Из Яви в Навь

Глава 68-69

Вместе мы сила!

Утро началось с тихого, но настойчивого стука в дверь. Люба, не спавшая большую часть ночи, открыла. На пороге стояла баба Надя, а за её спиной — Захар, дед Степан, Николай и хмурая Кикимора Лена.

— Собрались, — без предисловий сказала баба Надя. — Оксана отказалась, говорит, силы не вернулись. Но и без неё справимся.

— А где Василиса? — спросила Люба, заглядывая за их спины.

— Спит, наверно, трясогузка, — ответил дед Степан. — Если через пять минут не появится, то сами за ней зайдем.

— Да здесь я, здесь, — послышался писклявый голос из-за забора.

— Мы здесь, — в калитку сначала вошел кот Баюн, а следом за ним семенила Василиса.

— Ну вот все и в сборе, — баба Надя внимательно осмотрела команду. — Идем?

— Идем, — единодушно ответил народ.

— Баба Надя, у тебя вроде скатерка волшебная была, может с ее помощью можно от дерева избавиться? — спросила Люба, натягивая теплый пуховик.

— Я пробовала, ничего не получается. Лежит там, как приклеенное, — бабушка мотнула головой.

Они молча двинулись к зловещему дереву. Воздух был холодным и неподвижным, а над самим деревом вился лёгкий, едва заметный туман, хотя вокруг было ясно.

Баба Надя остановилась в нескольких метрах от исполина, воткнула в землю свой посох и вытащила из-за пазухи ту самую старую шкатулку.

— Становись кругом, — приказала она. — Руки на плечи друг другу. Закрывайте глаза. Дышите глубоко и ровно. Чувствуйте землю под ногами.

Люба почувствовала, как ладони Захара и Лены легли ей на плечи. Она закрыла глаза, стараясь заглушить внутреннюю тревогу. Сначала ничего не происходило. Было слышно лишь тяжёлое дыхание деда Степана и шёпот бабы Нади, читающей что-то на непонятном, древнем наречии.

Потом земля под ногами дрогнула. Сначала слабо, едва заметно, потом сильнее. Люба приоткрыла глаза и ахнула.

От земли к их ногам тянулись тонкие, серебристые нити света, словно корни из чистого сияния. Они сплетались в сложный узор, соединяя всех в единое целое. От бабы Нади исходило тёплое, золотистое свечение, от Захара — зелёное, жизненное, от Лены — холодное, голубоватое, как вода в лесном роднике. От неё самой — тёплый, медовый свет. От Степана и Николая потянулись прочные, землистые лучи — прохладные и надёжные, как сама почва под ногами. От Василисы исходило ровное, стальное сияние — упорядоченное и техничное.

И этот объединённый поток — пёстрый, разноцветный ковёр из сил каждого — устремился к дереву, сплетаясь в мощный луч, который ударил прямо в чёрное, неподвижное сердце исполина.

Сначала ничего не происходило. Казалось, древняя тёмная магия слишком сильна. Дерево стояло непоколебимо, словно чёрная гора. Но потом на его коре появились трещинки, из которых повалил едкий чёрный дым. Ветви затрещали и зашевелились, словно в немой агонии, пытаясь сбросить с себя сковывающий свет.

— Держитесь! — крикнула баба Надя, и голос её звучал с нечеловеческой силой. — Не отпускайте связь! Чувствуйте друг друга! Чувствуйте землю!

Из леса донёсся ледяной, безумный смех. Морок. Он материализовался прямо перед ними, его форма колыхалась, как марево, а глаза пылали холодным огнем яростью.

— Думаете, ваша деревенская магия, ваши жалкие попытки могут противостоять моей силе? — прошипел он, и воздух вокруг затрещал от мороза, иней немедленно покрыл траву и ветки кустов. — Я — одиночество! Я — раздор! Я — тень, что скользит между людьми! Я Морок! Я бог!

Он взмахнул рукой, и тени под деревом ожили, превратившись в острые, как бритва, щупальца тьмы. Они устремились к кругу, пытаясь разорвать сияющие нити, соединяющие людей.

Но световой барьер, созданный объединённой волей, оказался прочнее. Тени натыкались на него и рассыпались в прах с болезненным шипением. Каждая попытка атаки лишь заставляла свечение вспыхивать ярче, подпитываясь от единства и веры, стоявших в кругу.

