Краснахоркаи Ласло Сборник

Ибо речь, конечно же, тут шла именно об этом, об изоляции, об одиночестве, признал я, и, как это ни невероятно, только тут я, раб порочной привычки (в которой каюсь себе не чаще чем раз в год), привычки сначала вспыхнуть, а уж затем посмотреть, из-за чего, собственно говоря, пожар, — лишь в этот момент ощутил в себе такую способность (посмотреть, из-за чего пожар) и, честное слово, лишь на этом этапе развития событий успокоился наконец и остыл, впервые, пожалуй, после того, крайне бессистемного и необъективного обзора достопамятных глубинных вопросов и после недавних категоричных выводов насчет Непостижимого, когда уже (ибо я приближался к будке часового, призванного стеречь покой посольских апартаментов) невозможно было откладывать осмысление реально случившегося со мной с того момента, когда я, смыв с себя под душем пыль пустыни Гоби, вышел — чтобы началась моя пекинская история, которая, как я уже несколько раз постарался запечатлеть в своей памяти, так еще и не началась, — в судьбоносную атмосферу балкона.

Справа от открытых ворот я уже видел часового-китайца с торчащим у него над плечом стволом винтовки (часовой находился в некоем промежуточном состоянии, слегка кренясь из парадной стойки “смирно”, видимо, чтобы расслабить затекшие икроножные мышцы), а в то же время я еще способен был (мысленным взором) видеть себя наверху, на балконе, и установил про себя, что началось все это так: я бросил взгляд на стеклянную дверь, выходившую на балкон, и что-то (вероятно, тихо шевелящиеся кроны платанов на огромном дворе) заставило меня подумать, какая чистая, освежающая, по сравнению со спертым воздухом давно не открывавшейся квартиры, прохлада царит, должно быть, снаружи; и, подумав так, открыл дверь, еще с полотенцем на плечах, вышел, потом, немного поколебавшись, подошел к перилам, встал, положив на перила ладони вытянутых рук и, слегка откинувшись назад, зажмурил глаза и глубоко вдохнул свежий воздух, потом действительно поднял взгляд на усыпанный звездами осенний небосвод над Пекином, в то же самое мгновение с изумлением сообразив, что первый раз за многие годы смотрю на небо, да что на небо: первый раз за многие годы поднимаю взгляд вверх. Можно предположить, что, кроме меня, нашлось бы еще несколько миллионов китайцев, глаза которых в этот вечер ослеплены были зрелищем звездного неба (представляете: несколько миллионов пар глаз, с крохотной искоркой света на черном выпуклом зеркальце глазного яблока, — если смотреть сверху, несколько миллионов звездочек вокруг меня; впрочем, бог с ними), — ведь небосвод, с золотыми брызгами на таинственном, синем, постепенно все более темнеющем бархате, сверкал в тот час невероятной, почти чрезмерной красотой. Конечно, я не один, очарованный, видел все это; однако можно наверняка сказать, что не было никого, кто, глядя в небо, видел бы в нем то же, что я: ведь если я и смотрел в него, и если оно влекло меня, и если я был очарован им, и если я словно бы плыл, поднимаясь к нему, то было и еще кое-что: я вдруг осознал, что я не просто отделен от него немыслимым расстоянием, что расстояние это — словно нечто, вмерзшее в лед, словно некий хрустальный путь, ведущий куда-то, но от того края, куда этот путь может меня увести, я отрезан непроходимой преградой, я отторгнут тем краем, я лишен его, лишен, возможно, отныне и навсегда, — вот что пришло мне в голову за какое-то краткое мгновенье, пока я, еще с купальным полотенцем на плечах, стоял, опершись на перила, и, глубоко вдыхая свежий воздух, смотрел на небо. Мне не требовалось время, чтобы это понять: понимание сверкнуло во мне с фантастической, не поддающейся измерению скоростью, и я точно знал, какой мгновенный, какой кардинальный поворот означает оно в моей жизни; да, поворот, но не поворот, который ведет в царство больших вещей: напротив, поворотом этим я навеки изгонялся оттуда, то есть это был такой поворот, который, напоминая о неудачах, не наполняет тебя горечью проигрышей, а замыкает тебя в сфере единого всеобъемлющего поражения, давая понять: тут вообще не было шанса на выигрыш, да и игры вообще не было, и конец фантазиям. Сколь бы изобретательно ни маскировал я таящееся в этом моем ощущении сентиментальное простодушие, я ведь на самом деле всегда думал: к чему-то же предназначали меня, для выполнения какой-то задачи готовили, — и, в состоянии я буду догадаться, что это за задача, или не в состоянии, окажусь я на высоте положения (если она есть, эта задача) или все испорчу, и сам я являюсь ли важным фактором в чьих-то дальних расчетах; и вот теперь мне вдруг пришлось осознать, что ни о какой задаче, ни о каком предназначении речи не было и никогда не будет, и вообще подобный образ мысли, который, чтобы избежать столкновения с фактами, прибегает к военным хитростям, пускает пыль в глаза, и подобная жизнь, которая при этом так называемом образе мысли стремится лишь к быстрому получению удовольствия, — обречены на неизбежное фиаско, как оказался обречен на фиаско и я, едва позволил вещам дойти до всего этого: до пекинского вечера, до сцены на балконе, где посмотреть на небо значило понять, что я никак не связан с небом, где посмотреть вверх уже само по себе означало лишь, что, как и у времени, в котором я живу, у меня тоже прервалась связь с космосом, что я отрезан от мироздания, отторгнут от него, оно отобрано у меня, и отобрано, видимо, окончательно и бесповоротно. Я с грустью оглянулся на военный порядок, царивший в огромном дворе, на безмолвные подъезды бетонных, лишенных каких бы то ни было украшений дипломатических корпусов, на симметрично расположенные пандусы для автомашин, на широкую дорогу в середине, по которой я только что шел, на платаны по обеим ее сторонам — кроны платанов с тихим шелестом чуть колыхались в едва ощутимом веянии вечернего ветра; и когда за спиной у меня, в этом необъятном безлюдье, вдруг откуда-то появились два автомобиля и, блеснув цветными яркими буквами на номерах («F» и «В»), пронеслись мимо меня к воротам, я с той же грустью вспомнил ту, другую, немилосердно долгую дорогу, на которой, сквозь клубящиеся абстракции, во мне наконец обрело ясную форму осознание разрыва моей связи с космосом, осознание, дополнить которое, сделав в нем последние уточнения было совсем нетрудно: нужно было добавить лишь, что я не просто отрезан от мироздания, не просто выключен из него, но сам в этом виноват: ведь я, как бы смирившись подсознательно с отсутствием небесного контакта и не поняв, как достойна жалости эпоха, которая не состоит в контакте с небом, сам себя выключил, сам себя лишил отношений с небом; пускай теперь это доставляет мне боль; поздно, поздно; пускай мне уже хочется все переделать, изменить, начать с начала: сделать это (дошел я наконец до ворот) невозможно.

Часовой был совсем молодой парнишка; винтовка, лежащая у него на плече, даже не дрогнула, сжимаемая рукой в белой перчатке; застыв в неподвижности, выдвинув вперед подбородок и как бы всего себя вложив в эту позу, он, стоя на маленьком деревянном помосте, с довольно испуганным и сердитым лицом принял к сведению, когда я дружелюбно — насколько это возможно было в моем грустном расположении духа — кивнул ему, да еще и произнес, причем дважды: «Цзэньян!», пока перешагивал замаскированную под сток для дождевой воды, а на самом деле сделанную для того, чтобы проезжающие машины на этом месте притормаживали, канавку перед будкой, где находилась невидимая охрана; пройдя мимо будки, я вышел за ворота, чтобы затем, повернув направо, двинуться по Гонжен Тийючан Бейлу туда, где уличное движение становилось более интенсивным. В этом почти непроизвольном кивке, которым мне удалось, вовсе того не желая, привести в замешательство юношу, почти подростка, застывшего в стойке «смирно!» подобно скульптурному воплощению безличного воина, защитника Строя, в этом провинциальном приветствии, в этом «Цзэньян», прозвучавшем, наверное, в моем исполнении очень забавно, во всем этом было — как ни странно: ведь я чувствовал себя обделенным, даже, можно сказать, ограбленным, — было и некоторое ощущение освобожденности, было такое чувство, будто я, прошагав по длинной и широкой дороге между посольскими корпусами и миновав невидимую в своей будке охрану, а также юного часового, которого я смутил своим приветствием, и, выйдя за ворота, вышел не только за ворота, не только из сумятицы распирающих мою бедную голову мыслей, одолевавших меня во внутреннем дворе посольского квартала, в мирное течение Гонжен Тийючан, но и выбрался из загнанности в успокоенность, из непроглядного лабиринта фантазий и иллюзий в горестную прозрачность очевидности, словом, из запутанности в простоту — в состояние облегченности от того, что больше разгадывать нечего, ибо все тут уже разгадано, что нечего больше исследовать, ибо тут всему есть объяснение, что мне больше незачем мучить себя вопросом, для чего я, вместе с эпохой моей, предназначен; ибо, пока я шел до ворот, выяснилось: и я, и вся эпоха моя как бы забыты, не имеют никакого значения для обитателей бескрайнего простора, увиденного мною с балкона, для восприятия ими прошлого и для их планов на будущее.

