Флетчер и мятежники

28

Бум-м-м! Я проснулся в своей постели в доме мистера Пула от глухого голоса тяжелого орудия. Он прогремел и отозвался эхом, и все окна в городе задрожали от страха. Через несколько минут он заговорил снова и снова. Три выстрела, медленно и размеренно: сигнал тревоги с Северной батареи, призывающий жителей Бостона к оружию. Ибо Северная батарея смотрела прямо по каналу на Брод-Саунд и в открытое море. И что-то шло с моря, направляясь к Бостону, что-то, что Северной батарее не понравилось.

Пушки разбудили меня, но с постели меня подняли шум и крики на улице: бегущие ноги, цокот копыт и возгласы. Я даже услышал где-то вдалеке дробь малого барабана. Я умылся и оделся так быстро, как только мог, пытаясь прислушаться к тому, что происходит снаружи, и тут в мою дверь постучали. Я открыл, в рубашке, с полотенцем в руках, все еще вытираясь. Это был мистер Пул, с вытаращенными глазами, красный и задыхающийся после подъема на два пролета.

— Мистер Флетчер! Мистер Флетчер! — сказал он. — Это британцы, сэр! Они пришли, чтобы сжечь город. Спасайтесь!

Он вылил еще много подобного, но к тому времени он уже мочился в штаны и нес какую-то околесицу. Так что я поблагодарил его, закрыл дверь и закончил одеваться. Затем я нахлобучил шляпу, застегнул сюртук и вышел посмотреть, что происходит. Я молился, чтобы он ошибся. Меньше всего мне хотелось, чтобы угасшие угли этой войны разгорелись вновь, как раз когда мои деловые интересы так резко пошли в гору.

Я последовал за толпой, направлявшейся к Лонг-Уорф и морю. Все было как в Монтего-Бей: город в смятении от приближающегося врага. И все же это было совсем не то. В воздухе было больше гнева, чем страха, и когда мимо прошла рота пехоты с барабанным боем и флейтами, игравшими «Янки-дудл», толпа встретила их громкими криками одобрения, а пьяницы, собаки и дети поскакали за ними.

На Лонг-Уорф было полно народу, и все прибывали, пока лавки и таверны, конторы и салоны извергали свое содержимое. Все указывали на восток, за Говернорс-Айленд и Дир-Айленд, и перекрещенные реи «Меркюра», «Калифемы» и «Декларейшн». Я взобрался на бочку и, прикрыв глаза рукой, прищурился. И разочарованно вздохнул. В четырех или пяти милях от берега раздутые марсели военного корабля медленно приближались со стороны моря. Я увидел вспышку его флага и, думаю, даже на таком расстоянии понял, что это за корабль. Но я одолжил подзорную трубу у человека, у которого она была, и хорошенько рассмотрел. Это был британский корабль, без сомнения, большой фрегат. Черт, черт, черт!

Бостонцы тоже были не в восторге и жаждали драки, даже если я — нет. Иностранный военный корабль враждебной державы, по-видимому, пытался подвести свои орудия на расстояние выстрела к их городу. Многие из наблюдавших были достаточно стары, чтобы помнить британские бомбардировки во время Революции, и не питали к этим воспоминаниям нежных чувств.

— «Декларейшн» его прогонит! — сказал кто-то.

— Так их! — кричали в ответ.

— Порох и ядра — вот ответ!

— Так их!

— К черту британцев!

— Палить по ним калеными ядрами с фортов!

— Никакой пощады!

— Никакого короля!

— Не сдаваться!

Это был единственный раз в Америке, когда я боялся, что меня опознают как англичанина. Я держал язык за зубами и ушел, как только смог. Я вернулся к себе, оставив город яростно гудеть. Когда я уходил с Лонг-Уорф, какой-то моряк в синей куртке, взобравшись на ящик, призывал добровольцев удвоить орудийные расчеты на борту «Декларейшн» и носить снаряды к пушкам на батареях, и люди бежали вперед, чтобы это сделать.

