Флетчер и мятежники

40

А теперь слушайте внимательно, ребята, ибо ваш дядюшка Джейкоб собирается вскрыть кожух, скрывающий Государственную Машину, чтобы вы могли заглянуть в ее механизмы.

В 1724 году лорд Эммануил Скроуп-Хау женился на Мэри Софии, дочери баронессы Кильмансегге, которая была любовницей короля Георга I, что делало Мэри Софию незаконнорожденной дочерью короля. У лорда Эммануила и Мэри Софии были дети, вторым из которых был Ричард (Черный Дик) Хау, который, следовательно, приходился кровным племянником королю Георгу II, двоюродным братом королю Георгу III, а лучшей родни для моряка и не придумаешь.

И немудрено, что, поступив мальчишкой в дядюшкин флот короля Георга и отслужив шесть лет в учениках, юный Ричард Хау в один и тот же 1745 год, когда ему было всего девятнадцать, был произведен сперва в лейтенанты, затем в коммандеры, а следом и в капитаны — даже Нельсону не снился такой взлет. Все это весьма интересно и весьма важно для моей истории, ибо тот самый Черный Дик, которому теперь было шестьдесят девять лет и который обладал всей властью, сопутствующей огромному старшинству и королевской крови, и был председателем моего военно-полевого суда, созванного на борту «Куин Шарлотт» на Спитхедском рейде в декабре 1795 года.

Проще говоря, я хочу сказать, что Черный Дик был человеком, который во флотских кругах мог творить все, что ему заблагорассудится, не отчитываясь ровным счетом ни перед кем, и хоть по воде, черт побери, ходить, если б ему вздумалось.

Итак, меня доставили к борту «Куин Шарлотт» после обеда, когда трибунал расположился с удобством и был во всех отношениях готов к действию. Я был одет с ног до головы в одежонку со шкиперского склада «Диомеда» и выглядел как простой матрос. Но ничего другого у меня не было, и пришлось довольствоваться этим.

Трибунал заседал в великолепной адмиральской каюте на корме, и меня ввели и поставили перед ними. Позади меня для охраны стояли морские пехотинцы, сбоку — стол и писарь для ведения протокола, а передо мной во всей парадной форме восседал суд. Справа налево сидели: капитан «Куин Шарлотт» сэр Эндрю Снейп Дуглас, капитан «Сандромеда» сэр Гарри Боллингтон, сам Черный Дик, затем капитан «Даноссофоса» Уильям Бедфорд и, наконец, капитан «Принса» Чарльз Пауэлл Гамильтон.

Каждый из них был известным светилом из клики Хау, на которого можно было положиться: он пойдет за Черным Диком куда угодно — хоть в пекло вражеского огня, хоть подписывать заранее состряпанный приговор.

И вот — к делу. Писарь спросил меня, являюсь ли я Джейкобом Флетчером из Полмута в Девоне, и я ответил, что да. Писарь объяснил мне процедуру и указал, что капитан Снейп-Дуглас назначен моим защитником. (Это был удар. Я надеялся на Гарри Боллингтона, под началом которого служил на «Фиандре» и которому спас жизнь в абордажной схватке).

Затем писарь зачитал подробности убийства мною боцмана Диксона с вербовочного тендера «Буллфрог» в девяносто третьем году. У них были свидетели и показания под присягой, и любой дурак понял бы, что дело доказано без всяких сомнений. Тот факт, что Диксон был злобным скотом, заслужившим свою участь, не имел ни малейшего веса. Затем, для пущей убедительности, суд к своему полному удовлетворению доказал, что я нарушил данное мною джентльменское слово, чтобы бежать из-под стражи, и так далее до самой Ямайки.

На этом этапе дела вашего дядюшки Джейкоба выглядели мрачно. Все члены трибунала смотрели на меня с каменными лицами. Даже Гарри Боллингтон, неблагодарный ублюдок. Тут Черный Дик хлопнул ладонью по столу, требуя тишины, и завел речь.

— Флетчер, — говорит он, — мы выслушали доказательства против вас, доказательства ясные и не допускающие сомнений. — Он пристально посмотрел на меня, и я увидел в его глазах смерть. Что для него значила жизнь еще одного бедолаги после полувека крови и резни? — Но, — продолжает Хау, — вы, несомненно, спасли свою страну от великой угрозы враждебного вмешательства Америки в нашу войну с французами. — Ей-богу, это звучало уже лучше, а дальше стало еще лучше. — Более того, Флетчер, — говорит Хау, — мне известно о вашей роли в том, что французы были принуждены к бою в июне прошлого года. — Он откинулся на спинку стула и посмотрел на остальных членов трибунала. — Любое из этих деяний, будь оно совершено офицером морской службы, неминуемо привело бы к его повышению и даже пожалованию дворянства! Вы согласны, джентльмены?