Я не поднял глаз, даже на прощанье, на звездное небо над головой; и, уж коли мы заговорили о таких вещах, позволю себе, шутки ради, добавить, что не очень, как мне помнится, озаботился я и живущими во мне моральными законами, когда, остановившись на минутку на тротуаре, вынул из кармана куртки плоскую фляжку с дешевым виски, которое приобрел еще в московском аэропорту, в беспошлинном закутке, и, в расчете на то, что сумею захмелеть достаточно быстро, приложился к горлышку, чтобы затем продолжить путь по улице Гонжен Тийючан, в прежнем направлении, туда, где движение было более интенсивным. Все теперь виделось ясным, все казалось простым, виски было хорошим, даже очень хорошим, люди же, обходившие меня на тротуаре, пока я стоял, подняв фляжку ко рту, мирными и терпеливыми, и, пожалуй, именно эта, даже наверняка именно эта, предпринятая мною вовсе не шутки ради, попытка быстро захмелеть, обещающая быстрый успех, ну и еще бескрайнее терпение вокруг привели меня к выводу: сколь легко усмотрел я, на прямой линии внутреннего двора между балконом и часовым с мальчишеским лицом, дантовский рубеж, достигнутый мною («… в сумрачном лесу…»), столь же трудно мне осознать следствия, вытекающие из этого рубежного состояния, и прежде всего то, что я отрешен не только от сфер небесных, но в некотором смысле и от земных; например, от возможности ориентироваться в системе городского транспорта. Но нет, не только хмель и терпение, не только они в этом повинны: ведь была еще прохладная чистота воздуха, и был аромат листвы, только-только свободно вздохнувшей, освободившись из-под ига пыли, приносимой сюда из пустыни Гоби, аромат, который, смешавшись с вечерним благоуханием празднично расцвеченных проспектов и площадей, волшебными волнами наплывал на тебя; и было еще какое-то поэтичное излучение надежности, которое исходило от сводов древесных крон, вздымавшихся, на всю ширину улицы Гонжен Тийючан, над потоками автомашин, велосипедов и пешеходов, образуя отдельные анфилады над автомашинами, отдельно над морем велосипедов и отдельно над пешеходами; и был еще велорикша, которого я неожиданно увидел рядом: низко склонившись над рулем, он катил свою тележку с провисшей внизу блестящей цепью, сразу открыв мне еще одну дорогу, дорогу в прошлое; и был еще первый увиденный мною дракон из красных, желтых, зеленых и синих неоновых трубок на парадном фронтоне ресторана; и ведь еще были люди: в большинстве своем — пекинцы, до сих пор как один одетые в серо-стальные кители фасона Мао и плоские башмаки с суконным верхом, и все они, или, во всяком случае, почти все, плотным потоком (вскоре мне стало казаться: все десять миллионов шагают почти что в ногу…) двигались в ту же сторону, что и я, по направлению к «более интенсивному движению»; я бы мог продолжать и продолжать перечисление бессчетных феноменов, которые, все до единого, мешали мне проникнуться сознанием того, что когда я, пару минут назад, вышел, миновав часового, из ворот посольского квартала на улицу Гонжен Тийючан, то оказался вовсе не на свободе, а в каком-то лабиринте, откуда, как я понял пару недель спустя, мне никогда уже больше не выбраться.

Попав в этот лабиринт, я тут же в нем потерялся, хотя ни на секунду не думал о том, что вот я куда-то забрел или где-то потерялся; скажу больше: по мере того как убавлялось виски в плоской фляжке, я в своем легком хмельном состоянии ощущал все больший подъем, а потому все возрастала моя уверенность в себе, причем, как ни странно, более всего как раз уверенность относительно того, где я нахожусь. Я подошел к первому перекрестку и остановился у одного из переходов, в густеющей при красном свете, редеющей при зеленом толпе, чтобы попытаться понять — если уж я не счел нужным собрать предварительно какую-то информацию касательно такого рода практических ситуаций, — какое транспортное средство целесообразнее всего выбрать, если ты (в смысле — я), в первый свой вечер в бывшей северной столице китайской империи и после того, как нежданно обретенное, на одном из балконов посольского городка, понимание сущности мироздания едва не уничтожило тебя (в смысле — меня), ты (в смысле — я), двигаясь в направлении и с целью, конкретно не обозначенных, однако не признавая правомочности каких бы то ни было обходных путей, самым что ни на есть непосредственным образом (как, слегка пошатнувшись, сформулировал я в скопившейся у перехода толпе) попытаться понять суть Пекина. Я продолжал твердо (в духовном, а не физическом смысле слова) стоять на месте, порой прикладываясь к плоской фляжке; на протяжении нескольких минут, поскольку я не обнаружил вокруг ни одного средства общественного транспорта, достижения мои сводились к тому, что, найдя надежное место у бровки тротуара, я не позволял увлечь себя ни в одном из двух противоположных направлений; затем упорство мое было вознаграждено: слева возник серый, весь латаный-перелатаный автобус и, даже не подумав затормозить (да и ничего похожего на остановку поблизости не было), умчался и исчез из поля моего зрения среди сигналящих машин и половодья велосипедов.

Итак: автобусом! — сделал я решительный вывод из увиденного, чувствуя, что теперь остается только выбрать направление, а дальше все пойдет как по маслу.

Тут мне вспомнилось (нельзя не заметить, вспомнилось в самый подходящий момент), что сказал человек, встречавший меня на вокзале и привезший потом сюда: он сказал, что наш квартал, а понимал он это в том смысле, что его и мой квартал, — словом, новый посольский квартал лежит недалеко от сердца Пекина, немного, улыбнулся тот человек, к северо-востоку от него, само же пульсирующее сердце это находится почти в геометрическом центре города, в чем я и сам убедился, бегло изучив за время пути через пустыню карту Пекина. Так что у меня уже имелось два факта, с помощью которых определить направление казалось проще пареной репы; я сказал про себя: если я нахожусь на северо-востоке от пульсирующего сердца, тогда единственное возможное направление — юго-запад, а юго-запад, естественно, находится в той стороне, куда стремится вся эта необозримая масса людей; я нацелился на точку, которая располагалась на противоположной стороне улицы, и, увидев зеленый сигнал, двинулся было к ней по пешеходному переходу. Это был необдуманный шаг; и на то, насколько он был необдуманным, сразу же обратили мое внимание появившиеся слева три легковушки, один грузовик и сотни три велосипедистов; сообразив, что зеленый сигнал здесь — скорее лишь что-то вроде указания на теоретическую возможность перехода, или, лучше сказать, такой сигнал, при котором переход в полной мере свободен, если этому не препятствуют иные обстоятельства, — словом, сообразив все это, я дождался следующего зеленого сигнала и, как только он зажегся, раза четыре, если я правильно помню, подвергнув риску свою жизнь, перебрался-таки на другую сторону, потом таким же манером одолел еще один переход; однако, оказавшись наконец в намеченном изначально пункте, я не обнаружил и признака автобусной остановки ни там, где я предполагал, ни позади, в той части перекрестка, которая теперь находилась от меня слева.