Вернувшись на Конгресс-стрит, я обнаружил, что мистер Пул обрел храбрость. В городе царил такой дух, что даже он теперь думал, что британцы получат по носу и будут изгнаны. Он был занят тем, что вывешивал флаги из окон, как и многие другие домовладельцы, и выставил столик с бутылкой какого-то мерзкого вина, которое его мать делала из клюквы. Этим угощали всех прохожих.

— Наши храбрые парни спасут город! — сказал он. — Разве вы не жаждете увидеть, как наш корабль вступит в бой, мистер Флетчер? — продолжал он, суя мне стакан. — Разве вы не надеетесь, что битва будет при свете дня, чтобы мы могли все видеть?

Нет, не надеялся. Ни в малейшей степени. Но я ему этого не сказал. Я выпил его приторно-сладкое вино и произнес тост за наших храбрых парней и за то, чтобы Бог сопутствовал нашему оружию, и так далее, и так далее. Но я и вполовину не был так уверен, как он, что «Декларейшн» справится. Я сам обучал ее канониров, но это было почти полтора года назад, а «Декларейшн» месяцами стояла в гавани. Я бы не поставил денег на то, что она одолеет британский фрегат с хорошо обученной командой. Если только лягушатник не вмешается, чтобы помочь, но что тогда сделает мятежный британский корабль? Все было очень неопределенно.

Я вошел в дом, чтобы сесть и обдумать, что все это может для меня означать. Но не прошло и пяти минут, как Пул снова с трудом поднялся по лестнице и постучал в мою дверь. Вид у него был не слишком-то довольный.

— Мистер Флетчер, — сказал он, — когда вы въезжали, я четко изложил вам свои правила.

Он был весьма напыщен, и что-то его расстроило, потому что он пытался отчитать меня по всем статьям. Я не люблю, когда напыщенные толстячки говорят со мной в таком тоне, и он, должно быть, прочел это на моем лице, потому что тут же пошел на попятную и сменил галс.

— Ну-ну, — сказал он, — уверен, вы не хотели никого обидеть, но в такой респектабельной части города, как эта, существуют определенные стандарты.

— К делу, парень! — сказал я, и, возможно, немного повысил голос, так как был занят своими мыслями, и на эту чушь у меня не было времени.

Он подпрыгнул, его подбородки затряслись, и он сглотнул.

— Что ж, сэр, — сказал он, — дело в том, что какая-то черная женщина хочет, чтобы ее провели сюда, и предлагает вам взглянуть вот на это, утверждая, что у нее есть респектабельные связи в…

Но я уже был на ногах и выхватывал то, что он мне протягивал. Это был кусок красной ленты, завязанный бантом. В прошлом марте я купил несколько ярдов такой же ленты для экономки Дэниела Купера, Люсинды. И в ту же ночь она явилась в мою спальню, и на ней были те самые ленты и больше ничего.

— Ведите ее наверх, человек! — вскричал я, полный восторга и вожделения.

— Но, но… — начал он, и ему никогда не узнать, как близко он был к тому, чтобы получить пинка под свой жирный зад и полететь кубарем с собственной лестницы.

Но теперь мне нужно было его жилье, и притом срочно, и я не хотел, чтобы он вернулся с констеблем и помешал мне.

— Боже милостивый, мистер Пул, — сказал я, — какая в этом может быть непристойность? Неужели вы принимаете меня за одного из тех, кто совращает бедных негритянок? Сэр, вы не спрашивали о цели моего визита в Бостон, но теперь я вам скажу. Я представляю интересы пресвитерианской конгрегации Великобритании, которая посвятила себя евангелизации чернокожих на плантациях. Бедное дитя, что ждет внизу, — одна из наших новообращенных, она передала мне знак красной ленты, символизирующий кровь Христову. Она здесь по делам нашей церкви.

(Видите? Я ведь не просто здоровяк с тяжелыми кулаками, а? Бросаю вызов любому, кто с ходу сочинит бред сивой кобылы похлеще этого).

Он, черт побери, почти поверил мне. Я видел, как его маленькие поросячьи глазки моргали и бегали, пока я вещал. И в конце концов, я полагаю, он решил, что для приличия его достаточно убедили и что не стоит слишком допытываться у постояльца, который так охотно платит вперед и не возражает против завышенных счетов.

