Флетчер и мятежники

1

Главное, что нужно помнить о Ямайке тех времен: из трехсот тысяч ее жителей девять из десяти были рабами. В прошлом здесь не раз случались восстания рабов, все как одно свирепые, и неописуемые жестокости творились с обеих сторон. Когда же я впервые туда попал, на острове было не более трех тысяч британских солдат и ополченцев, по большей части больных или изнуренных жарой, и им предстояло держать в узде сто тысяч крепких чернокожих мужчин, каждый из которых был полностью приспособлен к здешнему климату.

По крайней мере, так обстояли дела в понедельник 29 сентября 1794 года, когда я впервые увидел остров с марса бизань-мачты «Леди Джейн», вышедшей из дока Шэдуэлл-Бейсин в Уоппинге после восьмидесяти шести дней плавания.

Приближение к Ямайке с моря — дело странное, потому что ветры здесь странные. Днем они дуют ровно на берег, а ночью — ровно с берега. И это к лучшему, иначе ни один парусник никогда бы не добрался до суши, ведь соваться к ямайскому побережью впотьмах не станет никто, кому жизнь дорога.

«Леди Джейн» шла на запад мимо мыса Педро-Пойнт на северо-востоке острова, держа курс на бухту Рио-Бланко-Бей. Вдоль всего побережья тянулись маленькие островки («ки» — так их здесь называют): просто коралловые скалы, торчавшие из воды, поросшие водорослями и облепленные морскими птицами, — вполне достаточно, чтобы разбить корабль. Но капитан судна, Клауд, знал побережье и знал свой корабль — трехмачтовое судно в триста пятьдесят тонн. Он благополучно подвел его к устью Рио-Бланко-Бей, и мы легли в дрейф.

Затем мы с ним (я был первым помощником) поднялись на грот-марс, чтобы изучить берег в подзорные трубы. Небо было глубокого, чистого синего цвета, а море под нами — таким кристально-прозрачным, что видны были рыбы и черепахи, плававшие над морским дном. Жара стояла невыносимая, и из всей одежды мы могли вытерпеть лишь хлопковую рубаху, коленкоровые панталоны да соломенную шляпу от солнца. Матросы, само собой, ходили босиком, но Клауд носил башмаки, чтобы подчеркнуть свой чин, как, впрочем, и я.

— Вся хитрость, мистер Флетчер, — говорит он, изучая проход, — в том, чтобы войти при ровном ветре, когда под килем вдоволь воды, и провести ее над скалами. Ну и с лоцманом, разумеется!

Поскольку корабль стоял на виду не более чем в миле от бухты, долго ждать нам не пришлось. Вскоре мы увидели, как несколько десятков человек спустили к воде большую лодку с белоснежного пляжа, над которым нависали огромные мангровые деревья с ослепительно-зеленой листвой. Лодка отошла от берега и стала прокладывать себе путь среди больших черных скал, усеянных пеликанами.

За лодкой и белой полосой берега виднелась группа деревянных домов с верандами и широкими крышами, несколько чернокожих, смотревших на корабль, и больше почти ничего. Клауд указал на белого человека среди них. А позади, за ними, перистая зеленая громада острова вздымалась к фиолетовым горам; кое-где поднимались струйки пара — солнце вытягивало влагу из жарких, сырых джунглей.

Лодка шла по волнам; шесть гребцов налегали на весла как волы, а на кормовом сиденье у румпеля сидел еще один человек. Все они были черными. Я с щелчком сложил трубу и повернулся к Клауду.

— Капитан, — говорю я, — мы здесь дела уладим или придется вглубь острова податься?

Он ухмыльнулся и постучал пальцем по крылу носа. Он был куда старше меня, нрава довольно приятного, и — что сознавал в полной мере — валлиец. Воображал себя таинственной личностью, этаким мрачным кельтом.

