Флетчер и мятежники

19

Едва солдаты в красных мундирах надели ранцы, загремели барабаны, развернулись знамена, и с 62-м полком во главе пехота выступила в короткий поход на Олд-Таун. Небольшой отряд флейтистов заиграл «Том, Том, сын дударя», и солдаты запели в такт. Впереди них ехали 20-й и 18-й полки с Сэнфордом, Галлимором и мной, а замыкала шествие конница добровольцев-плантаторов.

Как только мы выступили, мароны как один человек поднялись на ноги, и вверху можно было видеть маленькие фигурки, указывающие пальцами и перекликающиеся друг с другом. А затем случилось странное. Они все исчезли. В одну секунду их было видно, а в другую они словно в землю провалились.

Том, Том, сын волынщика,

Свинью украл и наутек!

Свинью съели, Тома побили,

И он с воем помчался по улице!

Рам-там-там,

Рам-там-там,

Раматам-рараматам,

Рам-там-там!

Сквозь пепелище Нью-Тауна мы прошествовали с большой помпой, и передний ряд 20-го полка въехал в ущелье, ведущее в Олд-Таун. Оно было длиной около полумили, с тропой шириной ярдов в двадцать на дне и крутыми склонами, уходившими все выше и выше по обе стороны. Склоны были густо покрыты валунами, низкорослыми корявыми кустами и высокой травой.

Дозорные 20-го полка ударили коней пятками и направили их вверх по склонам с обеих сторон. Скрежеща копытами, животные с трудом вскарабкались наверх и рассыпались веером в поисках засады.

Рам-там-там,

Рам-там-там!

20-й полк целиком вошел в ущелье, за ним последовал 18-й. Сэнфорд, я и другие офицеры были с ними. Ни одного марона не было видно. Нигде, а я, уж поверьте, смотрел во все глаза.

Я оглянулся на колонну и увидел, как за нами входит 62-й полк, солдаты все еще пели. Затем вошла пехота милиции и добровольцы-плантаторы, и вся наша тысяча человек растянулась по дну ущелья — растянулась и заполнила его. Мушкеты на плечах, карабины на перевязях, сабли в ножнах, и почти все были в веселом настроении.

То, что случилось потом, произошло с ошеломляющей быстротой. Раздался рев раковин-горнов, и со всех сторон, сотнями, поднялись мароны, не более чем в дюжине ярдов от тропы. Как им удалось подобраться так близко незамеченными — это сродни чуду, но, ей-богу, они это сделали. Около двадцати из них, по десять с каждой стороны, сгрудились вокруг Сэнфорда и его штаба. Без единого слова они бросились вперед, пока стволы их мушкетов не оказались всего в нескольких футах от нас, и дали залп. Подозреваю, я обязан жизнью тому факту, что был единственным в этой группе не в красном мундире и шляпе с плюмажем, ибо почти всех, кто был так одет, смело из седел в облаке белого порохового дыма.

Б-б-бах! — взревели двадцать мушкетов, и в один-единственный, хорошо спланированный миг колонна лишилась своих старших офицеров. Сэнфорд рухнул с пулей в боку, а половина его челюсти повисла кровавым лоскутом. Черный Том заржал от ужаса и взвился на дыбы, когда горячие порошинки обожгли его кожу, а вспышки выстрелов ослепили глаза. Он лягался и кусался во все стороны, сбив с ног двух или трех маронов, как раз когда те пытались перезарядить ружья. Один получил его тяжелое копыто прямо в лицо и наверняка был покойник.

Я изо всех сил старался удержаться в седле и видел поразительную дисциплину маронской атаки — этих людей, которых мы считали неспособными противостоять построенным войскам. Они давали залпы по всей длине колонны, так что каждая мушкетная пуля должна была поразить хотя бы одного человека. Они были построены в отряды по двадцать-тридцать человек, расположенные через равные промежутки вдоль ущелья. Сначала отряд, ближайший к голове колонны, подбегал и стрелял, как можно ближе к нашим людям, затем подбегал и стрелял следующий, потом еще один, и еще, словно военный корабль, дающий беглый бортовой залп. Таким образом они поддерживали непрерывный огонь и не мешали друг другу.