И вот он спустился по лестнице, а наверх поднялось высокое, прекрасное создание с кожей черного дерева, которое я с таким восторгом вспоминал с прошлого года.

— Люсинда! — сказал я, осторожно закрывая и запирая за ней дверь.

— Джейкоб! — ответила она и бросилась ко мне с сияющими глазами, заключая в объятия.

Ей-богу, это был чудесный миг. Она была такой мягкой и великолепной, такой прямой и высокой, с такими белыми зубами и длинными, стройными конечностями. Большинство мужчин она бы оглядывала с высоты своего шестифутового роста, но не меня.

И я, черт побери, был рад снова ее видеть. Одна из радостей жизни — это встреча с другом, и Люсинда была для меня другом и даже больше. У меня было много женщин, и некоторые из них (вроде тех потаскушек Пейшенс Джордан и Элис Поуис) были не более чем мимолетными увлечениями, причем некоторые — чертовски мимолетными. В тех случаях они получали то, что хотели, а я — то, что хотел, и на том все и кончалось. Но я помню тех, для кого это не было привычкой. Тех, для кого я был особенным, потому что я им нравился, даже которые любили меня; и кто был особенным для меня, потому что они мне тоже нравились, и я их тоже любил. Ибо я чертовски люблю женщин, и мне трудно в них не влюбляться. Полагаю, это оттого, что я моряк.

Так что я подхватил Люсинду, закружил ее по комнате, мы снова и снова повторяли имена друг друга, я целовал ее шею сверху донизу, а она вцепилась зубами мне в ухо и провела языком по всей щеке. Это было бурное занятие, заставившее меня содрогнуться от восторга, и поскольку я держал ее на весу, и мы оба держались на ногах только благодаря мне, мы попятились и с глухим стуком врезались в стену, сползая по ней, пока не забились в угол; она же просунула руку мне под рубашку и провела ногтями по спине.

Она отпустила мое ухо и впилась в мои губы, мягкие, влажные и скользкие. Я одной рукой подхватил ее под зад, а другую засунул ей под юбку и вздернул ткань, словно свернутый парус. Она ахнула и зацепила свои длинные, нагие ноги за мои колени, и, исторической правды ради, панталон в те дни не носили.

— Сейчас! — сказала она, откинув голову и крепко зажмурив глаза. — Сейчас! Сейчас! Сейчас!

Я изо всех сил старался расстегнуться одной рукой, поддерживая Люсинду за мягкий, круглый зад, но это было нелегко. Попробуйте-ка выкатить орудия, когда от возбуждения одно касание ствола может поджечь заряд. В итоге я промахнулся с первого раза, дал осечку и впустую потратил половину заряда, отпрянул, попробовал снова и попал в цель.

— Да! Да! — вскричала Люсинда, и мы прижались друг к другу, тяжело дыша, смеясь и целуясь, пока я не подхватил ее на руки и не скинул штаны, чтобы как следует уложить ее в постель. С этим я тоже не справился, и брюки волочились за мной по полу, зацепившись за лодыжку. Но так или иначе, мы оказались в моей постели, наша одежда была разбросана по спальне, и она свернулась в моих объятиях, а я гладил ее гладкую спину и говорил, как сильно по ней скучал.

Позже я занялся с ней любовью как следует, не торопясь и делая все как надо. Бешеный галоп — это, конечно, хорошо, когда вы только что встретились, но леди заслуживает настоящего удовольствия, когда у джентльмена есть на это время, и, по-моему, чем дольше это длится, тем лучше для всех.

А потом мы разговорились, и все изменилось. Радость и удовольствие улетучились, и на меня навалилась тяжелая неуверенность. Не то чтобы в этом была вина Люсинды, и уж точно не ее намерение. Беда была в том, что в нашу прошлую встречу она считала меня лейтенантом британского флота, шпионящим за американцами. Это примерно так и было, и ее это устраивало. Но когда мы рассказали друг другу, чем занимались последний год, меня ждал сюрприз. Люсинда была замужем.

— Да, замужем, — сказала она. — За Питером, который был дворецким у капитана Купера. Мы скопили немного денег, купили дом и участок земли. Он хороший человек.

— Ох, — сказал я.