Морок зарычал — низко, по-звериному, — и сделал шаг вперёд. Но в этот момент земля под самим деревом содрогнулась сильнее прежнего. Из разлома, образовавшегося между корней, вырвался ослепительный столб чистого, белого света — древней силы самой Яви. Он ударил прямо в основание чёрного ствола.

Раздался оглушительный треск. Исполинское дерево, неподвластное топорам и огню, не дрогнувшее под техникой, раскололось пополам с ужасающим грохотом. Обе половины рухнули на землю, рассыпаясь не на щепки, а на тысячи чёрных, безжизненных, похожих на уголь осколков, которые тут же начали таять в воздухе.

Свет погас. Связь оборвалась. Все участники ритуала тяжело дышали, чувствуя невероятную усталость.

Морок стоял на месте, ошеломлённый, его форма дрожала и мерцала, становясь прозрачной.

— Это… ещё не конец, — прошипел он, но в его голосе впервые послышалась не злоба, а нечто иное — удивление, смешанное с яростью от невозможности понять эту силу. — Вы лишь выиграли время. Одиночество всегда сильнее. Раздор всегда найдёт лазейку.

Люба повернула в его сторону голову и махнула рукой, так словно отгоняла от себя назойливую муху. Это простое, почти бытовое движение оказалось неожиданно действенным. Морок, существо, питавшееся страхом и почтением, явно оказался не готов к такому проявлению открытого неуважения. Его полупрозрачная форма дёрнулась, словно от внезапного порыва ветра, и на мгновение исказилась, потеряв чёткие очертания.

— Ты… — его голос, обычно звучавший величественно и надменно, на секунду сфальшивил и сорвался на шипение. — Ты смеешь…

Но закончить он не успел. Василиса фыркнула — коротко и презрительно, как кошка.

— А чего ты ждал? Цветов и аплодисментов? — насмешливо спросила она. — Мешаешь людям жить, дорогу загородил… Небось, думал, все перед тобой на колени станут. Ан нет, не вышло.

Захар вытер лоб рукавом и ухмыльнулся:

— Да ему, походу, в первый раз с таким столкнуться пришлось. Думал, он тут самый хитрый и сильный.

Даже дед Степан, обычно молчаливый и суровый, пробурчал.

— Без дороги — как без рук. Нечего было мешать. Лезут тут всякие. Мы к вам в Навь не суемся и вы к нам в Явь не лезьте.

Морок медленно обвёл их взглядом. В его жёлтых глазах бушевала буря из ярости, обиды и того самого непонятного ему чувства — он был побеждён не грубой силой, а чем-то иным. Чем-то, что было для него чуждо и необъяснимо. Этой глупой, иррациональной сплочённостью. Этим простым человеческим неуважением к его величию.

Он не стал больше ничего говорить. Не стал угрожать. Он просто исчез. Не с эффектным исчезновением в клубах дыма, а быстро и тихо, словно и не было его тут никогда.

Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием людей и далёким пением птиц, будто только сейчас осмелившихся подать голос. Дорога была свободна. На её месте не осталось и намёка на чудовищное дерево — лишь чистая, утоптанная земля.

Баба Надя первая нарушила молчание, устало опускаясь на пень.

— Ну вот и всё, — выдохнула она. — Проезжай, «скорая». Проезжай, пожарка. Проезжай, продуктовая лавка. Живи, деревня.

Люба посмотрела на очищенную дорогу, потом на лица своих соседей — уставшие, но полные невероятной гордости и облегчения. Они сделали это. Вместе.

Тишину нарушил громкий, радостный крик Василисы:

— Ура-а-а! Получилось! — Она подпрыгнула на месте и захлопала в ладоши, словно ребёнок. — А ну, расступитесь! Я первая пробегу по свободной дороге!

Откуда-то сверху с соседнего дерева спрыгнул кот Баюн.

— А я все видел, а я все видел, — прыгал он рядом с Василисой, — Наши победили, и Мороку наваляли, и так ему и надо!

Их восторг был так заразителен, что даже усталые мужики не удержались от улыбок. Дед Степан одобрительно хлопнул её по плечу:

— Молодец, Васька, и мы все молодцы! Справились.

— Еще какая молодец, — она гордо подняла подбородок, но глаза её смеялись. — Я тоже силу свою вложила, стальное что-то там… Чувствовала!