Все-таки автобусная остановка быть должна, твердо сказал я себе и, подозревая, что не вижу ее только из-за поражающих воображение масштабов перекрестка, сначала пошел вперед, туда, где мог находиться край этой площади, затем, догадавшись, спустя двести-триста метров, что, хотя я давно уже покинул площадь, но никакой остановки, связанной с площадью, уже не будет, подумал: почему бы мне не пройти в этом направлении немного вперед, до следующей остановки; ведь возвращаться назад абсолютно не имело никакого смысла, если же идти прямо, то рано или поздно я все равно попаду на автобус, да и, в конце концов, прогуляться, осмотреться вокруг, особенно сейчас, когда я, вместо груза, который давил на меня до сих пор, груза многократно поминавшегося рубежа моей жизни, я ощущаю уже лишь чистый факт этого рубежа, а вместе с ним чудесную раскрепощенность легкого опьянения, — в общем, окончательно решил я, такая прогулка не может не доставить мне радость. Что говорить, прогулка точно доставила бы мне радость, если бы не тот факт, что я прошагал, если верно оцениваю расстояние, по крайней мере три километра; к тому же я испытывал все возрастающее разочарование и прогулка не радовала меня, не говоря уж о том, что и окрестности становились все более серыми, вымершими, — или нет, сказать «вымершие» это все-таки слишком: машин и велосипедных потоков тут было еще много, правда, куда-то подевались пешеходы, и через несколько сотен метров я вынужден был уже констатировать, что вокруг — почти никого, что я почти один, почти как перст, бреду по тротуару вдоль бесконечного ряда серых, лишенных всяких знаков различия панельных домов, да и направление, в которых я двигаюсь, если в общем и целом остается прежним, то в деталях все более теряет определенность. Да, я прошагал около трех километров, питая надежду, что где-нибудь возле дороги вот-вот замаячит табличка, обозначающая остановку автобуса; да, не менее трех километров, в этом я уверен, — и тут вдруг услышал подозрительное гудение в том направлении, откуда я шел, — и вскоре он действительно прибыл, тот облезлый, неуклюжий автобус, который я заметил за несколько километров отсюда, и автобус этот был набит до отказа. Растерянно и вопросительно я помахал невидимому водителю, но автобус, словно бы с демонстративно высокомерным выражением, прогромыхал мимо; я побежал было за ним, потом замедлил бег, остановился и долго смотрел, как он, блеснув на прощанье табличкой с номером 44, кривовато висящей на заднем стекле, исчезает вдали. Как ни был я ошеломлен тем, мягко говоря, странным фактом, что расстояние между остановками тут составляет, без преувеличения, несколько кварталов, изменить это было не в моей власти, и я утешал себя тем, чем мог, то есть тем, что я хотя бы узнал номер автобуса, на котором собираюсь ехать; грех отрицать, это в самом деле было очень полезное сведение: когда я, проделав еще один, последний мучительный переход, наконец действительно смог прислониться к столбу с табличкой остановки, потом сел на бровку тротуара, вытянув пылающие ноги, и вынул из кармана карту (фляжку вынимать уже не было смысла, она давно опустела), и только теперь мне удалось, насколько это вообще могло удаться в слабом свете уличного фонаря, определить, где я сейчас приблизительно нахожусь и куда приблизительно может увезти меня отсюда 44-й, если он, конечно, придет.

Так что после изучения карты у меня сложился какой-то план; но потом приехал автобус, и на нем было написано: 403-й, и с тем все мои планы тут же лопнули и рассыпались в пух и прах.

Найти решение нежданной загадки я в тот момент, вставая с тротуара, пытался сразу в трех накладывающихся друг на друга вариантах.

Во-первых, или 403-й идет не по своему маршруту, или я нахожусь не на улице Чаоянмэнь Бейдайи, хотя в последнем я был уверен, поскольку по дороге несколько раз видел таблички с названием улицы; во-вторых, я или неправильно прочитал номер на том автобусе, что так подло промчался недавно у меня под носом, и 44-й ходит не здесь, или он ходит здесь, но я так наклюкался, что непонятно, кто видел только что автобус номер 44; и, наконец, в-третьих: или карта, которую я держу в руках, никуда не годится, и тогда все мои дальнейшие усилия напрасны, все равно я потеряюсь в Пекине, или же все вокруг в полном порядке: и карта у меня правильная, и улица эта — Чаоянмэнь, и 44-й автобус здесь ходит, а 403-й сюда просто по какой-то своей причине случайно заехал.

Однако как бы там ни было, времени на размышления, на взвешивание аргументов и контраргументов у меня не оставалось: автобус затормозил и остановился, задние двери с грохотом распахнулись, я вспрыгнул на ступеньку — и в тот же миг оказался лицом к лицу с новыми трудностями, такими трудностями, рядом с которыми не обозначенное на моей карте… как бы это сказать… совпадение маршрутов есть всего лишь цветочки и которые, не прошло и мгновения, показали мне, что до сих пор можно было валять дурака даже с горящими (горящими, впрочем, отнюдь не на шутку) ступнями и с мучениями одиночных скитаний, но с этого момента, протрезвел я сразу во всех смыслах слова, ситуация становится куда как серьезной.

403-й внутри выглядел точь-в-точь так, как можно было догадываться, глядя на него снаружи: все, что когда-то было стянуто в нем винтами, висело, болталось, стучало, шаткие сиденья скрипели, жестяная крыша тряслась, оконные стекла и двери звенели и гремели, а мы, спрессованные в единую массу пассажиры, дружно кренились и клонились влево-вправо, вперед-назад, ведя бесконечную борьбу за клочок места на ближайшей алюминиевой стойке, за которую, если борьба венчалась успехом, можно было уцепиться. Возле задних дверей, где находился и я, протискиваясь по ступенькам все выше, чтобы наконец более или менее твердо встать на ровную поверхность и чтобы вся масса пассажиров не падала на меня на каждом вираже, — словом, совсем недалеко от себя, в уголке, отгороженном металлическим поручнем, за металлическим откидным столиком, я обнаружил кондукторшу, миловидную молодую женщину, которая равнодушно смотрела, как подпрыгивают стопки билетов на столике, а в выдвижных ящичках дергаются перетянутые резинкой пачки бумажных денег и звенит, трясясь, разнообразная мелочь: вдруг возьмет и выпрыгнет на каком-нибудь, особенно лихом вираже. Впрочем, нет, она следила не за билетами и не за кассой: она смотрела на меня, как смотрели — нет, глазели — на меня притиснутые ко мне пассажиры, на меня, неожиданно появившегося среди них европейца, который в первые минуты явно понятия не имел, что он тут должен делать, а главное, как; хотя ясно было, что все только и ждут, чтобы это выяснилось. Меня окружали сплошь любопытные лица, сплошь удивленные, устремленные на меня глаза, сплошь выражающие упорный интерес, неподвижные взгляды, и, пожалуй, именно это явное, почти по-детски напряженное ожидание помогло мне сразу принять решение; и тогда я — отказавшись от искушения и дальше чувствовать себя беспомощным и одиноким в этом чуждом мне универсуме — протянул развернутую карту соседу, сделал знак, чтобы он передал ее дальше, кондукторше, затем, вытянув руку над головами, несколько раз ткнул на карте в центр Пекина и с улыбкой произнес: «totheHeartoftheCity»[2].

Эффект был поразительным.

После слов «totheHeartoftheCity», моментально, словно по мановению волшебной палочки, изменилось не только выражение лица кондукторши, изменилась сама атмосфера в автобусе: люди, посветлев лицами, с явным облегчением улыбнулись друг другу, а затем обратили ко мне приветливые, теплые, дружелюбные взгляды, словно я каждому из них по отдельности сообщил, что именно к его сердцу намерен добраться за четыре мао — именно столько взяла, демонстративно подняв над головой две бумажки по два мао, кондукторша из посланной ей пригоршни купюр, а затем и сама с блестящими глазами и с доброжелательным выражением отправила мне два крохотных билетика и проводила взглядом плывущую ко мне в вытянутых с готовностью руках сдачу. Карта, которую, поскольку она стала вдруг чем-то вроде реликвии, никто не взял на себя смелость сложить, после прибытия билетиков и бумажных денег тоже поплыла ко мне над головами; затем последовал короткий, но эмоциональный обмен мнениями, в котором участвовала не только кондукторша и ее непосредственное окружение: свои реплики, причем весьма страстные, вставляли и некоторые пассажиры даже из отдаленных уголков автобуса. После чего, под одобрительный согласный ропот притиснутых ко мне соседей, один из них, напоминающий мандарина, причем, удивительным образом, не мандарина вообще, а императора Пу И, мужчина средних лет, со всеми оттенками доброжелательства, любезности и желания помочь в голосе, время от времени тыча пальцем в середину (и без того уже вытертую) все еще развернутой карты, принялся что-то объяснять мне, на что я, когда мне удалось уловить хотя бы одно слово в лавине обрушившихся на меня китайских слов, уверенно кивнул и повторил это слово: «Тяньаньмэнь», после чего лицо моего соседа еще более засветилось, и тогда еще более загорелись, заулыбались лица других пассажиров и миловидное личико кондукторши; мы и дальше тряслись, валились друг на друга, влево и вправо (разве что повторяли время от времени: Тяньаньмэнь), и автобус упорно стремился вперед по теперь уже совершенно неведомому мне маршруту к цели, выбранной для меня моим временным окружением.

