Игра на камеру

7

ЛЕЙСИ

Шон теплый, от него пахнет потом и травой.

Он все еще улыбается; я чувствую, как его рот касается моего. Его рука перемещается из-под моей челюсти к груди, и пальцы раздвигают вырез моего свитера, словно он отчаянно ищет голую кожу, чтобы прикоснуться к ней.

Он издает разочарованный звук из глубины горла, когда не находит ничего, как будто то, что мы делаем, недостаточно хорошо, и он хочет большего.

Я думаю, что это лучший поцелуй в моей жизни.

Мои руки перемещаются с его груди на волосы, и его разочарование сгорает. Оно сменяется восторгом, великолепием, когда он поднимает мой подбородок большим пальцем, и его язык касается моих губ. Вопросительно, нерешительно. Просьба, а не требование. Приглашение, если я хочу этого, и я таю в нем, когда его поцелуи становятся голодными.

Я могу разлететься на миллион кусочков. Я могу превратиться в звездную пыль и вознестись к облакам или куда-то еще, потому что каждое нажатие его пальцев, каждый выдох и вдох благодарности, когда я касаюсь щетины на его щеках, каждый дюйм, на который он притягивает меня ближе, заставляет меня хотеть, нуждаться, все больше и больше.

Тепло ласкает мою шею. Он касается линии позвоночника и мягкой кожи живота, скрытую одеждой, словно лесной пожар. Шон действует медленно, целеустремленно, и у меня вырывается смех, когда его зубы впиваются в мою нижнюю губу так, что мне должно быть больно, но я чувствую себя просто великолепно. Звук отдается в моем теле, когда он притягивает меня ближе, его рука обвивается вокруг моей талии, а ладонь тяжело ложится на бедро.

Я не могу думать. Я не могу говорить. У меня никогда не было такого, чтобы кто-то не торопился целовать меня, исследовал, наслаждался, ублажал меня, словно я приз, который он выиграл и хочет показать всему миру.

У него мятный вкус, как будто он выпил освежающий напиток с сахаром, прежде чем прийти сюда и украсть мое дыхание. Или, может быть, зефир — моя любимая начинка в кружке горячего какао холодным зимним вечером.

Соленое и сладкое на кончике моего языка, с легкой ноткой специй. Намек на то, что еще может скрываться за прикосновением его рта, выходит наружу только после наступления темноты в его комнате и на его кровати.

Неужели он так целует всех? Думаю я в глубине своей головы. Той маленькой части меня, которая еще функционирует, которая еще стоит на ногах.

Шон прижимается своим лбом к моему, и я моргаю, открывая глаза. Мое зрение затуманено и наполнено похотью, но я вижу его ясно, как день. Крошечные снежинки висят на кончиках его ресниц. Еще одна приземляется на его нос и задерживается там, прежде чем растаять.

Его щеки раскраснелись. На улице холодно, но он горяч, как солнце. Его большой палец проводит по моей челюсти и по губам. Он тянется к моей нижней губе, словно требуя вернуть ее. Как будто этот поцелуй не вытатуировал его имя на каждом сантиметре моего тела.

— Малышка Лейси, — говорит он, и его голос звучит низко. Грубый, и звучит он так, будто мое имя вырвалось из глубины его груди, которое он хочет прокричать всем вокруг.

Моя голова медленно подхватывает мое тело. Конечности тяжелеют, а мозг работает с отставанием в несколько шагов. Как же иначе после того, как он отправил меня в космос?

Наши взгляды встречаются, и в его глазах вспыхивает огонь. Огонь горит в золотой радужке его глаз. Чем дольше он смотрит, чем дольше его внимание не ослабевает, тем больше я думаю, что хотела бы, чтобы пламя охватило меня. Сделало меня его частью и никогда не отпускало.

