Игра на камеру

1

ЛЕЙСИ

Десять лет в медицине, а я все еще не привыкла к тому, что на меня могут обмачится.

— Мне очень жаль. — Мать Арчи Гринбурга смотрит на меня, охваченная ужасом. Ее глаза переходят на мою щеку, потом на лоб, и я издаю крошечный вздох. — У него не было проблем с животом. Особенно с поносом, — говорит она.

— Правда? Интересно. — Я беру бумажное полотенце и вытираю фекалии с кожи, считая секунды до того момента, когда смогу принять душ и продезинфицировать каждый сантиметр своего тела. Я улыбаюсь ей натянутой, но понимающей улыбкой. Младенческие испражнения — это, к сожалению, часть работы педиатра. — Не волнуйтесь об этом. Это происходит постоянно.

— Постоянно? — повторяет она, но я не думаю, что ей стало легче.

— Да. Ничего страшного. — Я встаю и мою руки в маленькой раковине слева от смотрового стола. Я намыливаю руки до локтей и тру их, пока кожа не краснеет. — Хорошие новости: Арчи чувствует себя отлично. Рост и вес соответствует возрасту. Никаких задержек в развитии, и ему сделаны все прививки. У вас здоровый ребенок, Линна. Увидимся на плановом осмотре в 9 месяцев.

— Вы уверены? — Она берет Арчи на руки и прижимает его к себе. Я наблюдаю, как она поправляет одеяло вокруг него и целует его в нос. — Мы беспокоились. Он так много кричит, и мы не спали всю ночь с тех пор, как он родился.

Я смотрю на молодую женщину. Я замечаю мешки под ее глазами и бледные впалые щеки. На шее у нее засохшая слюна, а волосы спутаны в пучке на макушке. Моя улыбка сменяется уважением, благоговением и восхищением тем, что она справляется с трудной ролью матери.

— Линна, — мягко говорю я. — Вы не навредите ему. Младенцы переходят на такой же режим сна, как и взрослые, в возрасте от трех месяцев до года. Он не отстает, он просто не торопится. Когда мы снова увидимся, я уверена, что Арчи будет совсем другим ребенком.

— Спасибо, доктор Дэниелс. — Она облегченно вздыхает и встает. — Не зря вы лучший педиатр в округе Колумбия. Поэтому люди записываются к вам на прием за несколько месяцев до рождения ребенка. Вы так хороши в своем деле. Спасибо, что заботитесь о нас. Спасибо, что смотрите на меня как на человека, а не как на того, кто старается изо всех сил, но не справляется.

— Подождите. — Я срываю бумажное полотенце и вытираю руки. Я поднимаю подбородок к красочной вывеске, прикрепленной к стене. — А что там написано под третьим номером?

Линна наклоняет голову и произносит фразу, которую я заставляю говорить всех родителей, с которыми я работаю, когда они приходят.

— Никакого самоуничижения. Я прекрасно справляюсь с ролью родителя.

— Так и есть. Но не забывайте уделять время и себе, Линна. Ваше здоровье так же важно, как и здоровье Арчи.

— Вы правы. — Она кивает и пристегивает ребенка в коляске. — Мы увидимся через три месяца?

— Шей и Линдси запишут вас на прием, — говорю я.

— Еще раз извините за..., — она показывает жестом на мое лицо, и я смеюсь.

— Всякое случается. Значит, с ним все в порядке.

Я выпроваживаю ее из кабинета и отмахиваюсь от ее второго извинения. Я снимаю халат и иду по коридору к своему кабинету, проскальзываю в отдельный туалет и закрываю дверь.

Прежде чем я успеваю заскочить в душ и облиться горячей водой, в заднем кармане звонит телефон. Я отвечаю и включаю громкую связь.

— Привет, Мэгс, — говорю я и развязываю шнурки на кроссовках. — Как дела?

— Два вопроса к тебе, — говорит моя лучшая подруга, запыхавшись. Она, должно быть, идет из соседней больницы, где работает нейрохирургом, пыхтя, поднимается по крутому склону парковки. — Ты придешь сегодня на ужин?

— Да. Ни за что не пропущу нашу еженедельную традицию. — Я стягиваю халат с ног и пинком отбрасываю грязный хлопок. Я снимаю топ и лифчик, бросаю одежду в раковину с двумя колбами стирального порошка. — Какой второй вопрос?

— Ты придешь на игру Шона в воскресенье? — спрашивает она. — Мэйвен приведет друзей на свой день рождения, и вместо того, чтобы сидеть в первом ряду, как обычно, мы будем сидеть в вип-ложе. Это будет сюрприз.