— Да, — ответила она.

— Он хороший, надежный человек, — продолжала она. — Не пьет, за юбками не бегает и руки на меня не поднимает.

— Ох, — повторил я.

— И все деньги свои сберег. Так что мы смогли купить свое жилье и не зависеть от этих прекрасных Куперов с их замашками и любезностями. Вот почему мы с Питером там больше не работаем… — Тут она рассмеялась, ибо видела, что меня гложет ревность. — Ах ты, глупый! — сказала она. — Ты что, собирался вернуться и жениться на бедной черной девушке?

Мне нечего было на это ответить, так что я сменил тему. Это была умная женщина, и я знал, что лгать ей не смогу. Видели бы вы, как она гоняла торговцев, когда была экономкой у Купера, а те пытались ее обвесить.

— Так зачем же вы здесь, мадам? — спросил я.

— Ради тебя, глупый, — сказала она. — Потому что я люблю тебя. — И она самым соблазнительным образом придвинулась поближе, улыбнулась мне своими огромными прекрасными глазами и положила голову мне на грудь. Ей-богу, это было уютно, скажу я вам.

— И еще я должна тебе кое-что рассказать, — сказала она. — Здесь, в Бостоне, есть человек, по имени Томас Рэтклифф. — Она сделала паузу и посмотрела на меня, ожидая какой-то реакции, но не получила ее. — Не знаешь его, а?

— Нет, — сказал я. — А должен?

Она моргнула, занервничала и крепко обняла меня. И прошептала совсем тихо:

— Потому что этот мистер Рэтклифф знает, что ты — британский лейтенант, и знает, зачем ты был здесь в прошлом году.

— Неужели? — спросил я, еще не понимая, что это значит. А затем до меня дошло, к чему она клонит. Она говорила мне, что этот мистер Рэтклифф теперь считает меня шпионом на британской службе. Сперва я горестно вздохнул, гадая, как это отразится на чудесном соглашении, которого я достиг с Езекией. А потом сел в постели как вкопанный, когда до меня дошел весь жуткий смысл происходящего. О Господи! Янки шпионов расстреливают или вешают? По законам войны они имели полное право и на то, и на другое.

— Кто ему это сказал? — в страхе спросил я.

— Я, — ответила Люсинда едва слышно.

— Что? — переспросил я. — Зачем ты это сделала?

— Потому что он спрашивал, — сказала она.

— Что? — воскликнул я, схватил ее за плечи и встряхнул.

— Не надо! — сказала она. — Он приходил, задавал вопросы.

— Куда приходил? — спросил я.

— В дом Куперов.

— Задавал вопросы?

— Да.

— Какие вопросы?

— Флотские вопросы. О тебе.

— Обо мне?

— О тебе.

— И ты ему рассказала? То, что он хотел знать?

— Да.

— Почему?

— Потому что он мне заплатил и обещал, что тебе ничего не будет.

— Вот как, клянусь Юпитером! — сказал я. — И кто он? Что он такое?

— Он рыбник. Приходил к задней двери почти каждый день, всегда улыбался, всегда болтал… и спрашивал.

— И ты рассказала ему обо мне?

— Не сразу. Только когда была уверена, что ты никогда не вернешься. Я думала, ты давно уехал и в безопасности в Англии. Да и к тому же, он все спрашивал, и шутил, и смеялся… и предлагал деньги. В этом, казалось, не было ничего дурного.

— Когда это было? — спросил я.

— В прошлом году.

— Так кто же этот человек? Он пишет заметки для газет? Он городской сплетник? Кто он?

Она пожала плечами и не смотрела мне в глаза.

— Просто рыбник, — сказала она.

— Тогда почему ты меня о нем предупреждаешь? — спросил я.

При этих словах ее губа дрогнула, большие глаза наполнились слезами, и секунду спустя она уже рыдала у меня на груди, изливая свою душу. Это меня напугало еще больше, уж поверьте. Вероятно, она думала, что этот мистер Рэтклифф — какой-то офицер тайной полиции. У лягушатников, конечно, тайной полиции как у собаки блох, ибо такова уж их изворотливая, хитрая натура, но я бы не подумал, что янки опустятся до такого. Хотя, если она тайная, то откуда человеку знать?