Он делает глубокий вдох, и его грудь вздымается от гортанного выдоха. Я открываю рот, чтобы сказать что-то, что угодно, но слова не выходят. Мысли исчезают, когда перед моим лицом вспыхивает вспышка фотоаппарата, а в глазах всплывает тысяча белых пятен.

— Шон, есть какие-нибудь комментарии по поводу твоих отношений с этой женщиной? — спрашивает кто-то, и я отшатываюсь назад.

Мои глаза расширяются, а рука дрожит, прикрывая рот. Я смотрю направо и вижу фотографа. В руках у них фотоаппарат, а палец завис над кнопкой спуска затвора, готовый сделать очередной снимок.

Реальность нахлынула на меня волной, выбив из равновесия.

Футбольный матч.

Камера поцелуев.

Национальное телевидение.

Мой лучший друг целует меня на глазах у тысяч людей.

Черт.

— Удали это, — говорит Шон, и в его словах нет ни капли доброты, когда он протягивает руку.

Фотограф прижимает Nikon к груди. Объектив такой длинный, что он, наверное, смог бы запечатлеть каждую пору на моем лице. Запечатлеть ужас в моих глазах и страх, зажатый между лопаток, как гость, который задержался в гостях.

— Ты не можешь мне приказывать. — Он вызывающе поднимает подбородок. На его шее висит значок, и я вижу его имя, написанное большими жирными буквами. ДЭРИЛ КЕННЕДИ, ESPN. — Эти фотографии — моя частная собственность.

— Этот стадион также является частной собственностью. Удали фотографии и отдай диск, или я позабочусь о том, чтобы тебя больше никогда не пустили, — говорит Шон, и я чувствую его угрозу между своими грудями. В основании моего позвоночника, в его устах звучит свирепость, которую я никогда раньше от него не слышала.

— Засранец, — ворчит фотограф. Он достает диск и бросает его в руки Шона.

— Спасибо, — говорит Шон и убирает диск в карман, чтобы сохранить его в целости и сохранности. Он снова обращает внимание на меня и заправляет за ухо выбившуюся из косы прядь волос. — Ты в порядке?

— Я? — Это слово прозвучало со скрипом, и я прочистила горло. — Я... я в порядке. Почему... почему бы мне не быть в порядке? Ты в порядке?

— Я в порядке, но мне нужно вернуться на поле, — говорит он без всякой спешки.

Одной рукой он все еще держит меня за бедро, и его пальцы находятся в опасной близости от небольшого участка голой кожи под подолом моего свитера. Я все еще сжимаю его волосы, и темно-каштановые волны мягко ложатся на мою ладонь. Мы оба не отпускаем друг друга.

— Хорошо, — отвечаю я.

— Поговорим позже?

— Конечно. Молочные коктейли, да?

— Молочные коктейли, — повторяет Шон. — Точно. Как всегда.

Его рот то закрывается, то открывается. Он еще что-то недоговаривает, но между нами повисает тишина. Эйден нарушает ее.

— Шон, — говорит он, мягко подбадривая. — Ребята вышли из раздевалки. Вторая половина игры вот-вот начнется.

Рука Шона падает с моего бока, и он откидывается назад. Его пальцы обвиваются вокруг металлических перил, а глаза становятся менее мягкими, когда он смотрит через плечо.

— Увидимся после игры, — говорит он хрипловато. Его взгляд возвращается к моему лицу, и на нем снова появляется ослепительная улыбка. Мое сердце трепещет в груди, сотня бабочек ждет своего часа, когда он проводит костяшками пальцев по моей щеке и добавляет: — Увидимся, малышка Лейси, — так нежно, что я понимаю: это предназначалось только мне.

— Пока, Шон, — шепчу я.

Я не уверена, что он слышит меня за окружающим шумом: аплодисментами, свистом, пронзающим небо позднего вечера, громкой музыкой, пульсирующей в динамиках, и объявлением из системы оповещения, но я надеюсь, что слышит. Я хочу, чтобы он знал, что мы — это все еще мы.