II.

Здесь, в этот момент решилась не только судьба этой моей незадачливо начавшейся экскурсии, но и вся моя пекинская история, а именно то обстоятельство, что, начиная с этого первого вечера — который, чтобы уж ни у кого не оставалось вопросов, завершился успешным осмотром площади Тяньаньмэнь и отчаянно, сумасшедше дорогим возвращением домой на такси, — все свое время в сердце Китая, или, правильнее сказать, все свое время, которое оставалось на знакомство с сердцем Китая, я, начиная с этого вечера, проводил в автобусах. Уже на следующий день я познакомился с маршрутами Чананя, первым и четвертым; затем, на третий день, в хаосе, царившем в окрестностях Главного вокзала, открыл терминал сотенных номеров, после чего экспериментировал то с одним, то с другим необычным маршрутом, например с двадцатым, который проходит по самым серым, невзрачным кварталам, но в одном месте минует, проезжая всего метрах в ста от него, один из самых удивительных по красоте даоистских храмов Северного Китая (из автобуса, правда, его не было видно, но ведь знать, что он так близко, — тоже кое-что); словом, я ездил и ездил, ездил неустанно, все ближе и ближе подбираясь к постижению случайности и неисповедимости, к тайнам системы выбора мест для остановок, цен, расписания отправлений, методов преодоления трудностей посадки и так далее. Одного мне не удалось достичь в этих неустанных поездках: будучи отлученным от небесной ориентации и став одержимым ориентацией земной, разобраться в (на первый взгляд простой, как пареная репа) прямоугольной системе улиц Пекина.

А ведь я, кажется, сделал для этого все; с картой мы, можно сказать, сроднились, а сам я стал едва ли не постоянной достопримечательностью нескольких автобусных маршрутов, — еще бы, на меня трудно было не обратить внимания, когда я, согнувшись в три погибели перед низенькими, рассчитанными на китайцев окнами в трясущемся и подпрыгивающем автобусе, вертел головой, пытаясь прочитать хоть какие-нибудь, и так-то с трудом читаемые, названия улиц; но, странствуя между изумительными красотами Запретного города и храма Неба, озера Бэйхай и Императорской Академии, привыкая к их почти уже нечеловеческим масштабам, я обнаружил, что день идет за днем, а для меня ничего не меняется, я по-прежнему не могу увидеть структуру города, просто не способен представить себе город в целом, чтобы передвигаться в нем целенаправленно и осмысленно, а потому все остается как было, и каждый маршрут остается точно таким же непредсказуемым, как в первый раз, и цель каждого моего путешествия точно так же выбирают за меня, глядя на протянутую им карту, мои случайные попутчики, когда я к ним обращаюсь, и я точно так же чувствую всегда и всюду их заботливое присутствие рядом с собой, точно так же лишь благодаря их доброжелательности не теряюсь, не пропадаю в джунглях Пекина, как и в свой первый вечер, когда я сел на 403-й и поехал к площади Тяньаньмэнь.

Наступил и пятый, и шестой, и седьмой вечер, но все старания мои, все усилия оказывались совершенно бесплодными; пускай в сознание мое, поражая волшебной красотой, врезался то один, то другой новый уголок Поднебесной империи, — домой я возвращался совершенно раздавленный, с едким беспокойством в душе, то есть каждый божий вечер я входил в достопамятные ворота посольского городка (кстати, каждый раз убеждаясь, что юношу часового, что стоял здесь на посту в первый вечер, я так с тех пор и не видел) с ощущением, что продолжать это нет никакого смысла. Я чувствовал себя человеком, который смирился с тем, что есть, смирился с тем, что он напрасно находится в нем, в этом городе, напрасно пытается из автобуса уловить суть Пекина: ту, несомненно, существующую, но скрытую от него систему, которая действительно объединяет в одно целое Запретный город с храмом Неба, Люличан — с Императорской Академией, Академию — со Старой обсерваторией, ту — опять-таки с Запретным городом, — и которую ему не дано никогда постичь.

И все же утром восьмого дня я опять принял решение не складывать руки, а попытать счастья и с трехсотыми номерами.

Я уже знал, что по так называемому третьему кольцу мне нужно доехать до университета, но понятия не имел, какой из трехсотых маршрутов я там выберу, так что решение за меня опять принял случай, и спустя добрый час после того, как я вышел из дома, я оказался на 332-м автобусе; итак, все решила случайность в образе торговавшей пирожками с мясом пожилой женщины, которой я тоже сунул под нос карту, дескать, хочу попасть к Западному нагорью, и она втолкнула меня в 332-й маршрут, причем «втолкнула» следует понимать буквально: если бы не ее помощь, то в отчаянной схватке у дверей автобуса я совершенно точно остался бы среди побежденных. А так я попал на довольно хорошее место: в хвосте машины, притиснутый к заднему стеклу, я ехал одним из утренних рейсов 332-го маршрута — и одним из первых пришел в себя, когда, сойдя на конечной остановке, огляделся и принял к сведению, что мои собственные намерения и поспешившая мне на помощь, в образе торговки пирожками, случайность на сей раз вполне совпали: я стоял у Восточных ворот Летнего дворца, там, куда и хотел попасть; я тут же двинулся по берегу неземной красоты озера, среди цветов лотоса, по аллее, потом по знаменитой крытой галерее, потом вернулся назад и, наконец, поднялся по бесчисленным ступеням наверх, на самую высокую точку с обзорной террасой, находящейся на крыше четырехэтажного павильона, носящего название «Аромат Будды», откуда открывается изумительный вид. Но тому, что открылось моим глазам, я все же не мог в полной мере отдаться, ибо все время ломал голову над тем (и никак не мог мысли свои направить в другом направлении), почему на карте моей все выглядит так, будто я, поехав этим маршрутом, покинул пределы Пекина, в то время как автобус все время ехал, трясясь и дребезжа, среди домов, по обжитой территории; а раз так, то куда направляются маршруты, которые я обнаружил здесь, на широкой площади перед Восточными воротами, и которые в какой-то момент поворачивают в направлении, противоположном Пекину? Вопрос этот настолько меня взволновал, что, завершив свою прогулку, я, как вы сами можете догадаться, сел не на 332-й, а на отправляющийся в эту минут 302-й; сесть на него было относительно легко: то ли потому, что время было еще раннее, предобеденное, то ли потому, что место, куда он шел, не притягивало столь многочисленных посетителей.

Мы долго карабкались куда-то вверх, по узкой, извилистой дороге и, не прошло тридцати-сорока минут, прибыли на конечную остановку. Автобус остановился на главной площади крохотной деревушки; о том, где я, собственно, нахожусь, мне удалось догадаться лишь спустя некоторое время, когда я двинулся вверх по тропе между убогими глинобитными хижинами. В одном месте, почувствовав, что проголодался, я купил что-то вроде лепешки, а рядом с продавцом лепешек, в грязной витрине деревянного киоска, увидел три открытки, на обратной стороне которых, когда я их рассмотрел, был напечатан один и тот же текст, из которого и выяснилось, что я попал на ближний к Пекину отрог Западного нагорья, на Ароматную гору; чуть позже, когда я двинулся дальше, оставив позади глинобитные хижины и продавцов лепешек, я смог убедиться в том, что в самом деле там нахожусь: я уже видел краснеющие листья знаменитых скумпий, крутую тропу, ведущую к Вершине, отпугивающей злых духов, и слышал те самые колокольчики, что висят на семиярусной пагоде и действительно позванивают от дуновения ветра. Но самым прекрасным в этом поэтически утонченном пейзаже было хорошо известное строение, замечательное творение эпохи Юань, храм Лазурных Облаков на восточном склоне, с его мраморными башенками, белеющими среди густых крон. Я сразу же двинулся туда и вскоре вошел в ворота храма; полюбовавшись Залом Будды грядущих времен, я вошел во двор Главных зданий и направился было дальше, вверх, где должен был находиться центр этого великолепного ансамбля, пагода Алмазного Трона, расположенная в самой высокой части храма Лазурных Облаков, — но тут в стороне, рядом с бассейном, был еще один вход; я бросил взгляд на табличку над ним: какая-то копия ханчжоуского храма, с трудом разобрал я надпись; ну что ж, подумал я, загляну, хоть и копия, а того стоит наверняка.