— Послушайте-ка, мистер, — говорит он, — как мы и договаривались: вы занимаетесь своим делом, с которым управитесь лучше меня самого, а мою часть оставьте мне. Чем меньше вы знаете, мой мальчик, тем для вас же лучше.

— Есть, капитан, — отвечаю я, позволяя ему нести эту чушь, лишь бы он был доволен. После совместной жизни на корабле в сто футов длиной и двадцать пять шириной, где на шканцах всего-то и было нас шестеро для разговоров, маленьких тайн друг от друга у нас почти не осталось.

— Что ж, прекрасно! — говорю я. — Но позвольте напомнить, что я выложил на стол золото и участвую в этом предприятии наравне с вами! Вы знаете мои обстоятельства.

На самом деле капитан Клауд знал обо мне ровно столько, сколько я хотел ему поведать. Он знал, что я — Джейкоб Флетчер, двадцатилетний наследник покойного сэра Генри Койнвуда, миллионера из Поттериса и моего родного отца. Знал он и то, что меня изгнала из Англии моя мачеха, леди Сара Койнвуд, которая представила Адмиралтейскому суду такие доказательства, что меня разыскивали по обвинению в убийстве. Он знал это еще до того, как я ступил на борт его корабля, и непомерная цена за мой безопасный выезд из Англии учитывала этот факт.

Он также знал, что мои спутники на борту — Сэмми Боун, седовласый ветеран Королевского флота, ныне разыскиваемый за пособничество моему побегу из-под стражи, и мисс Кейт Бут (известная на корабле как миссис Флетчер для соблюдения приличий). Из всей нашей троицы Кэти Бут была единственной, кого никто ни за что не разыскивал, если не считать, что ее желал каждый мужчина на борту, что было вполне естественно для девушки ее красоты.

Чего Клауд не знал, так это того, что я был виновен по всем статьям, ибо в феврале 1793 года, сразу после начала войны, меня силой отправили на вербовочный тендер «Буллфрог», где боцман (некий Диксон) был таким садистом и злобным ублюдком [1], что мне пришлось избить его и утопить. Легко сказать, да только деяние это было убийством, самым настоящим, и так глубоко въелось в то, что у меня зовется совестью, что я не посмел предстать перед трибуналом.

Вот что мистер Клауд знал и чего не знал. Я же, со своей стороны, знал, во-первых, что он мошенник, иначе никогда бы не взял меня на свой корабль. Я также знал, что у доброго капитана в задраенных трюмах «Леди Джейн» имеется два груза. Первый — обычный набор припасов для плантаций: инструменты, гвозди, одежда для рабов, соленая рыба и тому подобное. Его предстояло выгрузить дальше на восток, в Монтего-Бей, и он был совершенно законен.

Другой груз состоял из пятидесяти длинных ящиков, в каждом по дюжине «мушкетов Тауэр» с клеймом GR на замках, а также из ящиков и бочонков с порохом, дробью и двадцатью пятью тысячами готовых боевых патронов. Все это добро надлежало выгрузить в Рио-Бланко-Бей и продать некоему мистеру Вернону Хьюзу из Африканского общества. Эти красавцы были радикальным крылом аболиционистского движения; им надоело проталкивать законопроекты через Палату общин, где заправляли ямайские сахарные миллионеры, и они наконец поняли, что никто в правительстве не станет отменять рабство, пока рабы приносят Британии такие деньги. Так что мистер Хьюз и его приятели решились на иные меры, и их люди в Англии в глубочайшей тайне вышли на капитана Клауда, предложив золото за каждый мушкет, который он сможет доставить.

И не нужно быть треклятым Исааком Ньютоном, чтобы смекнуть: узнай ямайские власти, что тут происходит, — всех причастных ждет виселица. С другой стороны, Африканское общество предлагало за ружья, порох и дробь в двадцать раз больше законной цены. Так что я выкупил долю в арсенале мистера Клауда (поскольку покинул Англию со значительной суммой) и убедил его позволить мне вести все переговоры о цене — умение, которым я горжусь, которое лелею и ценю превыше всего. Уж точно выше, чем грубую силу или топорное морское ремесло. Пропитанные ромом пузатые кретины могут вывести корабль в море, я сам такое видел, — так скажите на милость, что в этом хитрого? [2]

— Лоцманский бот, — сказал Клауд, констатируя очевидное.

