Из Яви в Навь

Глава 15-16

Забытый город

Люба сидела на поваленном дереве на пустынной площади и рассматривала свои владения — заброшенный город, застывший во времени.

Город был мёртв, но не пуст.

Дома стояли, покосившись, с выбитыми стёклами, словно слепыми глазами. Кое-где крыши провалились внутрь, обнажая чёрные дыры, в которые уходил тусклый дневной свет. Стены, когда-то ровные и крепкие, теперь покрылись трещинами, а по кирпичам ползли корни деревьев, медленно разрывая их на части.

Улицы заросли травой и кустарником. Брусчатка давно потрескалась, и сквозь неё пробились одуванчики и подорожник. Здесь даже кое-где стояли разломанные телеги и ржавые машины, которые навеки вросли в землю, их колёса утонули в грязи, а в салонах можно было встретить какую-нибудь нежить.

Фонари больше не горели. Их стеклянные плафоны были разбиты, а металлические столбы покорёжены. Теперь они торчали под нелепыми углами, как кости давно погибшего зверя.

Ветер гулял по пустым переулкам, шевелил обрывки старых афиш и объявления на стенах, завывал в разбитых окнах. Иногда он приносил с собой запахи — затхлость подвалов, прелую бумагу, ржавчину, а в редкие дни — едва уловимый аромат преющей листвы и каких-то грибов.

Но самое странное было в тишине.

Здесь не было людей. Ни голосов, ни шагов, ни смеха. Только Пушок, лежащий у ног Любы, иногда поднимал ухо, улавливая то, чего не слышала она. Единственный зверь, который мог переходить из Яви в Навь и обратно.

А ещё здесь были тени. Они двигались в глубине пустых зданий, мелькали за углами, исчезали, едва Люба поворачивала голову. Может, это были просто игры света, а может — те, кто тут остался и обитал десятки и сотни лет.

Но Люба не боялась. Потому что это был её город. Она приходила сюда каждый день, и каждый день он был разным. Словно живой, он менял свой облик и возраст, то становясь древним, словно только что покинутым людьми средневековым поселением, то вдруг обретая черты недавно опустевшего современного города.

Сегодня город дышал тишиной. Влажный воздух пропитывал развалины, оседая каплями на ржавых поверхностях. Люба провела ладонью по мшистой коре поваленного дерева, чувствуя под пальцами шершавую кору. Пушок потянулся, его белая шерсть сливалась с туманом, начинавшим стелиться между зданиями.

Внезапно где-то в глубине улиц раздался глухой стук — будто упала отвалившаяся балка или кто-то неосторожно задел груду металлолома. Пушок мгновенно вскочил, уши настороженно поднялись. Люба медленно повернула голову в сторону звука, но ничего не увидела. Только колышущийся туман и пустые глазницы окон.

Она знала: город никогда не был полностью безмолвным. В его глубинах всегда что-то шевелилось, жило своей тайной жизнью. Иногда это были лишь ветер и поселившиеся в руинах нежить. Но иногда... иногда что-то большее. То, что не принадлежало ни Яви, ни Нави, а существовало где-то между.

Люба спрыгнула с дерева, её ботинки мягко шлёпнули по мокрой брусчатке. Пушок тут же пристроился рядом, его тёплая шерсть слегка касалась её ноги. Они двинулись в сторону, туда откуда донёсся звук. Туман становился гуще, обволакивая развалины призрачным покрывалом.

Старый аптекарский дом с обвалившимся фронтоном, бывшая когда-то белой, а теперь покрытая плесенью и лишайником ратуша, мостовая, где сквозь камни проросли деревца скрюченной берёзки — всё это было знакомо Любе до мельчайших деталей. И всё же сегодня в знакомых очертаниях чувствовалось что-то новое. Город готовился показать ей очередную свою грань.

Пушок вдруг замер, насторожившись. Его нос дрожал, улавливая невидимые Любе запахи. Где-то впереди, за поворотом, послышался лёгкий скрип — будто кто-то осторожно наступил на прогнившую доску.

Люба тяжело вздохнула. Работа начиналась.

Она замерла, прислушиваясь. Влажный воздух густо висел между покосившимися домами, превращая улицу в молочную пелену. Пушок, прижав уши, сделал шаг вперед — его лапы бесшумно ступали по мокрой брусчатке, поросшей мхом.