Перед входом как раз фотографировали ребенка; ему велели раздвинуть руки, он послушался и стоял некоторое время так, с нелепо расставленными руками, ожидая, когда они закончат; я смотрел на это с недоумением; фотоаппарат, наконец, щелкнул, ребенок отошел от ворот, семья, кланяясь, благодарила меня за терпение и предлагала проходить вперед; немного поупиравшись, я вошел в боковую дверь, чтобы, как я планировал, бросить хотя бы взгляд на эту ханчжоускую копию.

В жизни я не был еще столь сильно ошеломлен. В жизни ничто еще не обрушивалось на меня столь неожиданно.

Внутри — я узнал их в одно мгновение! — сидели, тесно притиснутые друг к другу, как это бывает с нами, простыми людьми, в автобусе, — целых пятьсот лоханей[3]; пятьсот неподвижных лоханей под защитой витринных стекол, и каждый лохань вырезан из дерева и позолочен.

В громадном внутреннем пространстве храма, под тяжелыми, выкрашенными в красный цвет подпорками, царила, особенно для того, кто попал туда сразу с улицы, почти полная темнота; окна, маленькие и узкие, были прорезаны в стенах где-то под самым потолком, да и на них, изнутри, укреплены были защитные деревянные решетки, так что даже несколько минут спустя, когда глаза уже немного привыкли к скудному освещению, невозможно было видеть ничего кроме того, что здесь стоит густой полумрак; полумрак, в котором дневной свет, процеженный сквозь решетки, призван был не выявлять, не подчеркивать и без того едва брезжащие облики святых, но, наоборот, прятать их, беречь, дабы что-нибудь грубое, резкое (будь то хоть яркий свет) не нанесло урон их тонкой, хрупкой структуре.

Придя в себя от первого потрясения, я медленно двинулся вдоль двойного ряда витрин, позволяя, чтобы они вели меня вперед, они, эти коридоры, образованные витринами, ибо сам я был не способен решить, куда мне идти; я шел, шел даже не вперед, а все глубже и глубже по разветвляющимся коридорам, прочь от не поддающихся описанию, уничтожающе всепонимающих и всеотвергающих, но все же бесконечно смиренных взглядов лоханей, и когда мне приходило в голову что-то, что я знал о них, то это «что-то» тут же и выходило из головы, тем более что знал я о них немного: знал, что это — земные мудрецы, причисленные к лику святых, и что во времена Желтого императора они установили всемирный порядок и закрепили пространство и время, чтобы Земля и Небо не поменялись местами, то есть чтобы люди избавились от постоянного страха и все оставалось там, где ему назначено быть; в общем, все это тут же и вылетело у меня из головы, словно никакого, ну никакого значения не имело, что я обо всем этом знаю; ведь значение имело лишь то, переводил я взгляд с одного существа на другое во все более запутывавшейся системе коридоров, что известно им обо мне, о человеке, который сейчас стоит перед ними и смотрит в их лица, увлекающие за собой, выражающие в одно и то же время прощение и презрение, отстраненную святость и снисходящую на меня ласку. Но к этому моменту меня уже занимала мысль о том, что я все время теряю ориентацию в этих коридорах: я никак не мог определить, где в данный момент нахожусь, так как не способен был удержать в голове ориентиры этого пространства, а точнее, тот единственный ориентир, с которым мог бы соотнести себя, то есть выход, найти который, как выяснилось, было столь же трудно, сколь легко уже после первого поворота потерять из виду путь, ведущий назад. Я начал предпринимать всякого рода попытки — вдруг удастся — и, зафиксировав в голове идею выхода, снова и снова пытался выйти к нему среди сонмов лоханей, но усилия мои оказывались тщетными, уже после третьего поворота я опять не знал, почему я все время сбиваюсь, идя вперед ли, назад ли, с нужного направления. И теперь я уже ломал голову, почему храм построен как лабиринт, и я больше не смотрел на лоханей, с опущенной головой шагая между их шеренгами; но все было напрасно: через несколько шагов, едва я начинал ориентироваться в этом лабиринте, общая картина вдруг рассыпалась. Снаружи, наверное, уже смеркалось, а я все шел, все преследовал с опущенной головой этот образ; как вдруг, в один прекрасный момент, меня поразила мысль: ведь тут, собственно, все коридоры расположены друг к другу под прямым углом.

Здесь каждый коридор тоже отходит под прямым углом от другого, сверкнуло у меня в голове, почти вызвав боль, — и здесь тоже, дошло до меня, прямоугольная структура коридоров непостижима, как улицы Пекина. Я хожу в том же самом лабиринте, думал я, выйдя, наконец, из дверей храма, в том же пространстве со скрытым для меня смыслом; и я уже не стал взбираться к Алмазному Трону, а двинулся вниз, в деревню, прошел по улочке — действительно, уже опускались сумерки, — к площади, где стоял еще, на мое счастье, последний автобус, и сел в него; видно было, что основная масса гуляющих, экскурсантов уже схлынула: в автобусе даже были свободные места; по той же узкой, извилистой улочке мы спустились к Летнему дворцу, а оттуда, на 332-м, я пересек третье кольцо и добрался до дома.

Стоял ясный, теплый, ласковый вечер; по Гонжен Тийючан Бейлу, под кронами раскидистых платанов, гуляли парочки. Обходя их, я добрался до ворот посольского квартала, горько думая про себя, что на самом деле все обстоит не так, как в сказке: Земля и Небо вовсе не разделены, это лишь я отделен и от Земли, и от Неба, и от Богов, и от знания обрядов, посредством которых мог бы вызвать их, ибо не знаю ни единого движения, совершив которое, мог бы направиться к ним; я ничего не знаю: не знаю, как к ним обратиться, не знаю, как обратиться ко всему этому величественному царству, я — немой, абсолютно немой и опять погруженный в эти печальные мысли — перешагнул канавку, которая служила для торможения машин перед невидимой охраной, и снова… и тут вдруг замер, ибо лицо часового на маленьком помосте рядом с воротами показалось мне знакомым… и я снова почувствовал себя беспомощным.

Это был тот самый паренек-часовой, которого я не видел с первого вечера; я даже сделал шаг назад, чтобы убедиться, действительно ли это он; да, это в самом деле был он. Я кивнул ему, на всякий случай улыбнулся, потом — ведь кто его знает, может, за такую фамильярность он должен меня застрелить на месте, — не экспериментируя больше с кивками, двинулся в ворота.

Но тут что-то остановило меня: это была ответная улыбка, на которую я ни в малой степени не надеялся. Парнишка-часовой улыбнулся мне, словно старому знакомому: улыбнулся так, чтобы никто этого не увидел, но вполне доброжелательно и весело.

[1] ї Krasznahorkai László, 1992

ї Ю. Гусев. Перевод, вступление 2007

[2] К сердцу города (англ.).

[3] Лохáнь — в буддийской мифологии человек, достигший наивысшего духовного развития (Прим. перев.).

Следующий материал

Затерявшийся в Индиях

Рассказ

«Горький», 18+

Гармонии Веркмеймтера сценарий фильма

Оглавление

Общий

Таверна, интерьер, ночь

На улице, на улице ночь

Дом Дюри Эстер, межд. ночь

На улице, на улице ночь

Почта, междун. ночь

Угол улицы, доб. ночь

Отель, междунар. ночь

На улице, доб. день

Дом, офис Дюри Эстер, межд. день

Рыночная площадь, вид снаружи днем

Караван китов, интерьер дня

На улице, затем во дворе дома Лайоша, доб. день

Дом Лайоша, интерьер дня

Двор дома Лайоша, затем улица, вид снаружи днем

Дом Дюри Эстер, межд. день

На улице, день на улице

На улице, затем кухни отелей, внешний и внутренний день

На улице, доб. день

Рыночная площадь, вид снаружи днем

Улица, день на открытом воздухе

Дом капитана, внутри.

Детская комната капитана, внутр.

На улице, на улице ночь

Караван китов, внутри.

На улицах, за окном ночь

Больница, внутри/внешняя ночь

Универмаг, интерьер дня

Улица, внешний вид, день

Двор дома Лайоша, затем на улице, доб. день

Железная дорога, вид снаружи днем

Больница, междунар. день

Рыночная площадь, вид снаружи днем

Финальные титры

ГАРМОНИИ ВЕРКМАЙСТЕРА

Сценарий: Бела Тарр, Ласло Краснахоркаи.

Режиссер: Бела Тарр, Аньес Границки

Анализ ударов: Сильвен Анжибуст

(C) Электронная пресса Франции - L'Avant-Scène Cinema, 2013

По роману Ласло Краснахоркая: «Меланхолия сопротивления».

