Из Яви в Навь

Глава 21-22

Сорвался

У Захара была старая традиция – перед сном обязательно садиться пить чай и не где-то там перед телевизором или за компьютером, а на кухне, или на балконе, или во дворе своего дома. В такие моменты он обдумывал всё, что произошло за день, и строил планы на следующий. Если же чаевничал не один, то всё равно обсуждал насущные проблемы. Вот и в этот вечер он решил не отходить от традиций: поставил чайник на плиту, вытащил заварку из шкафчика и заварочный чайник.

– Что скажешь, Захар? – на кухне появился Иван Петрович.

– Интересная такая эта Антонина, – протянул задумчиво Захар. – Очень умная женщина. И что-то мне не верится, что она не видела, как к ней Григорий относится. Может, действительно, любовь глаза застила, а может, хитростью хотела свое взять.

– Не знаю, мне показалась она очень простой и милой, – ответил Иван Петрович.

– Может, вам с ней поближе познакомиться? – усмехнулся Захар.

– Эх, если бы всё так было просто, – вздохнул Иван Петрович. – Я же каждый раз, как засыпаю, так свою семью вижу, свою Аленушку, и так мне тоскливо, так одиноко без нее. Я ведь ее, считай, всю жизнь любил. Как встретил ее в семнадцать лет, так и влюбился.

Чайник зашумел, вырывая Захара из раздумий. Он разлил кипяток по чашкам и в заварник, и аромат свежего чая тут же наполнил кухню.

– Любовь – штука странная, – сказал Захар. – Вот Антонина... Умная, красивая, а терпит Григория, который её ни во что не ставит. А вы вот только свою Алену и любили всю жизнь.

– А что делать-то, Захар? – голос его дрогнул. – Жить дальше? Да я и не живу вовсе. Просто существую.

– Так я же говорил, что это ваше тело, и вы вольны делать с ним всё, что пожелаете.

– Ну вот не всё, оказывается, я с ним могу делать. Вот к Аленке своей съездить не могу. Не поймет она меня, примет за сумасшедшего. К тому же, я так понимаю, что меня там уже похоронили. Ей и так больно от этого, а тут еще непонятный мужик появится и начнет утверждать, что он – это я.

– Тогда остается только смириться с имеющейся действительностью, – пожал плечами Захар.

– Смириться? Я пытаюсь, но иногда вот как накатится – и душит, душит и не отпускает. И вот сегодня, когда мы были в том доме с этой Жанной, я всё думал, зачем мне всё это, может, проще сбежать, уехать куда-нибудь. Ведь это всё не мое, не моя жизнь, не мои мечты, люди эти чужие, всё чужое. Я даже сам собой не могу быть. И что мне этот бизнес? Зачем он мне? Я в этом вообще не разбираюсь, - Иван Петрович с отчаянием посмотрел на Захара.

– Ну, может быть, разберетесь, – попытался его успокоить Захар.

– Вот знаешь, если бы мне было такое интересно, то я бы этим в той жизни занимался. А это всё не мое.

Иван Петрович вскочил и подошел к окну.

– Я так радовался, когда на пенсию вышел, что мне не надо теперь никуда бежать, чего-то достигать, кому-то что-то доказывать. А теперь, теперь меня засунули в чужое тело и пытаются навязать чужую жизнь. Хорошо, что бабу мне чужую не всучили.

– Иван Петрович, вы просто устали. Давайте пить чай, а потом разойдемся по комнатам и ляжем спать, а утром будем решать, что делать и куда бежать.

– Можно я хотя бы прогуляюсь перед сном? – с тоской в голосе спросил Иван Петрович.

– Конечно, только телефон с собой прихватите и найдите там мой номер, – кивнул Захар.

Он взял свой смартфон и набрал номер Григория. Из комнаты тут же донеслась приятная мелодия.

– Теперь вы знаете мой номер телефона, – ответил Захар. – Идите, гуляйте, надеюсь, вы не заблудитесь.

Захар на всякий случай записал свой адрес на бумажке.

