Флетчер и мятежники

2

«…посему, будьте вы прокляты, но я не заплачу ни пенни, и до скончания дней буду оспаривать ваши притязания в судах, отрицая всякую толику небрежения с моей стороны и настаивая лишь на том, что, не спрячь ваш сын монеты в отвратительных полостях своего тела с целью подкупа и не будь я предан лживыми слугами, он и по сей день оставался бы в безопасности под замком в моем доме».

(Из письма от 24 июля 1795 года, от доктора Эфраима Крика, дом для умалишенных Крика, Стаффордшир).

*

Кабриолет сверкал на Далидж-сквер. Лакированный кузов покачивался на высоких рессорах над ярко-желтыми колесами, в упряжи стояла пара изысканных серых лошадей, сзади на аккуратных ступеньках — два лакея в красно-золотой ливрее, вооруженные длинными белыми посохами для защиты от простонародья, а кучер сидел на облучке. Все терпеливо ждали, когда из дома номер десять — лучшего дома на площади — выйдет их хозяйка.

Когда леди была совершенно готова, дворецкий распахнул двери, и она вышла в сопровождении своей компаньонки — двух прекраснейших дам Лондона. Та, что привлекала больше внимания, была сладострастно-прекрасна; водопад тяжелых черных локонов ниспадал из-под шляпки с загнутыми полями, увенчанной страусиным пером и перехваченной широкой розовой лентой. Ее объемное платье из розового полосатого шелка было туго затянуто под грудью и отделано у шеи пышным воротником из батиста. Поскольку день был холодный, плечи ее укрывала пелерина из лебяжьего пуха. Это была леди Сара Койнвуд, задававшая стиль, которому следовал весь Лондон. Она начинала тщательно спланированный день, полный изысканных удовольствий.

Это был один из многих таких дней, посвященных изгнанию тягостных воспоминаний о ненавистном Джейкобе Флетчере, незаконнорожденном сыне ее покойного мужа сэра Генри и истинном наследнике состояний Койнвудов — состояний столь огромных, что даже она не могла тратить деньги быстрее, чем они поступали от вложений ее покойного мужа, его поместий и огромных гончарных мануфактур в Стаффордшире. Чтобы защитить это богатство, она позаботилась, чтобы Флетчера силой завербовали во флот, где ее обожаемый сын Александр (лейтенант морской службы) должен был убить его, но сам был убит Флетчером. Несколько заказных убийств так и не решили проблему, хотя в Олд-Бейли ее оправдали по всем пунктам, поскольку она подкупила свидетелей и была вынуждена пожертвовать вторым сыном, Виктором, взвалив на него всю вину. Она пожала плечами при этой мысли: по крайней мере, он не сплясал ньюгейтскую джигу. Вместо этого его упрятали в сумасшедший дом, где он до сих пор изрыгал проклятия в ее адрес.

Ее компаньонка (в кисейном платье в цветочек и лебяжьем пуху) была Кларисса, в девичестве Мортон. Будучи шестнадцатилетней актрисой, она обладала достаточным благоразумием, чтобы убедить весь мир, включая герцога Бэннокширского (прекрасного человека, не считая рябого лица, брюха и косоглазия), что она в него влюбилась. Его светлость был так очарован ее голубоглазой, златовласой прелестью, что женился на ней. Она благопристойно подарила ему сына (почти наверняка его собственного), после чего семидесятиоднолетний герцог, изнуренный супружескими утехами, не замедлил поступить благопристойно и умер от удара, оставив герцогиню полновластной хозяйкой его денег.

Весело болтая, две знатные дамы проследовали в экипаж. Их укутали подушками и пледами, а верх откинули назад, ибо стратегической целью было выставить двух красавиц напоказ.

Когда все приготовления были завершены, лакеи ухватились за поручни, кучер взял вожжи, а четвертый слуга в экзотическом восточном кафтане и шелковом тюрбане занял место рядом с кучером. Это был высокий, стройный юноша лет восемнадцати, африканец с Золотого Берега: поразительно красивый, с прекраснейшими глазами и молочно-белыми, идеальными зубами. Его звали Расселас, в честь эфиопского принца из пьесы лексикографа Джонсона, которую леди Сара однажды видела и нашла смертельно скучной. Но имя она запомнила.

— Где ты его достала, моя дорогая? — спросила леди Кларисса, когда экипаж тронулся.

— По объявлению в «Морнинг Пост», — ответила леди Сара. — Я купила его у одного купца из Западной Африки, который воспитал его для службы.

— Ты его купила? — удивилась леди Кларисса. — Разве владение рабами на английской земле не противозаконно?