Рулевой стоял и, весело улыбаясь, махал шляпой, пока бот подходил к борту и крепился к концу, брошенному одним из людей Клауда.

— Пора вниз, — сказал Клауд и стал спускаться по вантам на палубу.

Пока мы были наверху, его люди успели выкатить орудия и натянуть абордажные сети — мудрая предосторожность в нашем деле. Среди них был и Сэмми Боун. Он, как и я с Кейт, был платным пассажиром, но по натуре своей не мог сидеть без дела. Он провел в море сорок лет и с большими пушками творил чудеса. По обоюдному согласию Клауд назначил его канониром и был рад такому приобретению.

— Все чисто, к бою готовы, кэп! — доложил Сэмми, когда мы спустились на палубу.

Сэмми подмигнул мне: он знал, что к чему, и был всем доволен. Он доверял мне вести наши дела так же, как я доверял ему защиту корабля. Мисс Бут, напротив, скисла, едва пронюхала о моем предприятии. Она хмуро посмотрела на меня с перил шканцев, а когда я попытался ей улыбнуться, отвернулась. Женщины! Что с них взять? Я спас ей жизнь в Англии, вырвал ее из объятий блудного ремесла. А теперь она смотрит на меня свысока лишь потому, что я втихую приторговываю ружьями. А ведь прелестная вещица, в большой шляпе с лентой и в платье, которое отменно подчеркивало ее фигуру.

Но думать о ее настроениях было некогда. То, что мы собирались провернуть в этой тихой, уединенной бухте, могло быть опасно. В конце концов, на защиту закона нам рассчитывать не приходилось. К счастью, для торгового судна «Леди Джейн» имела тяжелый бортовой залп: восемь шестифунтовых орудий, а также полдюжины однофунтовых вертлюжных пушек.

Орудия были заряжены картечью в контейнерах, а вертлюжные пушки — двумя десятками мушкетных пуль каждая. У нас было тридцать человек для обслуживания, и, пока мы оставались на корабле, беспокойство нам мог доставить разве что военный корабль или массированная атака тысяч нападающих.

Клауд прошел на шканцы и одобрительно кивнул своему второму помощнику, мистеру Харви, который, вооруженный абордажной саблей и пистолетами, протягивал ему такую же охапку оружия.

— Можете выдать часть этого снаряжения мистеру Флетчеру, — сказал он, — а я спущусь и приведу себя в порядок. Свою долю возьму позже. — Он ткнул большим пальцем в сторону лоцманского бота. — Примите его на борт, мистер Харви. Только одного, заметьте! И смотрите, чтобы у них под банками не пряталась еще полсотня.

Харви улыбнулся, но тем не менее внимательно осмотрел бот за бортом, а у Сэмми уже стояли люди у вертлюжных пушек, готовые в случае чего разнести команду бота в кровавый фарш. Все было очень серьезно, и подобное я уже видел на невольничьем берегу в западной Африке. Цель была в том, чтобы изгнать греховные искушения из умов невинных туземцев, которые значительно превосходят числом команду корабля и иначе могли бы позволить себе лишнее.

Веселый, смеющийся лоцман с золотыми серьгами и красным шелковым платком, повязанным под шляпой, отметил все это, когда мы поднимали его на борт, отвязав часть сетей, чтобы пропустить его. Я видел, как он внимательно все осмотрел еще до того, как осушил кружку рома, которую Харви предложил ему в знак доброй воли. Затем он затараторил на певучем ямайском наречии (я впервые его слышал), указывая безопасный проход в бухту и предупреждая об опасностях.