И все это время их лучшие стрелки метались вдоль колонны, действуя по обстановке, чтобы выцеливать любого оставшегося офицера или сержанта, который выглядел так, будто собирается сплотить своих людей. Эти люди были просто бесстрашны. Они не обращали внимания ни на свой собственный огонь, ни на ответный, а их метод был прост до гениальности. Марон намечал себе цель: какого-нибудь бедолагу-лейтенанта или сержанта, орущего на своих людей, чтобы те стояли твердо и давали отпор, подбегал так близко, как только мог, и… Бах! Жертва становилась покойником.

Эффект был сокрушительным. Лишившись офицеров, сбитые в кучу, как крысы в яме, видя, как падают товарищи по обе стороны, солдаты 62-го полка и милиции дрогнули, попятились и принялись беспорядочно палить по целям, которые едва могли разглядеть. Кавалерия показала себя не лучше. Они обнажили сабли и попытались атаковать крутые склоны ущелья, но тщетно. Склон был слишком велик, а проворные мароны двигались быстрее драгун. К тому же лошадь — прекрасная мишень, особенно когда она шатается, скользит и спотыкается, так что предсмертное ржание коней заглушало крики людей, и обезумевшие животные, дико лягаясь, падали на своих всадников и скатывались в хаотичные ряды на тропе, усугубляя сумятицу.

Грубой силой мне удалось отчасти совладать с Черным Томом, и я повернул его вперед, к дальнему концу ущелья и спасению, но едва я собрался пришпорить его, как сзади хлынул поток людей. Солдаты в красных мундирах сломали строй и в панике бежали, обтекая меня со всех сторон. Некоторые даже бросали мушкеты и сбрасывали ранцы, чтобы бежать было легче. Том снова принялся дико лягаться, когда тела стали теснить его и проталкиваться мимо. Один солдат попытался ткнуть его черную шкуру штыком, но тут же рухнул с проломленной копытом грудью.

Тут рядом со мной оказался Джервис Галлимор с саблей в руке; он боролся со своей лошадью и что-то мне кричал. В оглушительном реве, грохоте выстрелов и воплях я едва расслышал, что он говорит, но он указал саблей на склон ущелья и проревел:

— За мной, или будь ты проклят, треклятый лавочник!

Они промахнулись по нему, когда убили Сэнфорда, и теперь он атаковал склон, вытянув саблю на манер фехтовальщика. И тут я увидел, на кого он нацелился.

Запрокинув голову и держа в одной руке большую черную книгу, стоял этот адский мерзавец Вернон Хьюз. Его длинная, костлявая фигура торчала, как девятидюймовый гвоздь в столешнице. Белые волосы разметались по лицу, и он явно пребывал на вершине экстаза. Он размахивал руками и что-то беззвучно выкрикивал в небо — полагаю, этот ублюдок молился.

Без сомнения, он думал, что в этот самый день началась долгожданная им резня белых. Галлимор вознамерился его убить, и в тот миг это показалось мне превосходной затеей, так что я пнул Черного Тома и приготовился следовать за Галлимором. Но у Тома были другие планы, он не сдвинулся с места, а выхватить саблю верхом было почти пределом моих возможностей, так что мы закружились на месте, сбивая с ног перепуганных солдат направо и налево, пока Том вращал глазами, а я дергал свой изогнутый клинок.

Сделав еще один круг, я увидел, как рука Галлимора поднялась, согнулась в локте, а затем сверкающая сабля обрушилась вниз. Но рядом грохнули маронские мушкеты, и конь Галлимора рухнул под ним. На мгновение я потерял его из виду, когда Том снова закружился, и тут моя сабля наконец выскочила из ножен, а Том решил, что мы все-таки полезем на склон ущелья. Два-три шага его длинных ног — и мы оказались в центре последней схватки Галлимора. Мароны стащили его с павшей лошади и рубили абордажными саблями. Он уже был обречен.

Сабли не было, обе руки отрублены по локоть — он поднял их, защищаясь, — и из обрубков фонтаном била кровь. Он ревел и выл, когда клинок, взметнувшийся в мускулистой смуглой руке, рассек его лицо от брови до подбородка, и рев оборвался, когда другой удар покончил с ним. Вернон Хьюз кинулся на помощь маронам и тыкал в Галлимора его же собственной саблей, без особого успеха, но с каждым ударом торжествующе визжал.