– Вот, держите и возьмите ключи от квартиры, а то вдруг я усну и не услышу, как в дверь звонить будете. Если решите утопиться, то напишите мне сообщение. Я тогда вас по городу искать не буду.

– Не соберусь, – нахмурился Иван Петрович, запихивая в карман листок с адресом. – Я же Василисе обувку обещал, да и с вами надо рассчитаться за время проживания. Не хочу быть должным.

Иван Петрович вышел на улицу, сунув ключи от квартиры в карман. Прохладный ночной воздух обжег легкие, и он на мгновение остановился, глядя на чужой город, чужие звезды.

«Аленка сейчас, наверное, спит. Одна. В нашей – нет, уже её – квартире».

Он зашагал быстрее, стараясь заглушить мысли. Улицы были пустынны, только редкие машины проносились мимо.

В парке на скамейке сидела пожилая пара. Женщина смеялась тихим, знакомым смехом. Иван Петрович замер.

– ...и помнишь, как ты в тот день уху пересолил? – говорила женщина.

– А как же, – ответил мужчина. – Ты потом неделю дразнила меня соляным королем.

Иван Петрович отвернулся. «У нас с Аленкой тоже были свои шутки. Свои воспоминания».

Он достал телефон, разблокировал его. На экране – фото незнакомой девицы с надутыми губами. «Его семья. Его жизнь».

– Черт, – прошептал он, судорожно набирая номер Захара.

Трубку взяли сразу.

– Захар, я... Я не могу так.

– Где вы?

– В парке.

– Возвращайтесь.

– Нет, вы не понимаете. Я... Я хочу домой.

Тишина в трубке. Потом вздох.

– Домой – это куда, Иван Петрович?

– К Аленке. В свой дом. В свое тело.

– Вы же сами сказали – это невозможно.

– Тогда зачем всё это? – голос его сорвался. – Зачем я здесь?

– Возвращайтесь. Поговорим, – тяжело вздохнул Захар.

На кухонном столе опять стояли две кружки. На плите шумел чайник.

Иван Петрович вернулся с опущенной головой, его плечи были сгорблены под тяжестью невысказанных мыслей. Захар молча налил ему чаю, пар поднимался к потолку, растворяясь в желтом свете кухонной лампы.

– Я не знаю, как жить в этом теле, – начал Иван Петрович, обхватывая горячую кружку ладонями. – Эти руки... Они не мои. Этот голос... Он чужой. Даже запахи другие. – Он поднял глаза на Захара.

– Я думал, что вы уже освоились. Вон как ловко у вас получалось класть печку. Да и радовались, когда ели давно забытые продукты.

– Мне так казалось, пока я не приехал в этот город. А после всех событий воспоминания нахлынули с удвоенной силой.

Тишина повисла между ними, наполненная пониманием, которое не требовало слов. За окном завыл ветер, стуча ветками по стеклу.

– Так что же нам делать? – с тоской в голосе прошептал Иван Петрович.

Захар вдруг улыбнулся, но в его глазах не было веселья.

– Жить. Просто жить. Потому что другого выхода нет. – Он поднял свою кружку. – За новых нас. За тех, кого мы потеряли. И за тех, кого еще можем найти.

Иван Петрович медленно кивнул, подняв свою чашку. Впервые за долгое время в его груди что-то дрогнуло – не боль, не тоска, а слабая, едва заметная надежда.

– Давайте, Иван Петрович, расходиться по комнатам. Сегодня был насыщенный день. Все устали, переволновались, а кто-то несколько сотен километров еще и за рулем ехал. Оставим все ваши терзания на завтрашний день, – вздохнул Захар, ставя грязную чашку в раковину.

– Идите отдыхать, я помою посуду, – сказал Иван Петрович.

– Я вам там на диване постельное белье положил.

– Да-да, благодарю.

Захар тяжело вздохнул и скрылся за дверью спальни, пожелав спокойной ночи. Иван Петрович еще немного посидел на кухне, прибрался и тоже отправился спать.