Скрип повторился. Теперь четче — будто кто-то осторожно переступал с ноги на ногу, стараясь не выдавать своего присутствия. Но город не обманешь. Он шептал Любе каждым своим камнем, каждым скрипом балок, каждым дуновением ветра в пустых окнах.

— Идем, — тихо сказала Люба, и Пушок, сверкнув в тумане зеленоватыми глазами, двинулся вперед.

Они свернули за угол разрушенной пекарни, где до сих пор витал слабый запах кислого теста. И тут Люба увидела его.

В середине улицы, в клубящемся тумане, стоял мальчик. Лет десяти, не больше. Его босые ноги не оставляли следов на мокрой мостовой, а сквозь полупрозрачную рубаху просвечивали стены дома за его спиной. Он смотрел прямо на Любу, не мигая, и в его глазах не было ни страха, ни удивления — только тихое, бездонное любопытство.

Пушок зарычал, но не бросился вперед. Он знал таких. Это были те, кто не мог уйти до конца, кто застрял между мирами, цепляясь за обрывки памяти.

— Ты чей? — сказала Люба, не приближаясь. — Я тебя раньше не видела.

Мальчик молчал. Ветер шевельнул его светлые волосы, но не коснулся Любиных. Возможно, он умер несколько сотен лет назад, а может, всего пятьдесят. Город хранил всех.

Внезапно мальчик улыбнулся. Беззвучно. И протянул руку, указывая куда-то за спину Любы. Она обернулась.

Там, где только что была пустая улица, теперь стоял целый, неразрушенный дом. Из трубы валил дым, в окнах горел свет, а у крыльца качалась на ветру старинная фонарная лампа. Люба зажмурилась — и видение исчезло.

Когда она снова посмотрела вперед, мальчика уже не было. Только Пушок, ждущий ее команды, да капля воды, упавшая с карниза прямо в лужу у ее ног.

Город снова изменился. Он всегда показывал ей то, что считал нужным. Люба вздохнула и погладила Пушка по голове:

— Похоже, у нас с тобой сегодня намечается интересная работка.

Пес мотнул головой, и они двинулись дальше — вглубь тумана, туда, где ждала новая тайна вечно меняющегося города.

Они шли по внезапно ожившей улице. Под ногами хрустели не камни и песок, а свежевыпавший снег. Фонари, еще минуту назад ржавые и покосившиеся, теперь горели теплым желтым светом, отбрасывая кружевные тени от морозных узоров на стеклах.

Из-за поворота донеслись голоса и смех. Люба замерла и прислушалась. Они оба знали: это не обычные люди. Город никогда не пускал в себя живых.

Трое детей выбежали на улицу, весело крича и бросая друг в друга снежками. Их варежки и шапки выглядели старомодно, пальто с заплатами. Самый маленький, тот самый мальчик, что только что стоял перед Любой, весело крикнул:

— Догоняй, Петька! — и кинулся по улице вперед.

Люба медленно пошла за ними. Но дети ее не замечали. Они бегали сквозь нее, как сквозь туман, их голоса звучали, словно из старого радиоприемника.

Вдруг раздался громкий треск. Люба резко обернулась. Огромная сосулька сорвалась с крыши и вонзилась в снег как раз там, где секунду назад бежал мальчик. Дети замерли, потом засмеялись еще громче и побежали дальше, не замечая, что за ними несется всадник, размахивая нагайкой и одаривая ей зазевавшихся прохожих. Не повезло и этому несчастному ребенку. От удара он отлетел к стене и ударился о каменное крыльцо виском, и практически сразу испустил дух. А всадник понесся дальше творить бесчинства.

Все разом исчезло, и рядом с ней снова появился маленький полупрозрачный мальчик.

– Ты чей? – снова повторила свой вопрос Люба.

– Теперь ничей, - вздохнул он. - Род всадника погиб, никого не осталось. Их дети не смогли стать взрослыми и продолжить свой род. Они выродились.

– Мне жаль, - тихо проговорила Люба. - Идем ко мне.

Она распахнула руки в разные стороны и обняла мальчика. Она гладила его по голове и что-то ласковое шептала на ухо. В одно мгновение пасмурное небо пронзил луч света, и ребенок исчез из Любиных объятий.

— Пойдем, Пушок, дальше? – спросила Люба, смахивая накатившую слезу.

