Игра на камеру

38

ЛЕЙСИ

Шон ненастоящий.

Он создан из грез и желаний, потому что я не могу поверить, что этот человек просто разгуливает по миру и существует таким удручающе милым и непристойно сексуальным образом.

Я всегда считала его щедрым; он давал хорошие чаевые (шестьдесят пять процентов, всегда). Придерживает дверь (даже когда кто-то находится в двадцати шагах от него, а ему приходится ждать). Умеющий говорить «пожалуйста» и «спасибо» (всегда-всегда).

Но сегодня он вознес себя в ту неуловимую категорию мужчин, которую все чаще невозможно найти: хороший парень, который не просто пытается затащить девушку в постель.

Я думаю, что он, возможно, единственный, кто стоит на этом пьедестале, в категории, состоящей только из него, потому что никто другой, кого я когда-либо встречала в жизни, не был так близок к совершенству, как он.

Идеальный.

Это единственное слово, которым я могу описать его.

Мы уже несколько часов находимся на улице на холоде, но он невозмутим. Он не потерял ни уверенности в шаге, ни своей мегаваттной ухмылки. Он все еще в настроении, пока мы идем от дома к дому, неся подарки и праздничное настроение.

Нет ни прессы, ни камер. Не перед кем разыгрывать представление: только я, он, его отец, несколько членов семьи, присоединившихся к нам в течение дня, и рождественская музыка, звучащая из динамиков грузовика. Никогда в жизни я не слышала, чтобы кто-то так громко пел «Jingle Bells».

Я даже не уверена, что он взял с собой мобильный телефон. Я видела, как он оставил его на столике в прихожей перед нашим уходом, и не думаю, что он за ним возвращался.

Он уделяет много времени и внимателен к каждой семье, с которой мы встречаемся. Он останавливается, чтобы сфотографироваться и подписать футболки, а парень из его родного города, который добился успеха, появляется на крыльце с мешком подарков. Один парень заставил Шона ждать, пока он доставал свою карточку новичка, и Шон потерял дар речи.

После этого он опустил подбородок и вытер глаза.

Я бываю с ним на стадионе во время каждой домашней игры, но почти два сезона я знала его только как тренера. Парень, который принимает решения по игре, но на самом деле не выходит на поле. Я забыла, что у него была совсем другая жизнь, связанная с его карьерой, годами в лиге и тем, что он отдавал свое сердце и душу своей команде.

Сегодня я впервые по-настоящему осознала, насколько он известен и любим. Миллионы людей равняются на него, и меня поражает, что он никогда не ведет себя так, будто он лучше кого-то другого, только потому, что его фамилия напечатано на футболке, а дома у него полно колец с надписью «Суперкубок».

— Ты в порядке? — спрашивает Шон из-за руля. Он сжимает мое колено и поглаживает джинсы. — Осталось всего десять домов.

Мои ноги болят от долгих километров ходьбы. Мышцы болят от лестниц, по которым мы поднимались. Руки болят от того, что я несу коробки с подарками так осторожно, как только могу, не желая уронить ни одной. Щеки розовеют от ветра и холода, а пальцы ног я перестала чувствовать уже час назад.

Но в груди все равно гудит. Тихий шум волны в полости за сердцем. Желание сделать еще больше, как будто двухсот девяноста домов, которые мы посетили, было недостаточно. Улыбка на моих губах, переходящая в ухмылку, когда он ставит машину на парковку и выключает зажигание.

Отец Шона спрыгивает с заднего сиденья — места, которое он доблестно занял, когда мы начали наш день семь с половиной часов назад, отказавшись поменяться со мной местами, когда я умоляла его сесть вперед.

Теперь я понимаю, в кого Шон такой.

Безумные, восхитительные люди Холмс.

— Я готова. — Я отстегиваю ремень безопасности и поправляю раздражающе праздничное ожерелье, которое на мне надето. Оно состоит из двух десятков лампочек, больших рождественских огней, которые мерцают и меняют цвет, когда вы нажимаете на скрытую кнопку на задней стороне. — Это лучший день в моей жизни.

— И в моей тоже. — Он затягивает прядь на моей шее, и я наклоняюсь вперед, прямо в его пространство. Я вижу мерцание огней в его глазах, вращающуюся радугу, которая повторяется снова и снова. — Можно я тебя поцелую, малышка Лейси?

Я выдыхаю воздух, и холод снаружи начинает просачиваться в машину.

