меня самого и Стэнли. Поначалу все было просто неприятно — проклятия и злые взгляды, группировки распадались и собирались по-новому. Так продолжалось около недели, пока «Эмиэбилити» медленно шла через Карибское море, направляясь к полуострову Флорида.

У леди Сары было преимущество в виде ее полного гардероба платьев и украшений из сундуков и коробок, которые она привезла с собой. Эту панораму ослепительных шелков и атласов она использовала с максимальным эффектом, щеголяя по кораблю каждый день в новом наряде. В отсутствие горничной ей помогал облачаться в эти творения самый молодой юнга, и этому юному джентльмену завидовал весь корабль.

«Смоляные куртки» были просто ослеплены чудом, даже те, кто был верен Стэнли. Они никогда не видели ничего подобного, по крайней мере, так близко. У нее находилось доброе слово для всех, кроме меня, конечно, от которого она всегда съеживалась, словно ожидая удара. Она даже заставила меня пару раз задуматься, не следует ли мне извиниться перед ней, если вы можете в это поверить.

История, которую она распространяла, как и всякая хорошая ложь, была тщательно приближена к правде. Она признала меня незаконнорожденным сыном своего покойного мужа и утверждала, что я убил обоих ее сыновей (похоже, Виктор Койнвуд был мертв вместе со своим братом — это было для меня новостью, и чертовски хорошей новостью), а теперь пытаюсь убить ее, чтобы завладеть деньгами моего отца. Она рассказала им это и все остальное — что я дезертир и что свернул шею старой мамаше Коллинз. Я чуть не рассмеялся вслух, когда Стэнли пересказал мне ее описание Коллинз. Старая свинья превратилась в невинную шестнадцатилетнюю деву, отданную на преданную службу леди Саре ее матерью, старой служанкой, которая теперь будет убита горем из-за потери единственной дочери… и так далее, и тому подобное.

Беда была в том, что она рассказывала свои истории так хорошо, и была так чертовски прелестна, что завоевывала сердца каждый день, и я начал сомневаться в тех, кто был на моей стороне. А затем, как только я остался бы без поддержки, полагаю, получил бы нож в ребра или удар сзади, и меня бы тихонько швырнули за леер. Что-то в этом роде.

Но кое-что этому помешало, и это была вина самой мадам. Это был капитан Марлоу. Он влюбился в леди Сару. Он влюбился по-настоящему серьезно, как Ромео и Джульетта, а ведь он был женатым мужчиной за сорок, с шестью детьми и седьмым на подходе. Это была комедия и трагедия в одном флаконе.

Можно было видеть, как бедняга ходит за ней по пятам и выставляет себя дураком, наряжаясь в свой лучший сюртук, начищая пуговицы и приглаживая волосы жиром. Он даже раздобыл у кока муки, чтобы напудрить голову к ужину.

Напудрился он неумело и выглядел как пугало, но она сделала ему комплимент, и хлопала ресницами за столом, и положила свою руку на его, и смеялась над его древними шутками. Стэнли был там и рассказал мне об этом. Он сказал, что ему было грустно видеть, как обманывают человека, ибо Марлоу был грубоватой «смоляной курткой» с неотёсанными манерами и вечной жвачкой табака за щекой. Только идиот мог вообразить, что такая женщина, как Прекрасная Койнвуд, может увлечься им; идиот или человек, обезумевший от любви.

В противовес всем этим заигрываниям, которые она неистово поощряла, было то, что Марлоу начал заметно заводиться, готовясь на меня напасть. Разумеется, это она его и науськала, и, разумеется, продолжала источать сладость и благоухание, но он был ее послушным орудием, и именно ему предстояло сделать за нее всю грязную работу. Пару раз, когда никто не видел, она презрительно усмехнулась мне, и на лице ее было гадкое выражение триумфа.

Я видел, к чему все идет, за несколько дней, и делал все, что мог, чтобы этого избежать. Как и Фрэнсис Стэнли. Он попытался образумить Марлоу и за свои старания был сбит с ног — на шканцах, на виду у всех. На корабле воцарилась ошеломленная тишина, ибо вся команда знала, какими друзьями были эти двое, и это перетянуло еще нескольких матросов на мою сторону. Но бедняге Стэнли пришлось сойти вниз со слезами на глазах. Думаю, это было больше от горя, чем от боли, но, клянусь Юпитером, вид у него был подавленный.