Дед Степан, опираясь на лопату, медленно выпрямился и внимательно осмотрел расчищенное пространство.

— Ни щепки… Ни корешка… Чисто, — произнёс он с одобрением в голосе. — Технику можно убирать.

— Главное, чтобы этот… — Николай мотнул головой в сторону, где исчез Морок, — больше не возвращался.

— Возвращаться-то он будет, — тихо, но твёрдо сказала баба Надя, поднимаясь с пня. — Он же сам сказал — это не конец. Но теперь мы знаем, что можем ему противостоять. Все вместе.

Лена лишь кивнула, её голубоватое свечение уже почти погасло. Она повернулась и, не прощаясь, пошла в сторону деревни, но перед уходом обернулась и коротко бросила:

— Если что — зовите.

Оставшиеся понемногу начали расходиться. Усталость брала своё, но на душе было светло и спокойно. Они не просто расчистили дорогу — они отстояли свой дом, свой мир.

Люба с Захаром, Василисой и бабой Надей пошли обратно к деревне. Солнце уже полностью поднялось над лесом, освещая свободный, чистый путь.

— Знаешь, — задумчиво сказала Люба, глядя на убегающую вдаль дорогу, — а ведь он, наверное, прав. Одиночество и раздор всегда найдут лазейку. Но…

— Но пока мы вместе, ему придётся несладко, — закончил за неё Захар и улыбнулся. — А теперь, героиня, давай домой. Тебя Верочка заждалась. И мне пора — клиенты ждут.

Они разошлись, каждый по своим делам, но с новым чувством — они были не просто соседями. Они были щитом друг для друга. И теперь никакой Морок не был им страшен.

Обережная скатерть

Снег лег плотным покрывалом на землю, наступило время Мары и Карачуна. Баба Надя решила оградить деревню от всяких незванных гостей и обновить защиту. Она достала из сундука свою скатерку, на которой была вышита местность, и стала ее внимательно изучать.

— Эх затерлось многое, нитки поистрепались, — вздохнула она.

Бабушка вытащила пяльцы и мулине, заправила нитку в иголку и стала вышивать, шепча себе под нос обережные заговоры.

Иголка с тёмно-красной нитью плавно скользила по толстому льну, выписывая сложные обережные узоры. Каждый стежок сопровождался тихим, напевным шёпотом бабы Нади. Она не просто вышивала — она вплетала в ткань заговоры, просьбы к земле, к предкам, к самой Жизни.

— Ой, вы, ниточки-сестрички, сплетитесь покрепче, — проговаривала она, вкалывая иглу. — Чтоб никакая нечисть тёмная щёлочки не нашла. Чтоб Морок со своей свитой мимо прошёл, не зацепился.

Воздух в избе сгустился, наполнился запахом сушёных трав и воска. За окном медленно падал снег, но здесь, в свете нескольких свечей, время словно замедлило свой ход.

Баба Надя вышивала, обновляла границы — очертания деревни, перекрёстки дорог, тропинки к лесу и реке. Особенно тщательно она проходилась по тем местам, где защита истончилась или порвалась — там, где упало Древо Теней, где Оксана черпала силу для борьбы, где Захар вёл свои незримые битвы.

— Вот тут, где тень падала, надо потуже, — бормотала она, закрепляя новый узелок. — И тут, у околицы, подлатать надо. Совсем прохудилось.

Порой она откладывала пяльцы и подходила к окну, вглядываясь в снежную пелену. Казалось, она не просто смотрела, а прислушивалась к чему-то — к шепоту деревьев, к голосу ветра, к тихому гулу самой земли.

— Чует старуха, что зима будет неспокойной, — сказала бы Василиса, загляни она сейчас в избу.

Но в доме была лишь баба Надя, её скатерть-оберег и тихий, мерный шёпот заговоров. Она торопилась. Чуяла сердцем, что тёмные силы не дремлют, что Морок лишь затаился, зализывая раны, и ждёт своего часа.

И с каждым новым стежком защита вокруг деревни становилась чуть прочнее, чуть надёжнее. Невидимая стена из ниток и слов, сотканная любовью и волей старой знахарки, готова была встать на пути любого зла.

Вечером она позвонила Любе.