— Так точно! — сказали они, и будь они прокляты, если это неправда. Но ни один из этих паршивцев не улыбнулся и не одарил меня дружелюбным взглядом, особенно сам Черный Дик.

— Однако, мистер Джейкоб Флетчер, — говорит Хау, — вы не состоите на морской службе. Вы состоите исключительно на своей собственной службе, и дело в том, сэр, что мне не нравитесь ни вы, ни ваши методы, ни то подлое оружие, которое вы продемонстрировали как действенное средство, с помощью коего нация, не обладающая флотом, может атаковать флот более могущественной державы.

Так вот оно что. Сэмми Боун был прав все эти месяцы назад. Неважно, сколько раз я спасу Англию, они не простят мне того, что я сделал это с помощью подводных мин.

— Доктор Миллисент уверяет нас, — говорит Хау, постукивая пальцем по документу, который, как я понял, был написан Миллисентом, — что если бы среди команды вашего аппарата не вспыхнула борьба, то он бы сработал так, как задумал его создатель, и тем самым переписал бы все правила войны. — Он помолчал и осмелился озвучить кошмар, который я заставил его увидеть во сне. — Что, если французы воспользуются вашим примером? — говорит он. — Что, если даже сейчас под этим кораблем рыщет рой подводных аппаратов? Это как раз та самая немужская, нехристианская, трусливая уловка, от которой французы придут в восторг!

Головы за столом снова мудро закивали.

— Флетчер, — говорит Хау, — вы навязали вниманию Англии устройство, которое ей не нужно и в котором она не нуждается, и от которого могут выиграть лишь ее враги… и все же… вы в одиночку спасли своего короля и свою страну от катастрофы, и более того, я со всех сторон слышу, что вы исключительно хороший моряк, мастер канонирского дела, умеете вести за собой людей и сущий Геркулес в рукопашной схватке! — Он впился в меня взглядом. — Нет, сэр! — говорит Хау. — Не ухмыляйтесь! Я излагаю факты и не считаю их комплиментом. Правда в том, мистер Джейкоб Флетчер, что, как и мой брат, сэр Брайан, я, черт побери, не знаю, что с вами делать, и можете благодарить тот день, когда родились на свет, за то, что сэр Гарри Боллингтон помнит оказанную ему услугу и потому имеет к вам некое предложение! — Хау бросил грозный взгляд на Гарри Боллингтона. — Скажите ему! — приказал он.

Боллингтон посмотрел на меня и заговорил.

— Флетчер, — говорит он, — после битвы у Пассаж-д’Арон, где вы спасли меня от французского штыка, я предлагал содействовать вашему продвижению по морской службе…

— Как и я, после Славного Первого июня! — прорычал Хау.

— Совершенно верно, милорд, — говорит Боллингтон. — И вот теперь, Флетчер, мы пришли к этому. — Я затаил дыхание. Сейчас прозвучит приговор. — Его светлость и я, и члены этого трибунала сознаем свой долг перед вами, от которого честь не позволяет уклониться. Этот долг превосходит другие соображения, и мы долго искали способ его исполнить.

— Кончайте, Боллингтон! — говорит Хау. — К делу!

— Есть, милорд, — говорит Боллингтон. — Суть в следующем: все обвинения против вас будут сняты.

Безграничная радость хлынула в меня. Я избежал петли и был свободен! Что бы они ни сделали со мной после этого, рано или поздно я окажусь на берегу и смогу следовать своим природным склонностям. Будет трудно построить новое дело, но ведь именно строительство мне и нравится, как я всегда говорил.

— При условии, — продолжал Боллингтон, — что вы поступите на морскую службу в чине мичмана, на корабль по нашему выбору, под командование капитана по нашему выбору, и торжественно пообещаете навсегда оставить ваши неподобающие связи в торговле.

Проклятье! Это был удар, но я пообещаю все, что они предложат, лишь бы избежать виселицы. А из флота всегда можно будет уйти через год или около того. Это все равно был хороший выход.

— Даю вам мое торжественное слово, сэр Гарри! — серьезно говорю я.