— Ты никогда раньше не спрашивал разрешения, чтобы меня поцеловать.

— Я знаю. Но раньше мой отец и полгорода не смотрели.

— Я ведь твоя, да? — спрашиваю я, и у него перехватывает горло.

— Верно, — говорит он, и его голос становится жестким по краям, но мягким в середине от одного этого слова. — Да.

— Тогда ты должен знать, что можешь целовать меня, когда захочешь. На людях или наедине. Ответ всегда будет «да», — шепчу я, и воздух покидает мои легкие, когда он захватывает мой рот своим.

Это сладко и нежно, обе ладони лежат на моих щеках, а тепло его тела смешивается с моим. Я наклоняю голову, чтобы углубить поцелуй, притянуть его ближе, потому что каждый раз, когда Шон целует меня, я теряю частичку себя.

Этот маленький, неуверенный голос в моей голове, который говорит мне, что я никогда не найду никого достаточно хорошего, начинает исчезать. Он начинает принимать очертания мужчины рядом со мной, вплоть до татуировки кактуса на правой руке — пьяная ночь в Вегасе, когда ему было двадцать шесть, как он сказал мне вчера вечером, — образ, который поражает своей четкостью и ясностью.

Мое сердце знает, что он стал больше, чем просто друг. Больше, чем приятель для секса. Больше, чем кто-то, с кем я могу переспать один раз — или шесть раз, чтобы удовлетворить потребность, а потом уйти. Он прочно осел в моей жизни, и я не хочу, чтобы он когда-нибудь уходил.

Он занял место, которое я оставляла пустым годами, крошечный кратер, который я не была уверена, что когда-нибудь заполню, и сделал его своим. Все не так, как я себе представляла; все немного не так. Немного грязно. Немного шумно, хаотично и неопределенно, но я поняла, что мне нравится беспорядок.

Мне нравится быть с ним в беспорядке.

Как мы перешли от непринужденности и легкости к этому? Сердце замирает в горле, когда я думаю о завтрашнем дне, и о следующем, и о последующем. Еще тысяча дней, и я могла бы провести их все с ним.

Может быть, наши души слились воедино несколько месяцев назад. В тот вечер, когда мы впервые встретились, и он пожал мне руку, улыбнулся и сказал, что рад наконец-то познакомиться со мной.

В ту ночь, когда он впервые поцеловал меня — прыжок веры с высокого выступа. Маленькие моменты между ними: яичница, приготовленная так, как я люблю, и разговоры по телефону до раннего утра, причем никто из нас не хотел первым вешать трубку.

— Ты улыбаешься, — говорит он мне в губы, и я чувствую, что он тоже улыбается. — О чем ты думаешь?

— О тебе, — говорю я. — Я. Мы.

— Мы, да? — Шон поправляет мою шапку, проверяя, чтобы она плотно сидела на голове и закрывала уши. Он поправляет мою куртку, его руки шарят по молнии, пока он подтягивает ее к моему подбородку. Мне кажется, он пытается найти любой предлог, чтобы прикоснуться ко мне. — Звучит многообещающе.

— Думаю, может быть.

Раздается стук по стеклу. Отец Шона машет через окно, любезно напоминая, что у нас плотный график.

— Нам пора идти, — говорит Шон. — Еще много подарков нужно доставить.

— Мы вернемся к этому? — спрашиваю я.

— Да. — Он кивает, в покачивании его головы звучит обещание. — Вернемся.

Я отстегиваю ремень безопасности, вылезаю из машины на лютый холод. Ветер начал стихать с приближением заката, но дышать все равно трудно. Я спешу к багажнику, и мы хватаем ряд подарков для семьи Уитакер, дважды проверяя, все ли коробки и пакеты у нас есть.

Шон ведет нас по лестнице к двери и стучит. Он кладет руку мне на спину, и в нем просыпается та же нервная энергия, что и во всех остальных домах. Я смотрю на него с шапкой Санта-Клауса на голове и не могу удержаться от ухмылки.

Боже, я по уши влюблена в этого человека.

Дверь открывается, и из нее высовывается маленькая девочка с рыжими кудрявыми волосами. Шон отходит от меня и приседает, его джинсы трутся о дерево, когда он становится на ее уровень.

— Привет, Клара. Меня зовут мистер Шон. Твой папа дома? — спрашивает он, его голос мягкий и добрый.