— Любашка, ты ко мне прийти сейчас сможешь? — спросила баба Надя.

— Что-то случилось? — с тревогой спросила Люба.

— Надо, чтобы ты кое к чему руку свою приложила, — ответила баба Надя.

— А без меня никак не обойтись?

— Нет, голубка моя, никак, — вздохнула бабушка.

— Верочку с собой взять можно?

— Можно, пусть малышка с домовушкой поиграет. Соскучился по ней Афоня. Да и нам она не помешает.

Люба собрала Верочку, тепло оделась и уже через двадцать минут стучала в дверь бабы Нади. Войдя в избу, она замерла на пороге. Воздух здесь был густым, тяжёлым, словно напоенным мёдом и древней силой.

С Верочки сняли верхнюю одежду и отправили играть с домовушкой в большую комнату. Баба Надя завела Любу в свою комнату.

— Садись, внучка, — указала она на стул рядом со своим креслом. На столе перед ней лежала та самая скатерть-оберег, а рядом дымилась глиняная чашка с густым травяным отваром.

— Видишь вот здесь? — костлявый палец ткнул в место на вышивке, где нитки были особенно тёмными, почти чёрными. — Это там, где дерево лежало. Тень глубоко въелась в землю. Моей силы одной мало, чтобы полностью очистить. Нужна твоя кровь.

Люба непроизвольно отшатнулась.

— Моя кровь?

— Не пугайся, много не надо. Всего каплю. Но твоя кровь теперь — часть этой земли. Ты за неё сражалась, ты её защищала. Она тебя признала. Это придаст оберегу силу.

Баба Надя протянула Любе тонкую серебряную иглу.

— Уколись и капни прямо сюда, на это место.

Рука Любы дрогнула, но она взяла иглу. Чёткое движение, лёгкая боль, и алая капля упала на льняную ткань. И случилось странное — вместо того чтобы впитаться, кровь легла поверх ниток, сверкнула на мгновение и исчезла, оставив после себя едва заметный рубиновый отблеск.

— Теперь твоя сила вплетена в защиту, — удовлетворённо кивнула баба Надя. — Ни одна тварь из Нави не пройдёт тут, не спросив твоего разрешения. А теперь бери нитки и иголку и накладывай стежки.

— Какие нитки и где вышивать? — Люба с удивлением посмотрела на бабушку.

— К каким душа лежит — такие и бери, — ответила баба Надя, — И вышивай там, где посчитаешь нужным.

Люба с некоторой неуверенностью провела пальцами по коробке с мулине. Цвета были самые разные — от небесно-голубого до глубокого изумрудного, от солнечно-жёлтого до тёмного, как ночь, индиго. Её пальцы сами потянулись к мотку тёплого, медового оттенка, напоминающего цвет спелой пшеницы.

— Вот эти, — прошептала она.

— Хороший выбор, — одобрительно кивнула баба Надя. — Цвет урожая, цвет жизни. Им и силы прибавится, и защиты.

Люба, стараясь повторить плавные движения бабушки, вдела нитку в иглу. Рука поначалу дрожала, но странное успокоение снизошло на неё, как только игла коснулась ткани. Она не думала, куда именно делать стежок — её рука словно сама знала дорогу. Игла плавно вошла в лён чуть левее того места, где упала её кровь, и поползла, оставляя за собой ровную золотистую строчку.

— Вот так, вот так, — бормотала баба Надя, наблюдая за работой. — Чувствуй ткань. Чувствуй землю под ней. Ты не нитку вплетаешь, ты свою волю в землю вкладываешь. Чтобы росло всё на радость, а не на погибель. Чтобы корни крепкие были, а не гнилые.

Люба вышивала не узор, а нечто большее — она ощущала под пальцами не грубый лён, а саму землю деревни. Её холмы и низины, тропинки и ручьи. Каждый стежок был обещанием, обетом защищать это место.

Когда последний узелок был закреплён, Люба откинулась на спинку стула, чувствуя приятную усталость, будто она прошла пешком несколько вёрст, а не просидела за вышивкой.

На месте её работы лежал небольшой, но яркий участок — несколько стежков теплого, солнечного цвета, которые странным образом переплелись со старыми, тёмными нитками бабы Нади, не нарушая узора, а дополняя его, усиливая.