«Может, действительно съездить в свой город, посмотреть на нее хоть одним глазком. Помочь, если ей тяжело. Представлюсь своим родственником, каким-нибудь племянником троюродным. Денег дам, пусть ни в чем себе не отказывает. Эх, если бы она была помоложе, или я постарше, то, может, даже попытался что-то предпринять. Но ведь у нас с ней разница почти в тридцать лет. Люди не поймут».

Так он думал, ворочаясь на жестком диване.

«Да, однозначно, так и сделаю. И на детей своих посмотрю, и на внуков. Как разберусь со всем этим, так куплю билет в свой город и обязательно съезжу».

С такими мыслями и уснул Иван Петрович.

Сами его призвали

Люба нырнула в печку в своём домике на болоте. За ней следом прыгнул её верный пёс Пушок. Они вывалились из камина в заброшенном доме. Куски потолка и деревянных перекрытий свисали сверху. Люба осторожно стряхнула с себя сажу и осмотрелась. Под ногами скрипели разломанные половицы, а в углу зияла дыра в подпол, откуда тянуло сыростью и чем-то затхлым. На стене углём было написано: «Спасите нас».

— Тихо, Пушок, — прошептала Люба, когда пёс зарычал на что-то в темноте.

Из глубины дома донесся скрип — будто кто-то осторожно шагнул на прогнившую ступеньку. Люба замерла, сжимая в кармане заветный камушек с дырочкой. Бабушка говорила, что он защищает от нечисти. В этот раз она получила такой артефакт для выполнения очередного задания.

— Кто здесь? — громко спросила она, чтобы скрыть дрожь в голосе.

В ответ что-то зашуршало за облезлой дверью в соседнюю комнату. Пушок рванулся вперёд с лаем, и в тот же миг из-за двери выкатился старый мяч, обмотанный паутиной.

— Фу, — выдохнула Люба, но тут же вздрогнула — мяч катился к ним, будто его кто-то толкал по полу.

Из-под груды досок вдруг высунулась серая лапка с длинными когтями. Пушок предупреждающе зарычал.

— Опять какая-то нечисть, — вздохнула Люба и со всей силы пнула мяч в сторону лапки.

Мяч со стуком ударился о груду досок, и серая лапка мгновенно исчезла. В доме воцарилась звенящая тишина. Даже Пушок притих, только уши его настороженно дёргались.

Люба осторожно сделала шаг вперёд, подбирая с пола обломок деревянной планки — на всякий случай.

— Выходи, кто бы ты ни был, — сказала она тихим спокойным голосом. — Или тебе нравится прятаться, как последней крысе?

Из-под пола донесся шорох, а затем детский смех.

— Крыса? Это ты про меня?

Доски в углу приподнялись, и оттуда вылез мальчишка. Лет десяти, не больше. Весь в пыли, с торчащими в разные стороны волосами, в рваной рубахе. Но самое странное — его глаза светились в темноте мягким зеленоватым светом.

Люба опустила «оружие».

— Ты кто?

— Степа, — ответил мальчишка, вытирая грязный нос. — А это, — он кивнул на серую лапку, которая теперь безвольно висела у него за спиной, — мой друг Шуршун.

Он дёрнул за невидимую нитку, и «лапка» ожила — оказалось, это была кукла-перчатка, привязанная к длинной палке.

— Мы тут играем, — смущённо добавил Степа.

Люба с удивлением посмотрела на него:

— В заброшенном доме? Одни?

— Не совсем одни, — мальчик замялся.

В этот момент из той же дыры в полу вылезли ещё двое: девочка с косичками и малыш лет трех, крепко сжимавший в руках тот самый мяч в паутине.

— Это Лиза и Петька, — представил их Степа. — Мы живём тут.

Пушок, наконец решивший, что опасности нет, подошёл к малышу и обнюхал его. Петька рассмеялся и потянулся погладить пса.

— Как это — живёте? — Люба огляделась. Дом едва держался, сквозь щели в стенах свистел ветер. — Где ваши родители?

Трое детей переглянулись.

— Нас никто не ищет, — тихо сказала Лиза. — Мы особенные.