Тем временем я успокоил ее, сказал, что это неважно, поблагодарил за предупреждение, назвал храброй девочкой, сказал, что люблю ее, и все то, что говорят женщине, чтобы осушить ее слезы. Затем, когда она успокоилась, я задал еще один вопрос и получил еще один неприятный удар.

— Почему ты говоришь мне это сейчас? — спросил я. — Почему ты пришла сюда?

— Потому что ты был вчера в доме Куперов, а после твоего ухода между мистером Езекией и мистером Дэниелом случилась большая ссора.

— Откуда ты это знаешь? — спросил я.

— У нас есть друзья среди прислуги в доме Куперов, — сказала она. — Они рассказывают мне, что происходит, особенно если дело пикантное.

— Ну, — сказал я, — продолжай.

— Ну, — сказала она, — так я и узнала, что ты здесь, и я бы в любом случае пришла тебя найти, — она улыбнулась.

— Правда? — спросил я.

— Конечно, — ответила она. — Но потом эти Куперы стали цапаться, и орать, и поносить тебя, а потом драться из-за какой-то английской леди по имени Сара Койнвуд, которая ходит по городу и которая ненавидит тебя, Джейкоб. Она тебя люто ненавидит.

— Я знаю, — сказал я с чувством, словно мне в живот ударило ядром.

Эта проклятая, треклятая женщина добралась до Куперов. Чего теперь стоили мои сделки с золотом с Езекией? Ведь все держалось на доверии. Каковы теперь шансы, что он захочет мне доверять? Если бы у меня была хоть малейшая уверенность, что Езекия все еще может мне поверить, я бы попытался. Я бы пошел в его контору и пошел бы напролом, ибо я не сдаю золото без боя. Но я видел Сару Койнвуд в деле, видел, как она подчиняет себе умы мужчин, и я не собирался лезть в ловушку, которую она для меня приготовила. А потом стало еще хуже.

— Джейкоб, — сказала Люсинда, — если я слышала это от слуг в доме Куперов, значит, это слышал и мистер Рэтклифф. Он все еще ходит туда и все еще задает свои вопросы.

Это был очень скверный момент. Сквозь кровь, огонь, пули, революцию и убийства я, казалось, наконец пробился на залитые солнцем вершины жизни. Я даже стряхнул с себя флот, и даже его длинные руки до меня не дотягивались. Я потерял два состояния: сначала наследство Койнвудов, деньги моего родного отца, а затем состояние, которое я создавал для себя на Ямайке. Но по счастливой случайности я заполучил третье и шанс приумножать его. И как вы уже знаете, если дочитали до этого места в моих дневниках, именно это строительство я и предвкушал.

Но теперь, на пороге этой чудесной возможности, мои деловые партнеры были настроены против меня, а сыщики считали меня иностранным агентом. И ирония заключалась в том, что, хотя я, конечно, не был британским агентом, я не мог позволить себе сидеть в тюрьме, или чтобы в мои дела лезли, или привлекать к себе какое-либо внимание такого рода, начиная столь щекотливое и деликатное предприятие, какое я запланировал с Езекией Купером. Особенно когда правительство янки само охотилось за этим золотом. Купер сбежит за милю, и кто его осудит? Все пути мне были отрезаны, и это была жестокая шутка судьбы, подлая несправедливость.

Хуже того, изнутри поднималось чувство, близкое к панике. Я бежал из Англии. Я бежал с Ямайки. И теперь мне бежать из Америки? И если так, то куда? Я не хотел жить среди треклятых иностранцев, которые не говорят по-английски. Я жалел, что со мной нет Сэмми Боуна, и мне хотелось найти безопасное место, чтобы спрятаться и все обдумать. Я посмотрел на Люсинду и понял, что она ничем не может помочь. У нее была своя жизнь и свой мужчина. Что до Куперов, то их отравила мадам, и оставался только Фрэнсис Стэнли.

— Мне придется уйти, Люсинда, — сказал я, вставая с кровати.

— Я знаю, — ответила она и последовала за мной.