Я, со своей стороны, как мог ухитрялся держаться от Марлоу подальше, что довольно трудно на борту брига в открытом море. Я проводил как можно больше времени на баке, и когда под тем или иным предлогом Марлоу шел на нос, я был с ним так вежлив, как только умел. Но это не мешало ему поносить и оскорблять меня, и дело дошло до развязки, когда мы проходили между Большим Багамой и оконечностью Флориды. В тот день, после завтрака, Марлоу вышел на палубу с абордажной саблей на боку и еще одной в руке. Он прошел прямиком на бак и подошел ко мне. За кабельтов против ветра от него несло выпивкой, а сам он был бел от ярости.

— Эй, ты, — сказал он, — проклятый англичашка-ублюдок! Будешь драться как мужчина, или мне зарубить тебя, как трусливую, кровожадную свинью, какая ты и есть?

Через его плечо я видел ее — она стояла достаточно близко, чтобы все хорошенько рассмотреть, и ее большие глаза горели от возбуждения.

— Я не буду с тобой драться, Марлоу, — сказал я и повернулся к нему спиной. — И не думаю, что ты из тех, кто ударит безоружного.

Сердце мое тяжело стучало, но я смотрел вперед, за бушприт, под раздувшийся стаксель, и изучал волны. На бакборте даже виднелась темная полоска побережья Флориды.

Но раздался звон обнажаемой стали, и что-то с жуткой силой ударило меня по левому уху. Я развернулся, думая, что он меня убил, и поднял руку, чтобы нащупать глубокую рану на голове. Но нет, он ударил меня плашмя.

— Теперь будешь драться? — взревел Марлоу и бросил к моим ногам обнаженную абордажную саблю.

Он наклонился вперед, его клинок был поднят и дрожал от бушевавших в нем страстей.

— Ты не можешь со мной драться, — в отчаянии сказал я. — Я служил на военном корабле Королевского флота. Я обученный боец. Это будет убийство. — И это была правда. Он был крепким малым, но мне не ровня. Я был моложе, быстрее, с более длинными руками, и повидал куда больше боев, чем он. Говоря по-простому, я уже убивал людей, а он — нет.

Вжик! Он полоснул меня острием по щеке, и хоть я и отпрянул, он все же пустил кровь. Тогда я понял, что драться придется. Либо так, либо меня зарежут.

— Дерись! — сказал он. — Проклятый убийца женщин! Вор и ублюдок!

Я посмотрел вниз, на абордажную саблю, лежавшую на палубе.

— Ты убьешь меня, если я дотронусь до нее! — сказал я, ибо мне пришлось бы склониться перед ним, чтобы поднять ее.

Как я и надеялся, он отступил на два шага.

— Вот! — сказал он. — Поднимай эту треклятую железяку и защищайся.

Ничего другого мне не оставалось. Я схватил оружие и вскинул его как раз в тот миг, когда он обрушил свой клинок в сокрушительном ударе, который, попади он в цель, рассек бы меня до подбородка. Но я отразил удар и отскочил. Он не был фехтовальщиком, но был полон ненависти и лез вперед с безумной отвагой, размахивая саблей направо и налево.

Дзынь! Лязг! Дзынь! Клинки высекали искры и звенели, пока я отступал. В таком деле о простой защите не может быть и речи. По крайней мере, для меня. Мне доводилось сталкиваться с фехтовальщиками (Александр Койнвуд — ярчайший тому пример), настолько искусными, что они могли просто парировать удары и выпады, пока противник не выдохнется. Но я не таков. Ни по способностям, ни по склонности. Я всегда стараюсь избегать драки, если могу, но если кто-то пытается меня убить, то я пытаюсь убить его, и лезу в драку не на жизнь, а на смерть.

Именно так я и поступил с капитаном Марлоу. И вот я достал его справа в шею — если вам интересно, именно туда приходится большинство смертельных ударов в схватках на абордажных саблях между правшами. Мне это сказал один флотский хирург, а уж он-то должен знать. Марлоу рухнул с перерубленной до кости глоткой и через несколько секунд закрыл глаза, пока кровь еще била фонтаном из огромных перерезанных сосудов.

— Черт побери! — сказал я и швырнул абордажную саблю за борт со всей силы.

Я тяжело дышал, весь в поту от страха и потрясения смертельной схватки, а кроме того, от отвращения, и не только. Меня переполняли горе и стыд, ибо, проживи я хоть сто лет, не перестану жалеть, что убил этого бедолагу. Он был хорошим моряком и порядочным человеком, с семьей и иждивенцами. Его втравили в драку, которую он не затевал, и, более того, в драку, в которой у него было мало шансов на победу. Я бы даже осмелился предположить, что мадам пыталась уговорить Марлоу убить меня исподтишка, но он на такое не опустился. Думаю, так и было, поскольку именно это она и попыталась сделать в следующий раз.