— Вон тама, сэр, большущий камень, сэр! И тама, сэр! А тама, сэр, большущая песчаная отмель! А вот тута, сэр, все ладненько! Все ладненько!

Харви велел зарифить марсели и аккуратно завел ее в бухту; лоцман стоял рядом с рулевым, беспрестанно что-то лопоча и указывая пальцем, а его бот уже мчался впереди нас обратно к берегу. Тем временем я прицепил абордажную саблю, засунул за пояс пару пистолетов и еще раз попытался задобрить Кейт. Но она и слушать не хотела. Мои дружелюбные слова она пропустила мимо ушей и лишь упрямо смотрела вперед. Наконец она соизволила взглянуть на меня и указала на пляж.

— Надо же, — произнесла она с едкой усмешкой, — должно быть, сегодня базарный день. Поглядите, как сходится добрый народ за покупками!

Я прикусил губу. «Добрый народ» состоял в основном из мужчин: сотни, и все вооружены. У каждого за плечом висело какое-то длинноствольное ружье, а на боку — длинный тесак с широким лезвием.

— Мушкет и абордажная сабля! — сказал Сэмми, поднявшийся со шкафута от своих орудий. — Они дают залп, а потом бросаются в рубку. Сабля у них не как наша флотская: короче и шире, но рубятся они ею — чертям тошно!

За свою долгую морскую жизнь он побывал везде, в том числе и на Ямайке. Он вгляделся в собиравшихся на пляже мужчин. Мы были всего в нескольких сотнях ярдов от берега, и их было прекрасно видно. Он указал на высокие, прямые фигуры.

— Это, парень, не простые туземцы, — сказал он. — Это мароны! — Он решительно покачал головой. — Таких ладных молодцов вовек не сыщешь.

И, ей-богу, он был прав. Большинство из них были наги по пояс — они презирали шляпы даже в такой испепеляющий зной. Их наряд состоял из пары свободных штанов, пояса с абордажной саблей в ножнах и перекинутой через плечо сумы для пороха и пуль. Цветом кожи они были скорее медно-коричневые, чем черные, а их гладкие мышцы бугрились, как у атлетов. В них чувствовалась та самая идеальная готовность, с какой выходит на ринг призовой боец после месяцев тренировок.

В этот миг с носа донесся грохот и рокот: отдали якорь, и якорный канат вытравил дюжину морских саженей до дна. Едва он закрепился, люди «Леди Джейн» как одержимые бросились заводить шпринг (то есть перлинь) на якорный канат и провели его через один из орудийных портов к кабестану, чтобы мы могли развернуть наш бортовой залп в любую сторону несколькими оборотами кабестана. Харви не проронил ни слова: матросы и без того работали на пределе сил, завидев на берегу встречающий комитет.

Вскоре после этого на палубу вышел капитан Клауд, вырядившийся в свой лучший наряд. На нем было длинное пальто из синего сукна с рядами блестящих пуговиц, лучшая рубашка, шелковые чулки и туфли с серебряными пряжками, легкая шпага со сверкающим стальным эфесом и большая треугольная шляпа с серебряным галуном. При виде него его люди приосанились от гордости, хотя пот уже струился по его лбу от тяжести одежд.

Заметив капитана, Сэмми проворно, как козел, метнулся по сходному трапу на шкафут и занял пост у одного из шестифунтовых орудий, которое намеренно было заряжено порохом, но без ядра. Расчет стоял наготове с прибойником и пальником, а юнга ждал с новым патроном в ящике.

— Двадцать один залп в честь капитана, мистер Боун! — проревел Харви. — И троекратное ура от всей команды… Гип-гип-гип…

— Ура!

— Гип-гип-гип…

— Ура!

Бум! — грохнула шестифунтовка, и тяжелое эхо раскололо тишину бухты, вспугнув птиц с деревьев. Расчет перезарядил орудие с проворством заправских вояк.

— Гип-гип-гип…

— Ура!