Леди Сара пожала плечами. Подобные вопросы ее ни в малейшей степени не интересовали.

— Я его купила, и теперь он мой, — сказала она, кивнув даме и господину в проезжавшей мимо карете.

Они с леди Клариссой обменялись довольными улыбками, увидев уязвленное выражение на лице той дамы, застигнутой в мехах прошлого сезона, в то время как Сара Койнвуд и герцогиня были в лебяжьем пуху.

— Он очень красив, — сказала леди Кларисса, глядя на Расселаса.

— Несомненно, — согласилась леди Сара.

— И он… доставляет удовольствие?

— Пока не могу сказать, моя дорогая. Я купила его только вчера.

— Но ты ведь мне расскажешь, не так ли? Как только будешь лучше осведомлена?

— Я расскажу тебе все, дорогая Кларисса, — ответила леди Сара. — Разве я не всегда так делаю?

И они рассмеялись, пока их великолепный экипаж выезжал с Далидж-сквер и поворачивал направо, на Гросвенор-стрит, направляясь к Нью-Бонд-стрит.

(Нищий в длинном грязном пальто с застывшим взглядом проводил их. Его руки были изувечены: на левой не было кончика среднего пальца, а на правой средний палец отсутствовал целиком. Он пошаркал прочь в том же направлении, что и карета, потряхивая своей чашкой для подаяний).

Первым актом безупречного дня стало то, что доставляет дамам больше удовольствия, чем поцелуй истинной любви: хождение по лавкам. Сперва они посетили парфюмеров «Дэвид Ригг и сыновья» на Бонд-стрит. Затем — «Спиратилс» на Пэлл-Мэлл за шляпками из ливорнской соломки. Далее — «Пикокс» на Титчфилд-стрит за туфельками из козловой кожи, а после — «Ларудилс» на Куин-стрит (корсетных дел мастера ее величества). Там они ровным счетом ничего не купили, но получили огромное удовольствие.

Во всех этих заведениях им прислуживали с превеликим усердием, на какое только был способен владелец, и ни в одном из них даже не упоминался пошлый денежный вопрос, ибо кредитоспособность леди Сары была непреложной, и ее управляющий оплачивал счета в положенный срок.

Так они и двигались зигзагами в пределах сказочного ромба, очерченного Ганновер-сквер на севере, Сент-Джеймс-сквер на юге, Беркли-сквер на западе и Голден-сквер на востоке. Эти короткие расстояния легко можно было бы преодолеть и пешком, но экипаж выставлял своих пассажирок напоказ всему модному Лондону, который в великом множестве махал им и улыбался с обеих сторон.

(Но никто не замечал нищего с изувеченными пальцами, который время от времени появлялся то у одного, то у другого места их назначения, словно предугадывая их передвижения).

Спустя несколько счастливых часов леди Сара и леди Кларисса наслаждались вторым актом в Сент-Джеймсском парке, где они принимали парад Десятого легкодрагунского полка, великолепного в своих шлемах-«тарлтонах», расшитых серебром мундирах и белых бриджах невообразимой тесноты. Каждый, вооруженный палашом и карабином, сидел верхом на гнедом боевом коне, достойном короля, и знал, что он — самый щеголеватый солдат в Англии.

Строго говоря, по воинскому этикету, парад Десятого полка принимал его королевское высочество, толстый и красивый Георг, принц Уэльский, — в своем мундире, на своем коне, на возвышении, в окружении конных дружков. Он был бывшим любовником леди Сары и не мог удержаться от вздохов в ее сторону, хотя и делал это искоса, в тщетной надежде, что никто не заметит.

Но в действительности парад принимали дамы, чьи экипажи выстроились вдоль пути следования принца, — хотя и не все дамы, ибо красота леди измерялась числом молодых офицеров, которые, проезжая мимо, галантно салютовали ей сверкающими клинками, а их солдаты за их спинами держали равнение направо. Не каждая леди могла выдержать такое испытание, ведь что, если никто не отдаст честь? Поэтому большинство экипажей держалось чуть поодаль, чтобы избежать проверки.

Разумеется, кабриолет леди Сары стоял впереди и в центре, в полной уверенности, что ни один мужчина в британской армии не устоит перед леди Сарой или леди Клариссой поодиночке, не говоря уже о них обеих вместе. Его королевское высочество тоже не устоял: он обнажил клинок и отсалютовал, уводя свой полк с поля по окончании маневров. В ответ он был милостиво удостоен легкого взмаха двух изящных рук.