Степа протянул руку — и прямо в ладони у него вспыхнул крошечный огонёк, как светлячок. Люба внимательно на него посмотрела.

— Видишь? Поэтому мы здесь. В обычных домах от нас случаются неприятности.

Люба вдруг вспомнила бабушкины рассказы об «отмеченных» детях — тех, кого избегали в деревнях, считая колдунами.

— А надпись на стене? «Спасите нас»?

— Это не мы, — испуганно зашептала Лиза. — Это оно написало. То, что живёт в подполе. Иногда оно приходит.

Петька вдруг всхлипнул и прижался к Пушку. Люба усмехнулась.

— Ладно. Теперь ясно, почему мяч сам катился. Но кто тогда…

Громкий треск сверху заставил всех вздрогнуть. С потолка посыпалась штукатурка.

— Оно проснулось, — прошептал Степа. — Бежим!

Дети рванули в разные стороны и сразу исчезли, а Люба с Пушком остались стоять в полуразрушенном доме одни.

— Идём, Пушок, надо выбираться, — вздохнула она и, аккуратно передвигаясь по полусгнившим доскам, двинулась к окну.

Она никак не могла привыкнуть, что некоторые видения вот так резко появлялись, а потом исчезали. Первое время она терялась, пыталась найти их, а потом поняла, что это просто особенности этого места.

Люба выглянула в окно и с удивлением обнаружила запущенный сад. Аромат здесь стоял непередаваемый, а зелень была яркой и сочной. Люба стояла и рассматривала деревья, не решаясь сделать шаг. Для Нави такое обилие красок было нехарактерным и даже пугающим. А это значило только одно — она до сих пор находится в чужом мире воспоминаний.

— Ты уже уходишь? — она услышала позади себя грустный детский голосок.

— Нет ещё, я просто любуюсь садом. Здесь очень красиво, — ответила она.

Люба обернулась и увидела Лизу, стоящую в проёме соседнего разбитого окна. Девочка держала в руках пучок полевых цветов, их лепестки странно мерцали в тусклом свете, будто подсвеченные изнутри.

— Это для тебя, — робко протянула Лиза. — Чтобы не боялась.

Люба осторожно взяла цветы. От них исходило едва уловимое тепло, а запах напоминал бабушкины травы — сухие, горьковатые, но такие родные.

— Спасибо, — улыбнулась Люба. — А что это за сад? Почему он живой?

Лиза переступила с ноги на ногу, словно колеблясь, стоит ли отвечать.

— Это место помнит, — наконец прошептала она. — Оно хранит то, что было до него.

— До кого?

Девочка не успела ответить. Из глубины дома донесся протяжный скрежет — будто что-то огромное провело когтями по стене. Пушок резко поднял голову, шерсть на загривке встала дыбом.

— Оно не любит, когда кто-то трогает его сад, — испуганно сказала Лиза. — Беги!

Но Люба не двигалась. Вместо этого она разжала ладонь и посмотрела на камушек с дырочкой. Бабушка говорила, что такие камни — как двери: они могут и защитить, и открыть путь.

— Лиза, — твёрдо сказала Люба, — что здесь произошло? Кто оно? Чего вы боитесь?

Девочка замерла. Её глаза, такие же светящиеся, как у Степы, расширились от ужаса.

— Мы не хотели! — вырвалось у неё. — Мы просто играли в прятки… а потом пришло оно и… и всё съело.

За её спиной тени вдруг сгустились, потянулись к ним длинными щупальцами. Пол под ногами Любы затрясся, из щелей выполз чёрный дым, обвивая её лодыжки.

— Люба! — крикнула Лиза, но её голос уже звучал как эхо.

Пушок бросился вперёд, лая и кусая невидимые путы, но дым сбил его с ног. Люба сжала камень в кулаке и закричала:

— Покажись!

Тьма содрогнулась. Стены дома затрещали, штукатурка осыпалась, обнажая чёрные, будто обугленные, брёвна. Из-под пола выползло оно — бесформенная масса теней с горящими, как угли, глазами.