Но когда Марлоу умер в окружении своих изумленных матросов, я увидел, как она пожала плечами, повернулась на каблуках и сошла вниз, без сомнения, чтобы строить новые козни.

Тем временем подошел Стэнли и отвел меня в мою каюту, чтобы я мог посидеть и немного прийти в себя. Никто не встал у меня на пути и не пытался остановить. Команда была так же ошеломлена поведением своего капитана, как и я, и это, скорее, снова склонило чашу весов в мою пользу и во вред мадам. Ко всему прочему, Марлоу был единственным штурманом, достойным этого звания. Стэнли знал теорию, но никогда не применял ее на практике, а первый помощник должен был уметь прокладывать курс, но вынужден был признаться, что не умеет.

И вот так, мои веселые парни, вашему дядюшке Джейкобу пришлось вести корабль до самого Бостона. Стэнли принял командование как совладелец судна, но я нес вахты и служил штурманом. И даже запись о его кончине в судовой журнал сделал я. Я списал его смерть на «…помешательство, вызванное тропической лихорадкой, что повлекло за собой нападение на мою особу, от коего я был вынужден защищаться, применив смертоносную силу». Но отпеть его, когда мы спускали тело за борт под «Звездами и полосами», я позволил Стэнли. Мне было бы неприлично это делать, не так ли?

Остаток пути, включая три дня в Чарльстоне, мадам держалась от меня подальше, а я — от нее. Мысли о том, чтобы одной темной ночью швырнуть ее за борт, постоянно крутились у меня в голове. Будучи вынужденным убить одного в высшей степени порядочного человека, я бы ни на грош не стал терзаться из-за того, чтобы покончить с Сарой Койнвуд. Так что я бы это сделал, будь у меня такая возможность. Но возможности не представилось. Должно быть, она догадалась о моих намерениях и завела привычку постоянно держать при себе одного из юнг. Она обставила это как игру, наряжая их в тюрбаны и всякие безделушки, словно черных пажей в своих лондонских салонах, и сорванцы в процессе были избалованы донельзя. Но они не оставляли ее одну, так что, если я не был готов заодно прикончить и одного из них, она была в безопасности.

Но она все же предприняла еще одно нападение на меня.

Она сделала именно то, что я так жаждал сделать с ней. Или, по крайней мере, попыталась. В Чарльстоне мы наняли троих новых матросов, включая первого помощника, знавшего свое дело. Одним из этих троих был рослый, красивый парень с примесью испанской крови. Звали его Гомес или Санчес, или как-то там на «-ес». Он с первого взгляда запал на мадам, и, думаю, она на него тоже. Они, безусловно, проводили время вместе, перешептываясь.

И вот вам еще один пример дьявольской хитрости этой женщины. Любая другая, столь открыто якшавшаяся с простым матросом, прослыла бы среди команды потаскухой и шлюхой. Но не мадам. Ей каким-то образом удавалось совмещать несовместимое. Правда, матросы прикладывали уши к палубе над большой каютой, когда она принимала Гомеса, чтобы послушать, что там за потеха. По крайней мере, они делали это, когда меня не было на палубе, потому что мне это было отвратительно, и я этого не позволял.

К тому времени, как мы оказались у берегов Виргинии, погода изменилась. Жаркие тропики остались далеко за кормой, и сентябрьское солнце было теплым, но уже не било по затылку, как на Ямайке. А некоторые ночи казались поразительно холодными для людей, привыкших к Ямайке. В результате я завел привычку надевать толстый бушлат, когда выходил на палубу ночью.

В ночь на 13 сентября у Норфолка, штат Виргиния, я стоял на палубе у кормового леера, вглядываясь в кильватерную струю, слушая ветер в такелаже и скрип огромного грота-гика и наслаждаясь (насколько это вообще было возможно на этом корабле) мерной качкой, пока «Эмиэбилити» медленно катилась на север. Очень тускло, на траверзе бакборта, мерцали далекие огни Норфолка. Ночь была ясная, погода хорошая, ветер ровный.

Около часа ночи по береговому времени я услышал, как новый первый помощник, стоявший на вахте, сказал рулевому, что идет в писсуар облегчиться. Помощник отпустил шутку о том, что выпил слишком много грога, рулевой рассмеялся, но, полагаю, глаз с компаса в нактоузе и флюгера на топе мачты не сводил. На грот-марсе был впередсмотрящий, но он не мог видеть, где я стою, — мешал раздутый грот.