(Нищий добрался до Сент-Джеймсского парка как раз в тот момент, когда Десятый полк двинулся в казармы. Он устал и хотел пить, побывав в нескольких местах. Он подоспел как раз вовремя, чтобы увидеть удалявшийся кабриолет леди Сары, направлявшийся к Далидж-сквер. Он злобно выругался, и слюна потекла по его небритому подбородку).

Позже, в завершение безупречного дня, леди Сара и леди Кларисса вошли в свою ложу в Королевском театре на Друри-Лейн. В программе было три представления: пьеса «Добродетель торжествует», затем новый балет «Успехи Терпсихоры» и, наконец, пантомима «Жена подмастерья, или Посрамленное проклятие рогоносца» (с совершенно новыми декорациями, механизмами, музыкой, костюмами и убранством). Все билеты были проданы, и четыре тысячи человек теснились в партере и на пяти ярусах галерки. Сотни свечей пылали в десятках люстр, и гул ожидавшей толпы походил на храп чудовищного дракона.

Две красавицы выбрали подходящий момент. Антракт между пьесой и балетом был общепризнанным временем для эффектного появления, а ложа леди Сары была словно создана для этого. Расположенная сразу справа от сцены, во втором ярусе, она выходила прямо на зрительный зал, откуда было плохо видно представление. Но это не имело значения. Значение имело то, что зрителям было прекрасно видно ложу. И потому, когда леди Сара вошла, и драгоценные камни сверкнули в ее блестящих волосах и на безупречной груди, по залу пронесся вздох восхищения: зрители приподнялись, толкая соседей и указывая на Прекрасную Койнвуд и ее прелестную спутницу. Жидкие хлопки переросли в рев, а чернь на дешевых местах под потолком застучала каблуками по полу и оглушительно взревела в знак одобрения, пока обе леди улыбались, махали руками и садились, расправляя платья и делая вид, что не замечают поднявшейся суматохи. Расселас стоял за их спинами, скрестив руки и задрав нос.

Тут в дверь ложи постучали. Расселас открыл, и вошел необычайно красивый мужчина. Он был очень молод, но держался с уверенностью зрелого человека, а его одежда была триумфом портновского искусства.

— Ах! — сказала леди Кларисса. — Дорогая леди Сара, позвольте представить вам мистера Джорджа Браммелла, недавно произведенного в корнеты Десятого полка.

— Ваша светлость, миледи, — произнес Браммелл. — Увидев вас сегодня в парке, я не смог отказать себе в удовольствии познакомиться с вами поближе и потому послал своего человека с письмом…

— На которое я ответила, и вот вы здесь! — закончила леди Кларисса.

— Здесь, с самой Венерой, только их две! — сказал Браммелл, переводя взгляд с одной дамы на другую и улыбаясь с полным самообладанием.

Леди Сару весьма позабавила такая уверенность в мальчишке. Но мальчишка был так хорош собой.

— Вы опоздали, сэр! — сказала она.

Браммелл махнул рукой в сторону своего замысловатого шейного платка.

— Две дюжины неудачных попыток завязать его как следует, — сказал он. — Но упорство вознаграждается.

— Мистер Браммелл возвел элегантность в ранг науки, — сказала леди Кларисса леди Саре, — как вы, должно быть, заметили.

К удивлению, Браммелл нахмурился, услышав этот комплимент.

— Признак истинной элегантности, — произнес он с совершенной серьезностью, — в том, что ее не замечают.

Леди Сара рассмеялась восхитительной трелью.

— Ах, милый мальчик! — воскликнула она. — Так ты бы предпочел остаться незамеченным? Избави тебя бог от самого себя!

Она снова рассмеялась, и, заметив это, партер и три или четыре яруса галерки рассмеялись вместе с ней. Браммелл покраснел и прикусил губу. В конце концов, он был очень молод. Тогда леди Сара улыбнулась ему и положила свою руку на его. Она заглянула мистеру Браммеллу в глаза и послала ему определенный сигнал. Его длинные ресницы взмахнули, и он посмотрел ей прямо в ответ. Он накрыл ее руку своей.

Но тут ее одолели сомнения относительно последнего акта безупречного дня. Она посмотрела на Расселаса, потом на мистера Браммелла. Оба были весьма в ее вкусе. Но, поразмыслив о том, что она слышала о мужчинах расы Расселаса, она приняла решение. Это решение заставит мистера Джорджа («Красавчика») Браммелла быть ей чрезвычайно благодарным.

(Снаружи, у театра, нищий стоял среди грязи, экипажей и проституток Друри-Лейн. Вскоре ему это наскучило, и он направился к Далидж-сквер. Он злобно бормотал что-то себе под нос на ходу и нащупывал в кармане хирургический нож).