Он соскальзывает с бетонных блоков и спрыгивает на поле, отмахиваясь от помощи двух охранников и кого-то из медицинского персонала. Он бежит к своей команде, разговаривая по гарнитуре и поправляя шапку, оставляя за собой следы на снегу. Приняв куртку от кого-то в стороне, он накидывает ее на плечи и засовывает руки в карманы.

Эти же руки прикасались ко мне, ласкали меня, словно я была чем-то драгоценным. Что-то, что нужно обожать. Ни один мужчина никогда не обращался со мной так нежно.

Я хватаюсь за спинку и опускаюсь в кресло. Здесь тише, и я могу отгородиться от шума и людей, пытающихся привлечь мое внимание.

— Лейси, — говорит Мэгги. Она опускается на пластиковый стул рядом со мной. Ее колени стукаются о мои, и она берет мои руки в свои. Они мягче, чем у Шона, но не такие теплые и приятные на ощупь. — Ты в порядке?

— Я в порядке. — Я улыбаюсь ей, надеюсь, убедительно. Я киваю в сторону поля и неопределенным жестом указываю на кого-то в майке, занимающегося чем-то связанным со спортом. Это лучше, чем терзаться своими мыслями. — Надеюсь, «Титаны» смогут сохранить темп во второй половине игры.

Мэгги щелкает пальцами перед моим лицом и хмурится.

— Один поцелуй с Шоном, и ты вдруг стала экспертом по футболу?

Я смеюсь и кладу голову ей на плечо.

— Я в порядке, Мэгс. Правда. Это явно был друг, помогающий другому, черт возьми. Где Мэтью? — спрашиваю я.

— Он ушел, — говорит Эйден, стараясь не улыбаться. — По дороге он сделал несколько приятных замечаний о среднем классе и о том, что люди, работающие в сфере услуг, отстой. Это было странно. Толпа тоже хорошо с ним попрощалась. Я никогда в жизни не видел, чтобы столько людей отмахивались от одного человека. — Ну, это неправда. Однажды я был на игре «Ред Сокс» в Бостоне, и...

— Дорогой, — говорит Мэгги. — Сейчас не время.

— Прости. — Эйден одаривает ее ухмылкой и занимает место по другую сторону от меня.

— Какая катастрофа, — говорю я. — Разве плохо, что мне жаль Мэтью? Это моя вина. Я должна была просто... не знаю. Спрятаться под сиденье или не позволять ему досаждать мне. О, Боже. Я подталкивала его к тому, чего он не хотел делать.

— Ты виновата? — спрашивает Мэгги. Она качает головой и крепко обнимает меня. — Это не твоя вина, милая. Если бы речь шла о личной границе, которую он не хотел переступать, он бы сказал тебе об этом или не стал бы устраивать спектакль. Это было проявление его силы и попытка быть лучше других. Если он не хочет поцеловать женщину, с которой он на свидании, даже в платонической, дружеской и веселой форме, значит, он не тот, кто тебе нужен. Ты та, кто всегда ищет в жизни веселье, Лейс.

— Мне не нравилось такое внимание, — признаюсь я. — Я чувствовала себя в ловушке. Как будто это было вторжение в частную жизнь.

— Давайте подадим в суд на оператора, — заявляет Эйден, и я похлопываю его по руке в знак благодарности. — Пошел он к черту, и пошел он к черту за то, что не понял намека в первые семь раз.

— Семь? — спрашивает Мэгги. — По-моему, скорее девять.

— Давайте просто забудем, что это случилось, хорошо? Ничего страшного. Мэтью ушел, камера исчезла, а «Титаны» играют в напряженном матче. У нас есть другие вещи, о которых стоит беспокоиться, — говорю я.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке? — спрашивает Мэгги, и я киваю.

— Мне как никогда хорошо, Мэгс, но я бы не отказалась от еще одного коктейля. Я отморозила себе задницу.