— Маленькие вруны, — прошипело существо голосом, в котором сплелись сотни шёпотов. — Они звали меня. Они хотели сил. А потом испугались. Они поплатились за это.

Люба почувствовала, как камень в её руке стал горячим.

— Ты — их страх, — поняла она. — Они заперли тебя здесь, но и сами не смогли уйти.

Тень заколебалась.

— Страх? Нет. Я — правда. Я — то, что скрывают.

И тогда Люба сделала шаг вперёд — прямо в объятия тьмы.

Она сомкнулась вокруг неё, но камень в её руке вспыхнул ярким голубоватым светом. Лучи, словно тонкие нити, пронзили черноту, и вдруг перед ней возникли обрывки воспоминаний — не её, а их: Степы, Лизы, Петьки…

Деревня. Яркий день. Дети смеются, бегут через поле к старому дому. «Давайте поиграем в колдунов!» — кричит Степа. Он размахивает палкой, и на кончике вспыхивает огонёк. Лиза хлопает в ладоши — и вокруг расцветают невиданные цветы. Петька, самый маленький, шепчет что-то, и ветер подхватывает его слова, разнося по лесу.

Темнота. Они в подполе. На стене — нарисованный углём круг и начертаны какие-то надписи, измазанные детской кровью. «Давайте позовём того, кто исполняет желания!» — «Но бабушка говорила, нельзя!» — «Бабушка боится, а мы — нет!»

И тогда оно пришло.

Люба увидела, как тень отделилась от стен, как дети сначала обрадовались, а потом закричали. Как дом вокруг них сжался, став клеткой. Как их страх и невольный дар накормили существо, привязав их к этому месту навсегда.

— Дети вызвали нечто и навсегда привязали его к роду, — вдруг поняла Люба, разрывая пелену видений. — Оно и стало наказаньем и проклятьем рода, и извело его окончательно.

Тень завыла, но свет камня теперь окружил Любу плотным кольцом.

— Выходите, — позвала она, обращаясь к пустоте. — Я знаю, вы здесь.

И тогда из тьмы вышли они — Степа, Лиза, Петька. Но теперь это были не весёлые дети, а бледные, почти прозрачные фигурки, с глазами, полными слёз.

— Мы не хотели зла, мы не знали, что так получится, — прошептал Степа. — Мы просто…

— Хотели чуда, — закончила за него Люба. Она протянула руку, и камень засиял ещё ярче. — Но чудеса не бывают бесплатными.

Тень зашипела и попятилась.

— Они мои!

— Нет, — Люба сжала камень. — Они свободны.

Она бросила камушек на пол между собой и тенью. Раздался звон, будто разбилось стекло, и свет хлынул, заполняя комнату. Тень взревела и начала таять, как дым под ветром.

Дом затрясся. Стены, пол, потолок — всё рассыпалось в пыль, но не в темноту, а в миллионы сверкающих искр. Люба закрыла глаза.

Тишина.

Она открыла их снова — и увидела поле. Настоящее, залитое солнцем. Рядом, обнюхивая траву, сидел Пушок. А в трёх шагах стояли трое детей — обычных, не светящихся, с грязными коленками и растрёпанными волосами.

— Мы… — Степа ошалело огляделся. — Мы теперь настоящие?

Люба улыбнулась и подняла с земли камушек. Дырочка в нём теперь была чуть больше.

— А вы как думаете?

Вдалеке зазвучал колокол — где-то звонили к вечерне. Дети переглянулись и, не сговариваясь, побежали к деревне. Только Лиза на секунду обернулась:

— Спасибо! — крикнула она.

Люба махнула ей вслед. Пушок ткнулся носом ей в ладонь, требуя внимания.

— Да-да, идём, — она потрепала его за ухом. — Только вот куда?

Потому что дорога перед ними теперь вела в разные стороны. А это значило только одно: Навь снова перепутала тропы. Люба сделала несколько шагов и снова очутилась в забытом Граде, в его сером сумраке и разрушенных домах.