Он приветствует каждого — каждого ребенка, каждого взрослого, каждого троюродного брата, живущего в подвале, — по имени, и я все еще пытаюсь понять это. Мне понадобилось пятьдесят домов, чтобы понять, что в грузовике лежит ламинированная таблица со списком всех людей, с которыми он сегодня столкнется, чтобы он знал, как к ним обращаться.

Чертовски идеальный.

— Да, — говорит девочка, и я вижу войну в ее глазах. Незнакомый мужчина стоит на ее крыльце с подарками, а она не знает, что делать. Черт, я бы захлопнула дверь перед его носом десять секунд назад. — Я позову его.

Маленькие ножки исчезают, а я свободной рукой глажу Шона по спине. Он сжимает мою ладонь и крепко зажмуривается, пока мы ждем. Вскоре раздаются голоса, которые становятся все громче по мере приближения к двери.

— Чем могу помочь? — спрашивает мужчина. Он ходит с тростью, и ему требуется минута, чтобы полностью открыть входную дверь. — Мы не хотим ничего покупать.

— Привет, Дерек. Меня зовут Шон. Это моя девушка, Лейси, и мой отец, Майкл, — начинает он, и мое сердце замирает, когда он называет меня своей девушкой. — Мы из организации «Операция «подарки»», которая сотрудничает с местными предприятиями, чтобы дарить подарки семьям. — Он переводит взгляд на Клару, маленькую девочку, обхватившую ногу отца и спрятавшуюся за его бедром. Он улыбается ей, и она улыбается в ответ. — Ваша дочь написала письмо Санте с просьбой о новом доме мечты для Барби. Санта немного занят, чтобы подготовить все к Рождеству, но он послал нас доставить несколько подарков.

— Санта послал вас? — шепчет Клара. — С самого Северного полюса?

— Да. Он сказал нам, что ты очень хорошо учишься в школе и любишь делиться своими игрушками с младшей сестрой. Это правда? — спрашивает Шон, и она кивает.

— У некоторых детей на перемене по две игрушки, но у нас с Лили только одна. Я не хочу, чтобы ей было не с чем играть, поэтому мы делимся, — объясняет Клара и выходит из своего укрытия. — Я не против того, что мы играем вместе. Это веселее, чем играть в одиночку.

— Я согласен. Отдать свои игрушки, чтобы они достались кому-то другому, — очень хороший поступок, — говорит Шон. — Санта хочет подарить вам еще несколько игрушек, чтобы вы ими поделились.

Мы наклоняемся и ставим стопку упакованных коробок и пакетов на крыльцо. Они выше ее, почти три фута в высоту. Она дергает папину штанину и показывает на подарки.

— Смотри, папочка, — шепчет она. — Рождественское волшебство.

— Мне жаль, но мы не можем — я никак не могу заплатить за них, — говорит Дерек. — Я не работаю после травмы, а ее мама... — Он делает паузу, чтобы перевести дыхание, и его глаза наполняются слезами. — Но все равно спасибо.

— Они бесплатны, Дерек, — говорит Шон. — Мы хотим, чтобы вы их приняли.

— В чем подвох? — медленно спрашивает он, и Шон усмехается.

— Никакого подвоха. Просто рождественское волшебство. — Он подмигивает Кларе, и она хихикает. — И еще кое-что. — Он достает из заднего кармана конверт и передает его через крыльцо. — Кое-что и для тебя.

Руки Дерека дрожат, когда он вскрывает письмо, и он всхлипывает, узнав, что находится внутри.

Оставшаяся часть ипотеки — семьдесят пять тысяч долларов — погашена.

Слезы застилают мне глаза, и я зарываюсь лицом в плечо Шона, потрясенная щедростью этого человека.

Он действительно не настоящий.

— Откуда... откуда вы узнали? — спрашивает Дерек.

— У Санты везде есть эльфы, — говорит Шон и снова подмигивает Кларе. — Счастливого Рождества вам.

— Счастливого Рождества, — говорю я и машу семье. Шон берет мою руку в свою и ведет меня вниз по лестнице.

— Эй, — окликает Дерек, и мы переглядываемся. — Ты очень похож на того парня, который отбил тачдаун на Суперкубке 40.

— Правда? — Шон улыбается и вскидывает подбородок. — Никогда о нем не слышал. Я больше фанат бейсбола. Но, похоже, он отличный спортсмен. Хотел бы я иметь такие ноги.

Дерек смотрит на него, и понимание омрачает его черты, когда мы погружаемся обратно в грузовик и начинает играть песня «All I Want for Christmas is You».