И — бум! — снова ударила пушка. Сэмми громко рассмеялся, отдавая королевский салют — все двадцать один залп, — и воздух наполнился густыми клубами стелющегося дыма.

Зрелище было впечатляющим. Команда кричала «ура» снова и снова, лоцман заткнул уши пальцами, а люди на берегу прыгали, скакали, махали ружьями и палили в воздух от возбуждения; их редкие хлопки и щелчки казались жалкими на фоне зычного голоса шестифунтовой пушки.

В разгар всего этого капитан Клауд выпятил грудь и величественно помахал рукой, словно король Георг на смотре флота. Он поймал мой взгляд и прокричал сквозь шум:

— Черт меня подери, так-то лучше! Покажем этим паршивцам, что к чему, Флетчер, мой мальчик, ибо я не собираюсь красться сюда, как треклятая мышь!

И не спрашивайте меня, правильно ли он поступил. С одной стороны, он разрядил напряжение, нараставшее с обеих сторон. Наши люди и мароны теперь улыбались и смеялись, а не хмурились, поглаживая оружие. С другой стороны, он пробудил в маронах что-то дикое. Из-за домов на берегу донесся бой барабанов, появилось питье. Начались танцы и песни, а между группами пирующих мужчин сновали женщины, поднося еду и оказывая другие знаки внимания, чтобы их мужчины были довольны. Все это прекрасно, веселые мои ребята, но замечу, что именно мне предстояло сойти на берег в самый разгар этой гулянки.

Будь я командиром, я бы бросил якорь в море, принял покупателя на борт для переговоров, а затем позволил бы ему переправлять товар на берег по частям на лоцманском боте или на чем он там еще приплыл. Так для корабля не было бы никакого риска. Но Клауд и слышать об этом не хотел. Он уже торговал здесь раньше и утверждал, что его знают и ему доверяют. Короче говоря, он надеялся на дальнейшие дела. В любом случае, каковы бы ни были доводы, Клауд был полон решимости сойти на берег и вести дела напрямую с мистером Хьюзом, что мы и сделали.

Пока дым от его пушек медленно рассеивался над бухтой, капитан Клауд велел лоцману снова подозвать свой бот, чтобы мы с ним и с лоцманом могли сойти на берег. Когда пришел черед перелезать через поручни, я не стал притворяться, что рад этому. Лица у всех в команде были серьезные; Сэмми Боун на прощание пожал мне руку и сказал, что, случись что, он не позволит Кейт попасть в руки этих язычников. Я знал, как хорошо он ко мне относится, так что, полагаю, он хотел меня подбодрить этим утешительным упоминанием о спасении женщин от насилия.

Мы спускались за борт по-флотски: младшие первыми. Лоцман соскользнул вниз легко и грациозно, как пантера, я спустил свой вес, напрягая всю силу, а капитан Клауд пыхтел и кряхтел, как морж, и бормотал что-то себе под нос на каком-то безбожном языке (вероятно, на валлийском).

Гребцы налегли на весла и мигом доставили нас за полкабельтова до берега, где нас ждали сотни их соплеменников.

Вблизи мароны производили еще большее впечатление, чем издали. Никогда я не видел людей с таким видом атлетического изящества. Из них вышли бы первостатейные акробаты. Они были ниже меня ростом (как и большинство людей), но гибки и проворны. И они были свободными людьми и вели себя соответственно. Они разительно отличались от плантационных рабов, которых я встретил позже. Правда, к тому времени большинство из них уже были пьяны или на пути к этому, ибо ром лился рекой. Их женщины тоже были великолепны. Того же коричневого цвета, но одетые в большее количество одежд ярких расцветок. У них были стройные ноги и упругие груди, они громко смеялись и шутили с мужчинами, сверкая белыми зубами и красными губами. Клянусь Юпитером, я тотчас забыл о капризах и спеси Кэти и был бы совсем не прочь развлечься с одной-двумя маронскими девицами.