Пес одобрительно кивнул, и они пошагали дальше по мостовой забытого города.

Выходной

Дни покатились за днями, неделя за неделями. В деревне жизнь наладилась, и всё устаканилось. Все постепенно привыкли, что Люба живёт на болоте. Периодически к ней туда ходили «гонцы», носили продукты, иногда пытались с ней разговаривать. Но Люба особо не общалась с людьми. Самое удивительное было то, что как только она занялась Градом, так народ в деревне перестал болеть. А может, это просто так сложилось, и мистики здесь никакой не было.

Васька периодически ныряла в Навь и подходила к вратам Града, стояла около них подолгу и пыталась рассмотреть, что же там происходит. Вот только заходить туда опасалась — после прошлого раза.

Как-то ей встретилась по дороге Мара.

— Ну и чего ты опять тут? Живой душе тут не место, — нахмурившись, спросила хозяйка Нави.

— Да вот, хочу Любе помочь, вот только не знаю чем. Да может, вообще вместо неё здесь остаться. Я-то одинокая, никому не нужная, а у неё дочка маленькая, родители, дедушки и бабушки, братья вот есть. Много у неё родных, многим она нужна. Да и доктором она у нас работает. Вот скоро Люше надо будет рожать, а Любы нет.

— Твоей Люше не так уж и скоро рожать, до этого времени Люба в деревню вернётся. И вообще, не суй свой нос туда, куда не следует. Нет у тебя таких способностей, как у Любы. Если бы были, то ты уже давно в этом Граде жила.

Васька насупилась, но спорить не стала. Мара редко ошибалась в таких вещах.

— Ладно, — пробурчала она, — но если что-то пойдёт не так, я всё равно приду.

Мара только покачала головой, будто разговаривала с упрямым ребёнком, и растворилась в серой дымке Нави.

А Васька осталась стоять у врат Града, вглядываясь в их мрачные очертания. Оттуда веяло холодом и чем-то ещё — не страхом, нет, а скорее ожиданием. Как будто за этими воротами кто-то притаился и тоже смотрел на неё.

— Люба, — позвала она. — Ты там вообще слышишь меня?

Ответа, конечно, не последовало.

Через некоторое время Люба стала сама приходить в деревню. Она сначала шла к бабе Наде, садилась во дворе на лавке и ждала, когда бабушка сама выйдет во двор. В дом никогда не заходила. Обычно гостью чувствовали практически сразу и выходили все вместе к ней. Баба Надя выносила ей гостинцы и чистое бельё, Верочка пыталась забраться к ней на колени, а Настёна устраивалась рядышком на лавке. Тут же появлялась во дворе и Василиса.

— Дитя ждёт мать, а мать идёт в баню! — командовала баба Надя. — Незнамо чего ты там со своей Нави могла притащить. Да и на твоём болоте у тебя негде помыться.

Бабушка хоть и покрикивала немного, но видно было, что очень рада видеть Любашку.

Люба покорно шла в баню, и только там, в клубах горячего пара, её тело наконец-то расслаблялось. Вода смывала с неё не только болотную грязь, но и что-то ещё — что-то невидимое, но ощутимое, будто налипшую паутину иного мира.

После бани она надевала чистое бельё, которое приносила баба Надя, и только тогда садилась за стол вместе со всеми. Ела мало, словно отвыкла от нормальной еды, а чашку с чаем обхватывала двумя руками — будто грела ладони, хотя на улице и так было тепло.

— Ну как там, на болоте-то? — осторожно спрашивала баба Надя, подкладывая ей ещё кусок пирога.

Люба пожимала плечами:

— Тихо.

— А Град?

— Спит.

Больше она ничего не рассказывала, и бабушка не настаивала. Все знали — если Люба сможет говорить, она сама всё расскажет.

Верочка, устроившись у неё на коленях, щебетала без умолку — про курочек, про котёнка, про коровку, про собачку. Люба гладила дочку по волосам, и в её глазах на мгновение появлялась та самая, прежняя теплота. Но стоило девочке замолчать, как взгляд снова становился отрешённым — будто часть её сознания оставалась там, у мрачных врат.

Василиса наблюдала за всем этим. Она видела, как Люба иногда вздрагивает от неожиданных звуков, как её пальцы непроизвольно вычерчивают на столе странные знаки.