В тот миг я был один у кормового леера, никем не замеченный. Я был погружен в мысли о том, что ждет меня в Бостоне. Мне внезапно пришло в голову пойти и расспросить Стэнли о семействе Куперов, могущественном клане торговцев, с которым я был тесно связан во время моего последнего визита в Бостон. То, как они меня примут, могло стать решающим для моего будущего. Интересно, как они там? Я повернулся, чтобы пойти разбудить Стэнли…

Темная фигура бежала вперед, босая и безмолвная. В правой руке, опущенной для удара снизу — под ребра, в сердце и легкие, — блеснул длинный нож. Я ахнул и отпрыгнул в сторону. Он опоздал с ударом на долю секунды, и лезвие вспороло мне обшлаг бушлата, когда я вскинул руку. Это был Гомес. Ни у кого другого на корабле не было усов. Он оскалил зубы и снова бросился на меня. Но я отскочил, и в голове всплыла фраза Сэмми Боуна.

«Если тебе придется драться с ножом без оружия, парень, твоя лучшая защита — твой бушлат. Сними его и намотай потолще на руку, как щит».

Я сорвал с себя бушлат, выдирая нитки из пуговиц, и обмотал его вокруг левого предплечья, как раз в тот миг, когда Гомес снова кинулся в атаку. Уловка Сэмми сработала. Лезвие безвредно погрузилось в толстую шерстяную ткань. Но Гомес выдернул его и закружил вокруг меня, выискивая брешь. Он был проворен, умен и уверен в себе. Я не смел крикнуть на помощь, боясь, что секундная потеря концентрации даст ему шанс. Выпад! Он снова пошел в атаку. Я поймал лезвие и попытался схватить его. Уж если бы я до него добрался, помоги ему Бог! Но я промахнулся. Выпад! Выпад! Выпад! Снова, и снова, и снова. Он был похож на танцора, балансирующего на носках. Он зажал меня в углу у кормового леера и правого фальшборта, и я все еще не смел крикнуть.

Но крикнул кто-то другой. Первый помощник застегивал штаны и поворачивался к штурвалу.

— Полундра! — крикнул он. — Все наверх! Все наверх! — Он схватил нагель и бросился вперед.

Гомес в испуге обернулся, и я пнул его со всей силы. Я промахнулся мимо его яиц, но попал в левую коленную чашечку и сбил его с ног. Он упал, я снова замахнулся ногой, и он тяжело крякнул, когда воздух вышел из его груди. Он был крепкий ублюдок, без сомнения, и все еще пытался подняться с ножом в руке и снова ударить меня, но тут подоспел первый помощник и с такой силой огрел Гомеса по черепу тяжелым дубовым нагелем, что было слышно, как внутри хрустнули кости.

На этот раз я списал нападение на «…злобу и мятеж, вызванные чрезмерным употреблением крепких напитков, тайно пронесенных на борт в Чарльстоне». И на этот раз я отпел его, но флагом тело мы не накрывали, ибо сочли, что он этого не заслужил.

Это была последняя попытка мадам расправиться со мной во время нашего перехода в Бостон. В воскресенье, 20 сентября 1795 года, я провел «Эмиэбилити» через Брод-Саунд, оставив Дир-Айленд по штирборту, и прошел между Говернорс-Айлендом и Кэттл-Айлендом по главному каналу в Бостон. Это был дом Стэнли, так что он знал его хорошо, да и я тоже помнил. Фарватер был таким же оживленным, как я видел его в марте и апреле прошлого года, — суда всех мастей сновали туда-сюда. А от Северной батареи, мимо Лонг-Уорф до Уинмилл-Пойнт, на якоре стояло, должно быть, более четырехсот кораблей.

Это был Бостон, каким я его знал: один из главных морских портов Американской республики и один из самых богатых. Это был город, построенный на коммерции и морской торговле. Всего этого я ожидал, но в бостонской гавани было кое-что еще. Что-то, на что указывал каждый матрос, карабкаясь на такелаж, чтобы лучше разглядеть, и гадая, что происходит.

Ибо в трех милях от Бостона, в районе, ограниченном Дир-Айлендом, Спектакл-Айлендом и северной оконечностью Лонг-Айленда, стояли на якоре три фрегата. Один, и самый большой, я узнал, поскольку служил на нем. Это был корабль флота Соединенных Штатов «Декларейшн оф Индепенденс», несший массивную батарею 24-фунтовых орудий. Из двух других кораблей один нес французский флаг, а другой — простой красный флаг на каждом топе мачты. В те дни, до великих мятежей в Спитхеде и Норе, я понятия не имел, что означает красный флаг. Каждый из трех стоял на вершине равностороннего треугольника со сторонами в милю длиной. Казалось, они охраняют друг друга.