Но возможности не представилось. Среди всего этого веселья, царившего на пляже и вокруг полудюжины домов, мы увидели небольшую группу ожидавших мужчин. Один из них был белым, в темной одежде и круглой гражданской шляпе. Клауд одернул свой сюртук, вытер пот со лба и повернулся ко мне.

— Держитесь теперь за мной, мистер Флетчер, — сказал он, и мы вдвоем побрели вперед под палящим солнцем по мягкому, вязкому песку, в котором ноги тонули по щиколотку и который набивался в башмаки. Идти было тяжело, и мароны смеялись над нашей неуклюжестью. Сами они порхали по песку, словно по упругому паркету.

Пока мы шли, за мной увязались две или три смуглые девушки; они хихикали, болтали и предлагали ром и всевозможные фрукты, что было весьма мило. Но с обеих сторон нас сопровождал и отряд мужчин, выстроившихся ровно, как рота легкой пехоты. Эти господа, около дюжины, были абсолютно трезвы и держали мушкеты наготове. Отчасти это было для того, чтобы отгонять своих же, пытавшихся вести себя слишком дерзко, но на нас с Клаудом они тем не менее сверлили суровым взглядом.

И вот наконец мы оказались лицом к лицу с мистером Верноном Хьюзом и его приятелями, стоявшими на солнцепеке перед ступенями, что вели на веранду самого большого дома на пляже. Дом этот был не более чем шатким бревенчатым сараем, но в здешних краях, вероятно, сходил за ратушу.

Клауд выпрямился во весь рост, величественный в своем официальном наряде, невзирая на зной. Я тоже выпрямился, хоть и выглядел куда менее величественно в рубахе и штанах. Он снял шляпу широким жестом, я — свою. Он поклонился, я тоже. Почетный караул отступил из уважения к вышестоящим, сотни маронов сомкнулись за ними, чтобы поглядеть, и все взоры обратились к нашим хозяевам.

— Имею ли я честь обращаться к мистеру Вернону Хьюзу из Африканского общества? — спросил Клауд.

— Это я, — ответил белый, очень высокий пожилой господин с густыми седыми бровями и тихим голосом. Он походил на ученого и тоже был одет, невзирая на пекло, в тяжелые шерстяные и льняные одежды. Он тоже страдал от зноя и беспрестанно утирал лицо платком.

— Позвольте представить капитана Уайтфилда и капитана Мочо, — сказал он, указывая на своих спутников, облаченных в полный парадный наряд маронов: привычные штаны, а к ним грязноватая рубаха и щегольской шелковый кушак. — Эти господа представляют капитана Монтегю из Трелони-Тауна, — произнес Хьюз, словно представлял посла императора всероссийского. (К слову, «капитан» было стандартным вежливым обращением у маронов к уважаемым людям; его использовали там, где англичанин сказал бы «мистер» и притронулся к шляпе).

Мы обменялись рукопожатиями, и я увидел, как Хьюз бросил тоскливый взгляд на веранду, где была тень, стол и стулья, а на столе — большой кувшин и разномастный набор чашек, кружек и стаканов (по большей части щербатых и помятых). Я уже начал было жалеть бедного старика, так страдавшего от здешнего климата, как вдруг он заговорил снова.

— А теперь, друзья, — произнес он, поначалу довольно мягко, — давайте же начнем великое дело, что сорвет оковы угнетения с запястий бесчисленных тысяч. Очистим эти острова от европейского гнета очищающим огнем и острым мечом, пока не останется в живых ни одного представителя этой мерзкой расы, чтобы донести домой — в продажный и злобно-непреклонный законодательный орган — повесть о том, что сотворило их отвратительное обращение с ближними!

Теперь он вошел в раж. Белки его глаз налились кровью, слюна брызгала изо рта, пока он вещал, закинув голову и воздев кулак к небесам. Краем глаза я видел, как Клауд застыл от ужаса.

— Смерть плантаторам! — вопил Хьюз. — Смерть англичанам! Смерть каждому белому лицу на Ямайке!