— Люба, — не выдержала она, наконец, — может, хватит? Может, пора домой?

Люба медленно подняла на неё глаза.

— Я не могу.

— Но почему? Ты же видишь — в деревне всё хорошо!

— Потому что всё хорошо, — тихо ответила Люба.

Василиса хотела было возразить, но тут Верочка обхватывала Любу за шею и начинала неумело по-детски целовать в щёки и в нос. Люба прижимала дочь к себе и тоже целовала в ответ, иногда тайком смахивая со щеки слезу.

После обеда с родными она шла в свой дом. Там проходилась по комнатам, разговаривала с домовушками, которые тоже по ней скучали. Верочку брала с собой. Рядом крутился Пушок.

— Хоть бы собачку мне оставила, — тяжело вздыхал Кузьмич. — А то же без хозяйки в доме совсем тоскливо. Грушка повадилась по другим избам гостеваться, а меня одного оставляет. Говорит, за домом присматривай, чтобы никакая шишига не завелась, а я сам скоро стану, как та шишига от одиночества. Ты, когда к нам воротишься-то?

— Как смогу, так и вернусь, — грустно улыбалась она.

— Ну хоть приходить стала, и то хорошо, — качала головой Груша. — А то же мы думали, что ты совсем сгинула в своей Нави. А как узнали, что ты на болоте живёшь, так вообще испужались за тебя. Все боялись, что тебя болотники к себе утащат и съедят.

— Нет, они хорошие ребята.

— Хорошие-то хорошие, пока мы здесь, а они там, — замахала на неё пухлой ручкой Груша.

Домовушки садились рядом с ней и рассказывали все последние новости деревни.

После них она шла в ФАП, осматривала свои владения, включала компьютер и начинала работать в программе. Всё это время Верочка находилась с ней, играла, разговаривала, осторожно трогала мать пальчиком и иногда грустно, как-то по-взрослому вздыхала.

— Любашка, ты хоть расскажи, что ты там такого важного делаешь? — спрашивал её дед Яромил.

— Убираю старые родовые ветки, — как-то ответила ему Люба.

— Зачем? — удивился он.

— А зачем они нужны? Их нет, они выродились, только их грехи в Граде живут, да все вокруг отравляют, да чужое усиливают и будят.

— Да разве они кому мешаются?

— Ну вот ты же сад раньше выращивал? — спросила его Люба.

— Было дело, — кивнул дед.

— Если не спилить мёртвую ветку, то что произойдёт?

— Дык, болезнь может на ней какая гадкая появится, грибок тот же, или ещё чего, например, гнить начнет, а потом от него всё дерево заболеет.

— Ну вот поэтому и убирать надо то, что себя давно отжило и только отравляет других. Мы же люди все друг с другом взаимосвязаны — и с этой стороны, и с той.

— Ну да, дело нужное, — важно кивал дед Яромил.

Люба проводила в деревне весь день, но с наступлением сумерек неизменно собиралась обратно на болото. Перед уходом она всегда заходила к бабе Наде. Старуха молча вручала ей корзинку с едой, свечи и чистое бельё.

Верочка цеплялась за подол Любы, глаза полные слёз, но баба Надя мягко отводила девочку в сторону:

— Пусти мать, дитятко. Ей ещё дела важные надо доделать. Скоро-скоро мамка придет, свидитесь еще.

Люба наклонялась, обнимала дочь и шептала ей на ушко что-то, от чего та переставала плакать и только кивала, сжимая в кулачке подаренный матерью болотный камешек — тёплый и странно пульсирующий, будто живой.

Василиса провожала Любу до околицы. Дальше её не звали с собой, да и как-то не стремилась она в столь поздний час идти по лесу да по болотам.

Дорогу до болота Люба преодолевала быстро, будто не шла, а плыла над землёй. В темноте её силуэт становился размытым, нечётким, будто слегка растворялся в воздухе. Лишь на самой границе топей она оборачивалась назад — туда, где в окнах изб ещё теплился свет. Стояла так минуту-другую, затем решительно шагала в трясину.

Болото принимало её беззвучно. Ветра не было, вода стояла зеркально гладкой, отражая бледный месяц. Но стоило Любе сделать несколько шагов, как поверхность начинала слегка рябить — будто кто-то невидимый шёл ей навстречу. Она быстро преодолевала это расстояние и возвращалась в свою избушку на болотах.