— Даже близко не годится, увертливый вы мерзавец! — выпалил Хау и ткнул в меня пальцем. — Я знаю цену вашим обещаниям, сэр! — он поторапливал Боллингтона взмахом руки. — Давайте, сэр Гарри! — говорит он.

— Именно так, милорд, — говорит Боллингтон и впивается в меня взглядом.

— Таково наше решение, Флетчер, — говорит он. — Убить двух зайцев одним выстрелом. Мы обеспечим, чтобы ваши несомненные дарования были поставлены на службу вашей стране, и исполним наш долг перед вами, произведя вас в лейтенанты по прошествии приличного срока: скажем, через шесть месяцев после того, как вы прибудете на свой корабль.

— Все вопросы выслуги, свидетельства о квалификации и тому подобное будут для вас улажены, — перебивает его Хау, — и вы будете держать экзамен на лейтенанта, который вы сдадите.

— Совершенно верно, милорд, — говорит Боллингтон. — И тогда, Флетчер, вы посвятите свою жизнь Службе, исключив все прочие интересы. — Он сделал паузу, чтобы дать мне это осознать, и добавил решающий довод: — Вы признаны невиновным в убийстве боцмана Диксона, однако обвинение в мятежном нападении на лейтенанта Ллойда, совершенном вами при побеге из-под его стражи в Портсмуте в прошлом году, еще не предъявлено.

Холодный ужас охватил меня, когда я осознал, какую ловушку они приготовили, эти джентльмены, свысока смотревшие на меня за мои подводные дела. Я оглушил Ллойда, когда он конвоировал меня в тюрьму. Я-то думал, этот незначительный случай давно забыт.

— Как вы знаете, Флетчер, — говорит Боллингтон, — наказание за мятеж и нападение на офицера — смерть.

— Вот поэтому нам и не нужно ваше слово! — сказал Хау, улыбнувшись единственный раз за все заседание.

— Могу я продолжить, милорд? — спрашивает Боллингтон.

— Продолжайте! — говорит Хау.

— За вашей карьерой будут следить, Флетчер, — говорит Боллингтон. — И если вы уклонитесь, или попытаетесь схитрить, или, хуже того, станете снова якшаться с торговлей, то вновь окажетесь перед этим судом…

— И тогда, клянусь Богом, мы вас повесим! — говорит Хау, ударив кулаком по столу. — Повесим как проклятого неблагодарного щенка, который отверг дар королевского патента, за который тысячи людей получше вас отдали бы руку или ногу!

— Несомненно, повесим! — говорит Боллингтон.

— И знайте, сэр, — говорит Хау, — что на этом моя щедрость иссякнет. Вы покидаете меня свободным человеком, почти что произведенным в офицеры. Но после этого не ждите от меня ничего. Вы должны пробиваться сами. Ни я, ни кто-либо из присутствующих не станет вам покровительствовать или продвигать вас.

— Совершенно верно, — говорит Боллингтон.

— Ну, сэр, — говорит Хау, — отвечайте! Вы принимаете это предложение или выбираете виселицу?

Я был так ошеломлен, что едва мог думать, не то что говорить, так что Хау ответил за меня.

— Молчание мы принимаем за благодарное согласие, мистер Флетчер, — говорит он. — Я предлагаю вам свою руку, сэр, в знак последней благодарности.

Он протянул руку, и я ее пожал. Остальные сделали то же самое, но без малейшей теплоты.

— А теперь можете идти, — говорит Хау. — Но мой секретарь проводит вас, чтобы уладить некоторые последние детали.

Вот и все. Я, оцепенев от ужаса, пошатываясь, вышел. Писарь последовал за мной. Мы вошли в дневную каюту Хау, где были разложены другие бумаги. «Последние детали» Хау состояли в предоставлении одежды, припасов и некоторой суммы денег на мои неотложные нужды, а также ряда документов (уже с печатями, штемпелями и ожидавших лишь моей подписи), которыми я окончательно отказывался от всех притязаний на наследство Койнвудов, а также на мои деньги, владения и любое другое имущество на Ямайке и в Бостоне.

— Это обязательно? — спросил я.

— О да, — сказал писарь. — Его светлость желает, чтобы вы знали: от этого зависит все решение по вашему делу. Вы должны полностью отказаться от всех денежных интересов и коммерческих связей.

И вот так, ребята, славные мои ребята, флот превратил вашего дядюшку Джейкоба в морского офицера, и так эти черти навсегда лишили его единственного истинного призвания.