Один из маронов, застигнутый врасплох, отлетел в сторону от удара тяжелой груди Тома, а я нанес кому-то увесистый удар саблей. Думаю, это был марон, но не уверен, а может, и конь Галлимора. На земле или на твердой палубе под ногами я сильный и опасный фехтовальщик, но рубить человека с коня — чертовски трудное искусство.

Тут Вернон Хьюз заметил меня, и я уверен, этот мерзавец меня узнал, потому что он завопил что-то про Вельзевула и «наживу на торговле смертью» и нанес мне страшный удар саблей Галлимора, но промахнулся еще хуже, чем я только что. Он споткнулся и развернулся, едва не промахнувшись мимо меня и Тома, задев лишь самым кончиком клинка шею коня, что привело того в еще большую ярость. Но и моя кровь взыграла, и я рубанул по Хьюзу, пока Том фыркал, взбрыкивал и пытался оторвать от земли все четыре ноги разом. Но Хьюз снова пошел в атаку и снова промахнулся, все это время глядя на меня своими круглыми, безумными глазами.

И вот мы, два неуклюжих болвана, принялись рубиться и кромсать друг друга, и еще неизвестно, кто из нас был хуже. Но наконец мне удался хороший удар. По-настоящему сокрушительный удар, в который я вложил весь свой вес, и он пришелся точно, жирно и сочно, ему в шею. Клинок рассек ключицу и ушел глубоко в грудь. Он рухнул, этот грязный, визжащий, безумный ублюдок, мертвый еще до того, как коснулся земли! Лучшее, что могло с ним случиться, если хотите знать, с этим даже Иисус бы согласился, и чертовски жаль, что этого не сделали много лет назад.

Но это было все, что мы с Томом увидели из битвы в ущелье, потому что Том решил, что с нас хватит, опустил голову и рванул на свободу. По счастливой случайности, он мчался в ту сторону, куда мне и было нужно, и вот мы прорвались сквозь остатки 62-го пехотного полка и милиции: мертвых и умирающих, храбрецов и трусов, тех, кто бежал в панике, и тех, кто плевал на руки и поворачивался, чтобы драться.

Благодаря размерам и силе Тома мы благополучно выбрались из ущелья во главе толпы всадников и нескольких солдат, которые держались, уцепившись за стремена тех, кто им это позволял, хотя были и такие всадники, что пускали в ход сабли и отрубали руки этим бедолагам, в своей панике решив, что ничто не должно замедлять их бегство. Выбравшись из ущелья, мы оказались в Олд-Тауне — таком же выжженном пепелище, как и Нью-Таун, — и не обнаружили ни лорда Балкарреса, ни 83-го полка.

Поскольку мароны не преследовали нас за пределами ущелья, на другой стороне того, что осталось от Олд-Тауна, произошло некое подобие восстановления порядка, и немногие офицеры, спасшиеся от маронов, собрали своих людей. Один капитан 62-го полка особенно отличился и заставил тех из своих людей, кто уцелел (примерно половину, насколько я мог судить), построиться в ряды и стоять с похвальной стойкостью, подавая пример остальным.

Но это продолжалось недолго. Вся колонна была потрясена случившимся, и по меньшей мере треть была убита или ранена. Мало кто сегодня слышал о битве при Трелони-Тауне, но это, должно быть, одна из самых знатных трепок, которые британские войска когда-либо получали от так называемых дикарей.

И это был еще не конец. Несмотря на пример 62-го полка и робкие попытки остальных построиться, началось общее и неудержимое движение к дороге, ведущей в Вогансфилд, по которой непременно должен был идти лорд Балкаррес с 83-м полком. До Вогансфилда было всего две мили, но день клонился к вечеру, и скоро должно было стемнеть, а те, кто знал маронов, рассказали тем, кто не знал, что с заходом солнца начнутся внезапные нападения и перерезанные глотки.

Немногие оставшиеся офицеры не могли удержать людей, и началось едва контролируемое бегство по дороге, когда остатки колонны Сэнфорда улепетывали, поджав хвосты. Пару раз мне приходила в голову мысль принять командование. Я бы смог это сделать, потому что у меня есть все необходимые для этого качества в моих руках и силе. Мне не нужны ни золотое шитье, ни горжет.

Но зачем мне это делать? Зачем мне сражаться с маронами? Лучшее, что теперь ждало меня на Ямайке, — это верный суд за убийство и возможность (всего лишь возможность, заметьте), что я смогу оправдаться. Нет, я направлялся по дороге в Вогансфилд и в гавань Монтего-Бей.