Дополнительные диалоги Петера Добая, Дюри Доса Кисса и Дьёрдь Фехера.

Общий

Титры представляют собой последовательность чёрных карточек с надписями, написанными белым цветом. Музыки нет.

Таверна, интерьер, ночь

1 [0'01''09]. Крупный план железной решётки зажжённой дровяной печи с надписью «Мемфис». Примерно через десять секунд справа появляется рука, открывает решётку и тушит огонь, выливая в неё кружку воды.

Боковой план справа показывает главный зал таверны. Хозяин (Дьюла Пауэр) пересекает зал слева направо, возвращаясь к своей стойке в глубине. По пути он собирает бутылки со столов по обе стороны зала, пока его клиенты встают. Один из посетителей, явно пьяный, падает на пол.

Владелец

10 часов! Мы закрываемся!

Клиент №1

Подождите, сейчас выступит Валушка.

Владелец

Мой глаз!

Клиент номер 1, облокотившийся на барную стойку, пересекает зал с напитком в руке.

Камера движется крупным планом. Его лицо, повёрнутое на три четверти вправо, словно за кадром.

Клиент №1

Валушка! Давай! Покажи нам.

Янош Валушка (Ларс Рудольф) входит справа в кадр, лицом к покупателю. Он подносит кружку к губам, снятый крупным планом со спины. Покупатель берёт его за плечо и ведёт в глубь зала.

Клиент №1

Давайте, освободите место для выступления Валушки!

Остальные посетители расступаются и переставляют столы, пока камера слежения охватывает весь зал. Посетители прислоняются к стенам, чтобы внимательно наблюдать за представлением. Янош — худой молодой человек с большой головой и тёмными кругами под глазами, такими же широкими, как и те…

ребёнка. Он подходит и сажает клиента номер 1 в центр комнаты, прямо под очень яркой лампочкой, свисающей с потолка.

Янош

Ты — Солнце. Солнце стоит на месте и делает вот это.

Янош поднимает руки и машет пальцами, имитируя свечение. Посетитель будет делать то же самое до конца представления. Янош идёт за другим посетителем слева на переднем плане, за ним следует сковородка.

Янош

Вы — Земля.

Он подводит второго покупателя слева от «Солнца». Камера, ведущая движение, показывает Яноша крупным планом, в три четверти справа.

Янош

(Он говорит медленно, жестикулируя руками) Сначала Земля существует. Потом она вращается вокруг Солнца. А теперь мы, простые люди, станем свидетелями демонстрации бессмертия. Поэтому я прошу вас выйти с нами в бескрайний космос, где царят бессмертие, стабильность, покой и пустота, приносящая полноту. Представьте себе в этой бесконечной, звучащей тишине непроницаемую тьму.

Янош берёт второго клиента за плечи и начинает кружить его вокруг себя, а затем вокруг Солнца по часовой стрелке, словно в странном вальсе. Боковой кадр справа сопровождает их движение, а затем, когда они оказываются справа, панорамирование слева следует за окончанием первого витка. Затем камера снова поворачивается вправо, чтобы проследить второй виток.

Янош

Итак, мы видим общее движение и поначалу не замечаем тех необычайных событий, свидетелями которых являемся. Яркий свет Солнца рассеивает тепло и свет на обращённой к нему поверхности Земли, и мы купаемся в этом излучении.

Янош остаётся справа, в профиль, по пояс, Солнце к нему спиной, а Земля продолжает вращаться. Янош подходит к клиенту, облокотившемуся на барную стойку, и сажает его слева от Солнца.

Янош

Это Луна. Луна вращается вокруг Земли.

Янош координирует движение двух звёзд вокруг первого посетителя, который вращается. Странный балет начинается снова: три посетителя вращаются, а Янош танцует вокруг них, делая широкие жесты руками. Камера движется вокруг них по круговой траектории, в направлении, противоположном их танцу. Звук шагов и шелест тканей сопровождаются лёгким гудением. Янош, в профиль слева, замораживает трёх посетителей и продолжает свой рассказ. Он перемещает Луну перед Солнцем, чтобы скрыть его, а затем опускает, изображая его исчезновение.

Янош

Внезапно мы видим, как лунный диск создаёт тёмное пятно на солнечном огне. Это пятно растёт и растёт. Вскоре Луна закрывает Солнце, и мы видим лишь узкий серп, ослепительный серп. В этот момент, скажем, около часа дня, мы становимся свидетелями драматического поворота, потому что воздух вокруг нас внезапно остывает.

Съемка с траектории движения снимает Яноша, теперь уже в американском кадре, с анфас. Он отдаляется от звёзд и приближается к крупному плану, его голова находится на уровне лампочки. Он говорит спокойным, испуганным голосом, слегка жестикулируя.

Янош

Чувствуете? Небо затягивается тучами, всё погружается во тьму, собаки начинают лаять, кролики в панике кудахчут, олени бросаются врассыпную, и в этих пугающих и непостижимых сумерках даже птицы растерянно прячутся в свои гнёзда. И тишина... наполняет всё.

(Он делает паузу, когда начинается фортепианная мелодия, которая продлится до конца плана)

Всё живое. Содрогнутся ли горы? Обрушится ли на нас небо? Земля рухнет? Мы не знаем. Это полное солнечное затмение.

Обратный кадр с траекторией движения удаляется от неподвижного Яноша. Все вокруг него молчат и неподвижны. Камера поднимается, и в верхней части кадра появляется ослепительный неоновый свет. Камера снова опускается и симметричным движением приближается к Яношу, который снова заговорил и начал двигаться. Он возвращается к трём звёздам и снова приводит их в движение.

Янош

Да. Нет причин для страха. Это не конец: Луна переместится на другую сторону пылающего шара Солнца, и свет вернется на Землю. Земля медленно вращается, и тепло снова начнет рассеиваться. Мы будем глубоко тронуты и почувствуем освобождение от гнетущей тьмы.

Земля, Луна и Янош, изображенные на уровне пояса, вращаются вокруг Солнца по часовой стрелке. Круговой план слежения следует за ними против часовой стрелки. Все посетители присоединяются к танцу и попадают в кадр, где Солнце по-прежнему занимает центральное положение.

После нескольких поворотов владелец целеустремлённо пробирается сквозь толпу и открывает дверь выхода на заднем плане. Посетители перестают танцевать, садятся за кадром или уходят. Камера останавливается перед той частью таверны, которую мы никогда раньше не видели, — это обратный кадр зала, снятого до этого момента.

Владелец

Хватит! Пошли вон, пьяницы!

Янош пересекает комнату, затем следует кадр, показывающий его сзади, по пояс. Он снова надевает пальто и останавливается перед хозяином. Оба снимаются в профиль.

Янош

Но, господин Хагельмайер, это еще не конец.

Хозяин поворачивает голову в дальнюю часть комнаты, и Янош выходит в ночь.

Хозяин несколько секунд остается неподвижным, его взгляд блуждает в пространстве.

OceanofPDF.com

На улице, на улице ночь

2 [0'10''45]. Музыка продолжается. Общий план. Абсолютная тьма, и Янош идёт посреди дороги, лицом к камере, которая удаляется от него в кадре с обратной съёмкой. Несколько уличных фонарей создают очень длинные тени на переднем плане. В конце кадра Янош превращается в крошечный силуэт в верхней части кадра, окружённый тьмой.

OceanofPDF.com

Дом Дьюри Эстер, инт. 3-я ночь [0'12''00]. Крупный план окна с прозрачными шторами, на переднем плане стопки книг. Музыка звучит несколько секунд, затем обрывается, когда Янош входит в кадр справа, за окном. Он проходит по улице и обходит дом. Камера делает полуповорот вправо: Янош продолжает свой путь через другие окна. Он открывает скрипучую дверь и входит справа в кадре, показывая общий план. Гостиная темная, но столовая напротив, освещена. На заднем плане видна ванная комната с ванной.

Янош расставляет вещи на кухне и входит в гостиную. Вращение вправо возобновляется и сопровождает его к закрытой двери, в которую он стучит и открывает, не дожидаясь ответа. Он изображён в трёхчетвертном ракурсе, сзади.

Янош входит в кабинет, за ним следует кадр с камеры. Справа — пианино. В глубине комнаты старик (Питер Фиц) спит в кресле. Янош стоит справа от кадра и подходит к диктофону рядом со стариком, чтобы выключить его, берёт книгу с его колен и будит его. Крупный план.