Мы оделись в спешке и молча. Когда мы спускались по лестнице, уже темнело. Мы пробыли там наверху несколько часов. Пул вышел, когда мы проходили мимо его двери. Не сомневаюсь, он слышал, как над его головой скрипела кровать, и пытался набраться храбрости, чтобы что-то сказать, но я протолкнулся мимо и посторонился, чтобы пропустить Люсинду. Я заплатил вперед, так что не было причин не уйти с вещами в мешке и никогда не возвращаться. Так я и сделал.

Люсинда настояла, чтобы мы попрощались наверху. Она сказала, что белый мужчина не может целовать черную девушку на улице. Не на Конгресс-стрит. И никакой фамильярности он тоже не может проявлять. Так что она ушла, высокая и царственная, задрав нос.

Она не из тех женщин, которых мужчина быстро забывает. Будь моя воля, я бы поселил ее в милом домике с кучей денег на расходы, с пианино и горничной, и со страховым полисом на мою жизнь для ее старости. Так поступает джентльмен, если в нем есть хоть капля порядочности. Жаль, конечно, что она проболталась обо мне, но кто ее осудит? Она думала, что я уехал навсегда. Так что она пошла своей дорогой, а я — своей, и я больше никогда ее не видел, и чертовски жаль, что так вышло. Но что поделаешь?

Мой путь лежал на север, к верфи Стэнли. Я был глубоко погружен в свои мысли, идя по темнеющим улицам, и потому прошло некоторое время, прежде чем у меня появилось ощущение, что за мной следят. В северной части Бостона в те дни было еще довольно много открытого пространства, с большими садами и небольшими полями, и почти без освещения. Людей было мало, и большинство из них — в каретах с мерцающими фонарями, которые прогрохотали мимо и исчезли. Я оглянулся и увидел небольшую группу мужчин, идущих за мной. Я ускорил шаг. Они тоже. Я побежал. Они тоже. Но бегун из меня никудышный. Я слишком большой, и они меня догоняли. Я отбросил мешок и припустил со всех ног.

— Флетчер! — крикнул чей-то голос. — Джейкоб Флетчер!

Один из них подбежал ко мне и вцепился в руку. Он повис на ней, сдерживая меня, чтобы его приятели догнали, и вот уже четверо или пятеро из них вцепились в меня, заставив остановиться.

Тем хуже для них. Я заработал кулаками и за две секунды уложил двоих. Затем схватил третьего за шиворот и за штаны и швырнул его в четвертого. Не оставив никого на ногах, я снова пустился наутек и бежал до самой верфи Стэнли, где колотил в ворота, пока человек Стэнли, Джо, не впустил меня.

Сам Стэнли работал у себя в кабинете и встретил меня на пороге своего убогого домишки. По крайней-мере, он был мне рад и, по крайней-мере, обрадовался моему приходу. Друг из него был невеликий, но все же друг. И он не слишком обрадовался, когда я рассказал ему, что случилось. Но он присоединился к моим проклятиям в адрес Сары Койнвуд и списал все на ее пагубное влияние.

Я рассказал ему и о недоразумении с полицией. Скрывать это не было смысла. Он застонал и вздохнул, ибо все еще был одержим идеей вернуть свою добычу. И он взглянул на меня как-то остро и спросил, насколько правдива эта история о том, что я — британский агент. Я как раз довольно-таки твердо объяснял ему, какая это чушь, когда в его входную дверь тяжело заколотили.

— Странно, — сказал он, склонив голову набок, чтобы прислушаться. — Джо так не стучит.

— Не открывай! — крикнул я, вскакивая на ноги.

— Почему? — спросил он и пошел к двери.

Как только он двинулся, я метнулся в соседнюю комнату. Там было темно, но в окно светила луна. Я поднял раму и перекинул ногу через подоконник, и тут увидел человека с парой пистолетов, нацеленных мне в грудь.

— Назад, или ты покойник! — сказал он.

Я огляделся. Дом был окружен. Их было с дюжину, а Индеец Джо лежал связанный и с кляпом во рту.

— Где лейтенант Флетчер? — раздался голос янки из гостиной позади меня. — Лейтенант Джейкоб Флетчер из Королевского военно-морского флота Британии?