Последнее, что я видел в Трелони-Тауне, — ни единого марона в поле зрения. Они снова исчезли, и я было задумался, куда они подевались. Но размышлял я недолго. Дорога в Вогансфилд шла через густые леса, и в тот самый миг, как нас поглотили деревья и подлесок, эти демоны снова повисли у нас на хвосте. Вероятно, они устроили засады на дороге задолго до нападения в ущелье и теперь поджидали нас, чтобы стрелять набегами.

Сначала их, должно быть, было немного — лишь редкие выстрелы, но каждый раз попадавшие в цель: то один убит, то другой вопит с раздробленной конечностью. Но вскоре стрельба усилилась — подозреваю, к ним подтянулись люди из Трелони-Тауна. Единственное, что удерживало колонну от панического бегства, был страх остаться впереди в одиночку, в окружении маронов. Так мы и ковыляли, пока наши солдаты палили впустую по деревьям, а мароны убивали нас по одному, по двое, как им заблагорассудится.

Наконец, случилось сразу два события. Издали, с дороги, донесся долгожданный бой барабанов 83-го полка, и в тот же миг на наши головы обрушился первый проливной ливень сезона.

Тра-та-та! Ра-та-та-та! Барабанная дробь из-за поворота впереди вызвала радостный крик в полубезумной, беспорядочной орде, где смешались всадники, пехотинцы и отставшие. Надежда на спасение вспыхнула в них, и глаза их расширились от радости. В одно мгновение они рванулись вперед, смяв немногих своих офицеров, и хлынули, спотыкаясь и скользя, под темнеющим небом, промокшие до нитки, поблескивая серым и серебряным в тусклом свете.

Том понесся вместе с ними, кусаясь и лягаясь, чтобы расчистить себе место, и прыжками нагоняя тех, кто вырвался вперед (я старался держаться как можно ближе к центру этой толпы, рассудив, что это самое безопасное место). Мушкеты все еще гулко хлопали и вспыхивали из мокрых, блестящих кустов, и люди падали под копыта Тома — кто подстреленный, а кто просто сбитый с ног в развороченном месиве, еще несколько минут назад бывшем тропой. Более того, мароны осмелели, и теперь их можно было разглядеть: нагие мускулистые фигуры, мокрые и скользкие под хлещущим ливнем, поодиночке выскакивали из зарослей, чтобы прикончить какого-нибудь бедолагу парой ударов сабли и тут же снова скрыться.

С воплями и выпученными глазами мы вылетели из-за поворота и врезались прямиком в стрелковую роту 83-го полка, развернутую в цепь с ружьями наизготовку. Их смели, как кегли, и отбросили на основную колонну, шедшую по шесть в ряд, плечом к плечу, семьдесят пять шагов в минуту. На секунду я увидел впечатляющую стройность длинных рядов увенчанных штыками мушкетных стволов, вздымавшихся, словно частокол, а затем все это превратилось в гребаную кашу, когда наше беспорядочное бегство врезалось в их мерный шаг.

Не стану притворяться, что могу дать ясный отчет о том, что случилось дальше. Во-первых, с каждой секундой становилось все темнее, во-вторых, дождь лил с такой силой, что трудно было соображать, но главное — давка и толчея были такими плотными, а схватка такой повсеместной, что в памяти остались лишь обрывочные впечатления.

— Где вас носило, ублюдки?! — орет солдат 62-го полка, хватая за горло капрала из 83-го.

— Ждали его гребаного лорда! — отвечает капрал и бьет кулаком в лицо другому. — Свалился с гребаного бревна, когда толкал гребаную речь, и раскроил себе гребаную башку!

(И вот так, парни, все и случилось, и именно так порой решаются великие события. Не великими политическими актами, а тем, что какой-то дурак поскользнулся в луже и оглушил себя. По крайней мере, Балкаррес выжил).

Тут снова затрещали и загрохотали выстрелы маронов, и я увидел, как солдаты 83-го, то тут, то там, с подобием порядка пытаются открыть ответный огонь. Но их мушкеты промокли, и замки бесполезно щелкали. Стрелял едва ли один из десяти. Бог его знает, как маронам удавалось сохранить порох сухим. Полагаю, они были привычнее к дождям, чем наши, да и под деревьями, возможно, укрытия было больше.