Янош

Господин Эстер! Эй, господин Эстер! Дядя Дьюри, идите сюда, вы простудитесь. Идите сюда.

Янош помогает ей подняться. Они поворачивают направо, проходят мимо пианино и входят в спальню, двойные двери которой открыты. Панорама на 90 градусов.

Справа кадр сопровождает их выход, затем кадр с траектории движения заходит в спальню, где Янош помогает Эстер раздеться. Панорамный снимок слева показывает их фронтально, крупным планом, затем камера отходит, показывая американца. Эстер надевает ночную рубашку, Янош складывает одежду, прежде чем на мгновение исчезнуть в кабинете слева.

Эстер садится на кровать, а Янош выходит из кабинета, выключив свет. Он опускается на колени, чтобы помочь старику снять штаны и сложить их. Эстер принимает таблетку и стакан воды, а Янош снова наклоняется, чтобы снять носки.

Янош

И носки тоже.

Эстер ложится, Янош укрывает ее одеялом и выключает лампу на прикроватной тумбочке.

Янош

Спокойной ночи.

Янош входит в ванную комнату, всё ещё освещённую. Камера делает панораму на 90° влево, затем следует кадр с траекторией движения, который затем охватывает узкую комнату, вплоть до изножья ванны. Янош стоит на коленях за ванной, скрывая то, что, как нам кажется, является печью, которую Янош наполняет дровами из стоящей рядом корзины. Мы слышим, как Янош раздувает пламя, а затем закрывает дверцу печи.

Янош встаёт и идёт из ванной в столовую, выключив свет. Панорамирование вправо, затем движение вперёд в столовую. Янош, в американском стиле, подходит к окну в левом дальнем углу, которое он занавешивает одеялами. Он берёт тарелки из шкафа на первом этаже и несёт их на кухню. До этого момента кухня, скрытая от глаз, находилась в пристройке к ванной. Панорамирование на 90° влево сопровождает движение Яноша, затем камера остаётся неподвижной, пока он расставляет посуду в полумраке, в полукадровом плане.

Янош выходит из кухни: панорама вправо, симметрично предыдущему кадру. Общий план кухни, на заднем плане — окно гостиной, куда и был сделан кадр. Янош снимает одежду с вешалки, одевается, берёт сумку, висящую на спинке стула, ключи со стола, выключает свет в столовой и уходит из кадра, поворачиваясь налево. Мы слышим, как он выходит из дома.

В тусклом свете камера движется через кухню в гостиную, к окну.

На улице, доб. ночь

4 [0'18''22]. Длинная пустынная улица снята под углом. Гигантская тень тянется по фасадам самых дальних домов, слева от кадра. За тенью следует свет фар небольшого трактора, медленно движущегося к переднему плану с гигантским прицепом.

Двигатель мурлычет.

Через две минуты трактор достигает камеры, которая медленно панорамирует вправо, следуя за его движением. Тёмный силуэт Яноша появляется в правой части кадра. Сзади, обрамлённый по плечи, он занимает лишь крошечную часть изображения, захваченную проплывающим перед ним, словно серебристые волны, прицепом из гофрированного железа. Круговое панорамирование продолжается, и Янош, всё ещё сзади, но теперь крупным планом слева от кадра, наблюдает за удалением странного конвоя.

Янош поворачивается и идёт вправо, в профиль, сопровождаемый боковым съёмочным планом. Он выходит из кадра, и мы фокусируемся на столбе, на котором развешаны рекламные плакаты с изображением кита:

«Фантастика! Самый большой кит в мире! В главной роли — принц! Фантастика!»

Почта, междун. ночь

5 [0'22''06]. Общий план двери, которая открывается через несколько секунд. Входит Янош.

Янош

Доброе утро.

Он направляется к почтовым ящикам, после чего следует панорама на 90° вправо, показывающая его со спины в три четверти, по пояс. В тени Янош открывает дверь ящика номер 2, за которым Бела и две женщины сортируют почту при дневном свете.

Янош

Привет, дядя Бела.

Бела

Ты опоздал, Янош.

Коротко стриженная почтальонша кладёт стопку газет в хижину Яноша. Бела делает то же самое несколько мгновений спустя. Янош берёт газеты и просматривает заголовки.

Начальница почтового отделения № 1

Привет, Янош.

Начальница почты № 2

(Выключенный)

Как обстоят дела в космосе?

Янош

Ну что ж, становится лучше.

(Бела откладывает новые газеты, а Янош их поднимает) Спасибо.

Не отрывая глаз от титров, Янош подходит к столу справа от двери, сопровождаемый панорамированием влево и затем съемкой в движении.

До. Он наливает себе чашку кофе в общем кадре. Мы слышим, как женщина жалуется за кадром.

Начальница почты № 2

(Выключенный)

Раньше всё было иначе. Повсюду семейные драмы. Эта семья исчезает день ото дня, и никто об этом не знает, никто не говорит мне, что это нормально. Мир сошёл с ума. Проблема не на Земле, а в небе. Ещё только ноябрь, по радио говорят, что минус 17, угля не хватает, и вдобавок ко всему надвигается этот цирк...

Достигнув Яноша в кадре слежения, камера перемещается вправо, к воротам, отделяющим вход в почтовое отделение от сортировочной комнаты. Янош сидит спиной к стене и пьёт кофе, читая газету. Затем он берёт газеты по одной и аккуратно складывает их. За воротами мы видим женщину, которая разговаривает сама с собой, сортируя почту. Во время этого монолога первая сотрудница периодически появляется перед ней справа за кадром, чтобы бросить несколько писем в почтовые сумки.

Начальница почты № 2

Нам привозят ужасного кита, а потом этого принца. Говорят, он весит десять килограммов. Говорят, его нужно нести, и даже говорят, что у него три глаза.

Откуда мне знать? Его возят из одного города в другой, и этот изверг произносит нечестивые речи. Никто ни в чём не уверен, даже те, кто его слышал.

На мгновение камера медленно движется к почтальонше, продолжающей свою работу. Слева Янош выходит из кадра. К концу тирады мы оказываемся так близко к воротам, что прутья, теперь уже размытые, почти исчезают.

Начальница почты № 2

На Рыночной площади в Саркаде, пока показывали принца, часы на колокольне начали тикать. Они остановились на годы, но снова затикали, и осиновые чешуйки упали. С громким стуком, с треском их вырвало из бетона. Страшно, правда? Ни одна душа больше не смеет выйти.

Ночью. Кому захочется, чтобы на него напали? Люди воруют, грабят, мародерствуют, перерезают горло, насилуют. Нужно иметь собаку, это безумие! Нужно иметь собаку против этих ублюдков. В наши дни нет ничего святого. Они сносят памятники в парке Гёмбёш, крадут надгробия. Это нормально, по-вашему? А тут ещё все эти загадочные эпидемии. Посмотрите на эти кучи замёрзшего мусора, повсюду. Вы запираете дверь, вы дрожите...

Что дальше? Это ещё не конец, это точно!

Угол улицы, доб. ночь

6 [0'25'19]. Улица пуста. Через несколько секунд тишины Янош появляется из-за угла, в центре кадра, предваряемый звуком его шагов по мёрзлой земле. Он несёт газеты и идёт прямо к двери, а слева от него — кастрюля. Он опускает газету в почтовый ящик и поворачивает налево, проходя прямо перед камерой, которая продолжает панорамирование.

Боковой план слежения следует за Яношем слева, крупным планом в профиль. Подойдя к общему почтовому ящику, Янош проходит мимо камеры и кладёт туда газеты, сначала перед ним, а затем за ним. Двигаясь вперёд к почтовому ящику, затем панорамируйте влево, чтобы проследить за Яношем, который уходит и исчезает за деревом.

Отель, междунар. ночь

7 [0'26''39]. Статичный кадр вестибюля отеля. На переднем плане — билетная касса, а слева — лестница. На заднем плане открывается небольшая дверь, впуская Карчи, администратора (Пути Хорват), который направляется к переднему плану.

Карчи

Привет, Янош.

Янош, показанный крупным планом сзади, входит с правого края кадра.

Янош

Привет, дядя Карчи.

Янош подходит к столу у левой стены, и его сопровождает боковой план. Янош, всё ещё на переднем плане, но теперь в профиль, садится и складывает газеты. Карчи подходит ближе к американцу и открывает портсигар. Он издаёт хрюкающий звук, привлекающий внимание Яноша.

Карчи

Вы их уже видели?

Янош

Нет, кто?

Карчи

(С резким звуком захлопывает портсигар) Ты ничего не знаешь.