Я ухмыляюсь.

— Ты даешь мне шанс смутить мою племянницу, поедая неограниченное количество еды в отапливаемом помещении? Я в деле.

— Ладно, хорошо. Мы можем поговорить об этом вечером. Эйден очень сентиментален из-за того, что его единственной дочери исполнилось восемнадцать. Он прослезился вчера вечером, когда спросил Шона, может ли он выбить нам ложу, Лейс.

— Я не верю, что Эйден настоящий, Мэгс. Ни один мужчина не может быть настолько добросердечным и искренне милым. Он точно не серийный убийца? — спрашиваю я.

— Можно подумать, что после полтора года отношений я бы не узнала серийный ли он убийца.

— Неправда. Посмотри на Теда Банди. Этот чувак обманывал людей годами. — Я включаю душ и собираю волосы в пучок. — Эйден может одурачить и тебя.

— Может, не будем сравнивать любовь всей моей жизни — кстати, совершенно замечательную — с тем, кто использовал тесаки для разделки мяса на людях? И где ты, черт возьми, находишься? Это что, душ?

— У пациента был взрывной понос, и я пытаюсь привести себя в порядок перед следующим пациентом, — говорю я. — В медицинском колледже должны были раскрывать соотношение дней, когда на тебя гадят, и дней, когда на тебя не гадят.

— Если бы они это сделали, не было бы ни одного педиатра. Спасибо за напоминание о том, почему я рада, что оперирую людям мозги. — Мэгги смеется. — Увидимся вечером. Люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, Мэгс. Напиши мне, если понадобится, чтобы я что-нибудь принесла.

Я захожу в душ и стону от жара на коже. Мышцы расслабляются под непрерывной струей воды, и я вздыхаю, благодарная за краткий миг заботы о себе после шести часов, проведенных на ногах. Я беру кусок мыла и намыливаю тело, очищая каждую часть своего тела, стараясь не заснуть стоя.

Десять минут спустя в комнате, полной пара, я оборачиваюсь полотенцем.

— Черт, — ругаюсь я, понимая, что не захватила с собой чистую одежду. Я открываю дверь в свой кабинет и вздрагиваю от перемены температуры. Здесь холоднее, и по моим рукам бегут мурашки.

— Вот ты где, — говорит кто-то, и я вскрикиваю.

— Какого черта, Шон? — спрашиваю я и крепко сжимаю полотенце, оглядывая комнату.

Шон Холмс, самый молодой главный тренер в истории НФЛ, нынешний глава «Ди-Си Титанс» — самой горячей команды лиги — и один из моих лучших друзей, ухмыляется, сидя на диване рядом с моим столом.

На нем одежда, которая говорит о том, что он либо идет со стадиона, либо едет на него. Серые джоггеры. Кроссовки с высокой подошвой. Футболка с длинными рукавами и логотипом «Ди-Си Титанс» на груди и кепка, надетая задом наперед.

Он бы жил в такой одежде, если бы мог.

— Привет, Лейс, — говорит он.

— Что ты здесь делаешь?

— Я был по близости и принес тебе кофе. — Он поднимает чашку, и я вижу логотип моего любимого местного кафе. При виде кофеина у меня практически пересохло во рту. — Пожалуйста, скажи мне, что ты была в душе одна.

Я закатываю глаза.

— Конечно, я была в душе одна. Сейчас середина дня, и я работаю.

— Это не значит, что ты одна, — говорит он, и его ухмылка становится лукавой и озорной.

— Мерзость. Мне не нужно знать, чем ты занимаешься в своем кабинете, и я больше никогда не сяду в то кресло с видом на футбольное поле. А жаль, ведь оно чертовски удобное.

— Не волнуйся, Лейс. Эта тайна умрет со мной.

Мои щеки пылают, и я судорожно перебираю стопку одежды, которую храню в сумке под столом. Я хватаю две рубашки, а затем нахожу пару брюк. — Дай мне две минуты, чтобы переодеться, — говорю я, поспешно возвращаясь в ванную, закрывая дверь.

— Не торопись, — говорит он. — Ты стоишь того, чтобы ждать.

— Ты говоришь это каждой девушке?

— Ты же знаешь, что нет.

Я натягиваю одежду и убираю волосы, встряхивая темно-каштановыми волнами.

— Напомни мне, почему у тебя нет девушки? — спрашиваю я, и Шон стонет.

— Я как добрый самаритянин приношу тебе кофе. Это не должно превратиться в допрос о моей личной жизни, — говорит он.