В ужасной сумятице плантаторы и милиция просто пытались унести ноги, но было видно, как солдаты 83-го и 62-го стараются зарядить промокшие ружья под одеялами или разорванными мундирами — хоть как-то укрыться от дождя. Том топтался и гарцевал, и внезапно мы оказались у обочины, и листва задела мою голову. Из кустов выскочил марон и вскинул мушкет, чтобы застрелить меня. Вспышка-грохот! Но Том взвился на дыбы, пуля просвистела мимо, а он рванул головой вниз и вперед, словно атакующая змея, и впился зубами несчастному в живот.

Тот закричал от боли, Том замотал им из стороны в сторону, а я рубил его саблей при каждой возможности, и вдвоем, к тому времени как мы с ним закончили, уж поверьте мне, это был самый мертвый марон на всей Ямайке! Затем — еще выстрелы, еще вспышки, еще крики, еще дождь, почти полная тьма, и Черный Том решил, что с него хватит. Он бросил марона и понесся во весь опор по черной, темной дороге, сметая все на своем пути, будь то человек или зверь. Некоторое время были сотрясающие до костей столкновения, зверь пару раз страшно споткнулся и взвизгнул, как свинья у мясника. Я держался из последних сил, слепо ему доверившись, и вот он вырвался.

Жуткое побоище осталось позади, и единственными звуками были мерный стук копыт Тома и непрестанное шипение дождя. Я почти ничего не видел, я выбросил саблю, чтобы крепче держаться, и мы оба оказались во власти Черного Тома, вернее, его ног, потому что теперь командовал он, а не я. Насколько я помню, он скакал без остановки до самого дома, и понятия не имею, сколько времени это заняло. У меня не было часов, да я и не смог бы на них посмотреть, будь они у меня. Простой факт в том, что мы были в пути ровно столько, сколько нужно исключительно сильной лошади, чтобы покрыть дюжину миль на предельной скорости, а уж сколько это занимает, можете посчитать сами.

Он не остановился, пока не добрался до Монтего-Бей и до дверей своей собственной конюшни во дворе мистера Прескотта, кузнеца, чьей гордостью и радостью Том и был. Убедившись, что зверь действительно остановился, я осторожно сполз с него и отошел подальше от его задних ног. Том содрогнулся и фыркнул, пока я привязывал его поводья выбленочным узлом к ближайшей перекладине. Дыхание вырывалось из его ноздрей. Его безумные глаза с белыми ободками вращались, изучая меня, и он злобно лягнул. Но я этого ожидал, и он промахнулся. Кусаться, однако, не пытался, по каковому признаку я понял, что лично ко мне он не питает большей неприязни, чем ко всему человечеству в целом.

Я так устал, что забился под навес сарая и немного поспал в углу, пока буря не разбудила меня, и я, ковыляя, побрел прочь сквозь ночь, с завистью глядя на огни в окнах мистера Прескотта, и направился к гавани. Сначала я надеялся пробраться в «Ли и Босуэлл» за своими вещами, но, к моему глубокому разочарованию, стало очевидно, что я проспал слишком долго, и теперь я был далеко не единственным, кто вернулся домой после катастрофы у Трелони-Тауна.

По городу взад-вперед скакали всадники, открывались двери, качались фонари. Даже ночью, под проливным дождем, город оживал. Появились даже солдаты — те из 83-го, что были оставлены охранять город. В воздухе витал страх.

— Город пал! — донесся дрожащий голос, взывавший к соседу. — Балкаррес и все его люди убиты, мароны восстали. Рабы присоединяются к ним!

— Я — в гавань! — отозвался другой голос. — Пока мароны не нагрянули. Бери свою семью, я возьму их со своими, в нашу лодку. Но больше никого, учти!

— Да благословит тебя Господь! — сказал первый. — Мы сейчас же!

— Быстрее! — крикнул первый, охваченный ужасом.

Я стоял в глубокой тени, промокший до костей, и решил, что времени мало. Я бегом бросился прямо к гавани. Я не знал, действительно ли идут мароны, но и выяснять не собирался. Я решил любой ценой — вымолить, выбить силой, вытребовать угрозами или украсть себе место на лодке, а в море довериться фортуне. Так или иначе, прощай, Ямайка.