— Готово, — выдохнула баба Надя, бережно проводя рукой по обновлённой скатерти. — Теперь наш щит стал крепче. И у него появилась еще одна хранительница.

Люба молча смотрела на свою работу, на свою каплю крови и свои стежки. Она больше не была чужой в этой деревне. Она пустила здесь корни. И была готова их защищать.

Баба Надя сложила скатерть, аккуратно, почти благоговейно.

— Всё. Теперь можно спать спокойно. Ну, почти спокойно, — она хитро подмигнула Любе. — На всё сто процентов не защитишься, но на девяносто — точно.

Люба смотрела на скатерть с новым чувством — странной гордости и ответственности. Она была частью этого места. Не просто жительницей, а стражем. И это было куда важнее, чем любые документы на собственность.

Бабушка о чем-то подумала и снова развернула скатерть, нахмурилась.

— Чего-то не хватает, — покачала она головой, — Надо еще шишиге Василисе позвонить, пусть свою руку сюда приложит еще и она.

Люба улыбнулась. Мысль о том, что весёлая и вечно неугомонная Василиса будет с серьёзным видом вышивать обережные узоры, показалась ей забавной.

— Думаешь, она согласится? — спросила она.

— А куда она денется? — фыркнула баба Надя, уже набирая номер на своём древнем кнопочном телефоне. — Тоже тут живёт, тоже защищать свою шкурку должна.

Василиса ответила почти сразу, и из динамика послышался её звонкий голос, заглушаемый звуками какого-то боевика на фоне.

— Баба Надя, привет! Чего звонишь в позднее время? У меня тут Арнольд Шварценеггер как раз плохишей мочит! Мне Захар телек подогнал, сам не смотрит, всё ему некогда.

— Брось ты своего Арнольда, — строго сказала баба Надя. — Иди ко мне. Срочное дело. По защите деревни.

— О! — в голосе Василисы моментально пропала вся легкомысленность. — Щас бегу! Только шелуху от семечек выкину!

Через десять минут в избу ворвалась запыхавшаяся Василиса, вся усыпанная снежинками.

— Я готова! Что надо делать? Врагов громить? — она огляделась вокруг, как будто ожидая увидеть прямо в избе полчища тёмных сил.

— Врагов громить будем потом, — покачала головой баба Надя, указывая ей на скатерть. — Сначала защиту укреплять. Вышивать будешь.

Василиса замерла с открытым ртом.

— Вышивать? — она посмотрела на свои руки, больше приспособленные для таскания вёдер и размахивания веником. — Ох, сто лет я не вышивала.

— Ничего, — махнула рукой баба Надя. — Главное — не ровность стежка, а сила намерения. Выбирай нитки и садись.

Василиса, скептически хмыкнув, порылась в коробке и вытащила моток ярко-алой, пламенной нити.

— Вот эту хочу! Чтобы горело всё на своём пути!

— Угу, чтоб нечисть боялась, — одобрила баба Надя. — Теперь ищи место, где, по-твоему, защита слабая.

Василиса прищурилась, внимательно изучила карту-скатерть и ткнула пальцем в участок у реки.

— Вот тут! Тут всегда сыро, туманы стоят. Морок тут точно может пролезть! Будем жечь ему пятки! - хихикнула она.

Её стежки действительно получились неровными, крупными и немного неаккуратными. Но с каждым движением иглы в воздухе становилось жарче, а алая нить на ткани словно светилась изнутри, излучая тёплую, яростную энергию.

— Вот! — Василиса с силой воткнула иглу в ткань, закрепляя последний узел. — Теперь пусть попробует сунуться! Я ему такое устрою…

Она не договорила, застыв с открытым ртом. Её алые стежки, грубые и живые, переплелись с аккуратными золотистыми узорами Любы и мудрыми, древними линиями бабы Нади, создавая единый, неразрывный барьер.

Три разных силы. Три разных характера. Но одна цель — защитить дом.

— Теперь готово, — с удовлетворением в голосе сказала баба Надя, аккуратно складывая скатерть. — Теперь наш щит держится на трёх столпах. Сломать такой будет ой как непросто.

Люба, Василиса и баба Надя переглянулись. И в тишине избы, под треск дров в печи, родилось новое, молчаливое соглашение. Они были тремя хранительницами. И ни одна тёмная сила не смела пройти там, где они стояли на страже.

Конец 3-ей книги