— Несуществующей личной жизни, — говорю я. Я открываю дверь и прислоняюсь к раме. Его глаза смягчаются, когда он видит меня, и он садится на диван. — Что тебе нужно?

— Разве парень не может принести своему другу немного кофеина, не требуя ничего взамен? — Он протягивает мне чашку, и я подхожу к нему, с благодарностью принимая напиток. — Есть минутка, чтобы передохнуть?

— Буквально минута. Спасибо. — Я сажусь рядом с ним на диван и откидываю голову назад на кожаную обивку. — Сегодняшний день был таким суматошным. Медсестра ушла на больничный, потом кое-кому пришлось уйти пораньше, потому что его ребенка вырвало в школе. Этот бодрящий напиток поможет мне пережить остаток дня.

— Тебе нужна помощь? Сегодня днем я свободен, — говорит он.

— Ты можешь делать уколы детям? А еще ты можешь помочь больнице, которая страдает от недостатка финансирования? Потому что в последнее время нам приходится несладко.

Шон хихикает, глубокий, гулкий звук, который заставляет мои внутренности сжиматься.

— Я умею печатать на компьютере, хочешь верь, хочешь нет. Если вам нужно еще один человек за стойкой регистрации, я готов.

— Все в порядке. Девочки справляются с хаосом, но спасибо за предложение. Ты можешь превратить это место в цирк, если мамы увидят тебя, — говорю я. — И папы тоже. Один из самых сексуальных мужчин года по версии «People» среди нас и все такое.

Я смотрю на него, а он наблюдает за мной. Я пыталась игнорировать это, пыталась не думать об этом, но нет смысла отрицать очевидную истину: Шон Холмс чертовски сексуальный.

Татуированные руки, темные волосы, сероватые глаза. Рост шесть футов шесть дюймов, мускулы в тех местах, о которых я и не подозревала. Он, безусловно, красив, но его улыбка — самое разрушительное его достоинство. Широкая и яркая, она может пригвоздить к месту. Она искренняя и немного застенчивая, как будто он не может поверить, что ему повезло жить такой жизнью.

Я знаю Шона — это имя обожает каждый футбольный фанат Америки — только благодаря парню Мэгги, Эйдену. Они лучшие друзья, и когда она начала встречаться с Эйденом после секса на одну ночь и фотосессии, ставшей вирусной, я познакомилась с очень известным и привлекательным Шоном Холмсом.

Я ожидала увидеть кого-то высокомерного. Самоуверенного. Эгоцентричного парня, который любит доминировать в разговорах.

Но он не такой. Он добрый. Уравновешенный, внимательный и терпеливый. Он хорошо ладит с детьми и останавливается, чтобы дать автограф тем, кто просит, никогда не жалуясь на то, что это занимает много времени. Он любит свою работу, но при этом усердно трудится, не позволяя подносить ему возможности на блюдечке с голубой каемочкой. Шон хочет заслужить то, что ему дают, и я чертовски уважаю его за это.

За последние двадцать один месяц мы с ним сблизились, он любимый названный дядя и крестный отец дочери Эйдена, Мейвен. Он присылает мне забавные видео, которые находит, а я пишу ему, когда он в дороге, не ложась спать допоздна, чтобы узнать о его играх, и утешаю его глупой шуткой, когда его команда играет не очень хорошо.

Если я засыпаю раньше него — а это происходит почти каждую ночь, — то просыпаюсь от фотографии ночного города — Манхэттена, Бостона, Окленда — и слов «спокойной ночи», написанных на окнах.

— Тебе пора завязывать с этой шуткой про самого сексуального мужчину, — говорит он и наклоняется, чтобы потрепать меня по уху. — Моя фотография была на предпоследней странице журнала. Меня не было на обложке, и я уверен, что они неправильно написали мое имя.

— Как они тебя подписали? Шон Хелмс? Ты еще не на обложке, — говорю я. — Когда выиграешь Суперкубок в следующем году, возможно, будешь.

— Ты уверена, что я ничем не могу помочь? — спрашивает Шон.

— Нет. Сегодня днем у меня всего четыре пациента. Я смогу справиться.

— Ты знаешь, где я буду, если что-то изменится.

Я поворачиваю голову и улыбаюсь ему.

— Знаю. Спасибо, приятель.

— Не за что. — Он ерошит мои волосы, затем сжимает мое колено. — Увидимся вечером.

Я подношу горячую чашку кофе ко рту и ухмыляюсь.

Меня не волнуют ни его деньги, ни его имя. Он может быть богом в футбольном мире, но он еще и тот парень, который точно помнит, какое кофе я пью кофе.

Эта его сторона мне нравится больше всего.