Янош

Нет.

Карчи

(Подносит сигарету ко рту)

Ну, послушайте меня. Кажется, они прибыли вечерним поездом, за китом, но, конечно, мы ничего не знаем. Мы ничего не знаем о

на.

(После молчания он закуривает сигарету и выбрасывает незажженную спичку в сторону Яноша)

Одни говорят, что китобоев не меньше трёхсот, другие – что это всего лишь стая из двух особей, и что это самое пугающее зрелище на свете. Другие говорят, что это просто предлог. Понимаете? Чтобы, когда наступит ночь, мы могли напасть на мирных жителей.

(Янош издает тихий звук)

Мы также говорим...

(Он наклоняется влево, чтобы выбить пепел (поле в пепельнице на столе) , что кит тут ни при чём. И другие сразу...

(Он делает паузу и снова курит)

что во всём виноват кит. В любом случае, грабеж уже начался. Вчера вечером были разбиты окна торгового центра. Водитель видел это своими глазами.

Янош

(Он встает, сопровождаемый камерой, и убирает газеты в его сумка)

Я посмотрю, когда буду проезжать мимо.

Янош идет к стойке справа, за ним по пояс следует Трекинговый снимок. Он кладёт газеты на прилавок, берёт конверты и выходы направо, сопровождаемые панорамный.

Янош

Пойдем, я пойду.

Панорама останавливается напротив входной двери — это обратный кадр с позиции камеры в начале кадра. Янош выходит через дверь слева в кадре. Справа — окно и пустая белая вешалка. В центре — чёрный выключенный телевизор на тумбе, чуть ниже — электрический светильник.

После ухода Яноша кадр остаётся пустым: мы слышим шаги Карчи, появляющегося с левого края кадра и идущего к двери, чтобы её запереть. Он снова пересекает кадр по диагонали, куря сигарету, и выходит справа.

На улице, день на улице

8 [0'30''04]. Статичный кадр. Камера установлена у подножия склона, посреди улицы, уходящей вглубь, обрамлённой деревьями и домами. Солнце взошло по оси, ослепляя. Мы слышим шаги. Тёмный силуэт Яноша появляется сзади, с левого края кадра, и движется по улице. Когда он приближается к камере, Янош заслоняет солнце, от которого мы видим лишь узкий, ослепительный серп. По мере удаления Янош как будто уменьшается и постепенно исчезает в свете. Звук его шагов слышен до конца кадра, сопровождаемый отдалёнными звуками (лаем, звоном колокольчиков).

OceanofPDF.com

Дом, офис Дьюри Эстер, инт. день 9 [0'31''08]. Крупный план лица господина Эстер, микрофон на уровне рта. После паузы он начинает говорить.

Господин Эстер

Прежде всего я должен отметить, что в данном случае это не технический, а отчетливо философский вопрос.

За его спиной открывается дверь, и входит Янош с подносом с завтраком. Эстер поворачивает голову направо, на шум, и продолжает. Пока он говорит, Янош закрывает дверь и молча ставит поднос на стол слева, а затем кастрюлю, которая переносит Эстер вправо от рамы. Янош подаёт чай.

Господин Эстер

Именно, через поиск гамм мы неизбежно приходим к теологической экзегезе. Мы задаёмся вопросом: на чём основана наша убеждённость в том, что гармонический порядок, с которым, несомненно, связаны все шедевры, действительно существует?

Янош подносит свою чашку Эстер, которая делает паузу, а затем продолжает. Камера начинает медленное круговое движение слева вокруг старика, всё ещё снятого крупным планом.

Господин Эстер

Из этого следует... что следует говорить не о музыкальном исследовании, а об антимузыкальном признании, о решительном раскрытии скандала, скрывавшегося веками и особенно отчаянного. Поистине постыдно, что каждый аккорд в шедеврах нескольких веков изначально фальшив, а значит, музыкальная выразительность, эта магия гармонии и созвучия, основана на грубом обмане! Да, несомненно, нужно говорить о обмане, даже если некоторые нерешительные люди довольствуются разговорами о компромиссе. Но чего стоит компромисс, когда большинство

Люди утверждают, что чистые музыкальные аккорды — всего лишь иллюзия и что на самом деле чистых аккордов не существует?

Полностью обогнув Эстер, камера проходит мимо него слева и обнаруживает Яноша, сидящего за столом за спиной старика и внимательно его слушающего.

Господин Эстер

Пора вспомнить, что в более счастливые времена, во времена Пифагора или Аристоксена, наши старые коллеги довольствовались игрой на своих хорошо настроенных инструментах лишь нескольких тонов, потому что сомнения не терзали их, и они знали, что божественная гармония принадлежит богам.

Замерев на несколько мгновений на Яноше, камера возобновляет движение в обратном направлении, проходит крупным планом перед лицом Эстер, слегка опускается, чтобы показать небольшой блокнот, из которого он читает свои записи, и делает новый круговой кадр, на этот раз справа налево.

Господин Эстер

Позже это сошло на нет. Уязвлённая гордыня жаждала большего и хотела завладеть этой империей божественных гармоний. Он добился этого, полагаясь на своих мастеров, от Преториуса и Салинаса до Андреаса Веркмайстера, который решил проблему, разделив божественную октавную систему на двенадцать равных единиц без тактов.

Из двух полутонов он сделал один. Вместо десяти чёрных клавиш он использовал всего пять. Мы должны противостоять эволюции искусства настройки инструментов, этой печальной истории призрака однородной темперации, и восстановить права естественной настройки.

Произведение Веркмейстера необходимо тщательно корректировать, поскольку для нас важны семь тонов гаммы, которые составляют не септаккорд октавы, а семь… различных качеств, подобно семи сёстрам-звёздам на небосводе. Это необходимо сделать, даже зная, что естественная настройка имеет свои пределы…

В конце фрагмента мы видим Эстер крупным планом спереди. Янош всё ещё сидит позади него, слева от кадра, размытый в глубине. Он

Встаёт, берёт поднос, открывает дверь и выходит из комнаты. Эстер на мгновение поворачивает голову в сторону шума, и Янош закрывает за ним дверь, когда камера приближается к лицу старика.

Господин Эстер

…особенно ограничение, которое категорически исключает использование более высоких тонов.

Эстер некоторое время молчит.

Рыночная площадь, экст. 10-й день [0'35''43]. Общий план мощёной площади, окружённой деревьями, теряющимися в тумане, на которой разбросаны небольшие группы неподвижных людей. Стаи птиц пролетают над площадью довольно низко. В центре площади — памятник в форме колонны, а слева, частично за кадром, припаркован большой металлический фургон.

Янош появляется справа в кадре, снятый крупным планом сзади. Он подходит ближе, за ним следует кадр с траекторией движения крупным планом. Камера проходит мимо него справа и подходит к нему, чтобы показать его в профиль. Янош с интересом оглядывается по сторонам.

Снова сзади, он подходит к закрытому фургону и поднимает взгляд, чтобы осмотреть его целиком. Панорама справа показывает его крупным планом спереди.

Янош поворачивается и продолжает идти сквозь неподвижную, безмолвную толпу. Он смотрит на их вытянутые лица. Некоторые отвечают ему взглядом, другие игнорируют. Длинный план справа прорезает толпу.

Камера скользит среди зрителей, несколько раз отдаляясь от Яноша, чтобы затем снова увидеть его крупным планом.

Янош, в профиль, идёт позади старика в парке с сигаретой. Камера поворачивается на 90° вправо, показывая Яноша анфас. Движение продолжается, Янош остаётся на переднем плане. Достигнув конца площади, он проходит мимо мужчины в кепке, а затем обходит группу из трёх мужчин справа: усатого мужчину в матросской фуражке (Тамаш Вихманн), который смотрит на него с суровым выражением лица, ещё одного усатого мужчину в клетчатой рубашке и длинном пальто (Янош Держи) и седовласого бородатого мужчину в кепке (Джоко Росич).

Янош выходит из кадра, пока камера задерживается на этих лицах, затем возвращается справа, крупным планом в профиль.

Он смотрит налево, откуда доносится металлический звук, который также привлекает внимание других наблюдателей.

Янош движется влево, проходя мимо камеры, которая следует за ним сзади, двигаясь вперёд. Караван появляется снова: он медленно открывается сзади.

Когда фургон наполовину открыт, мы видим внутри хвост огромного кита, а затем циркового рабочего (Михай Кормош), поворачивающего изнутри ручку, открывающую фургон. Камера останавливается за Яношем, который находится в правом углу кадра и наблюдает, как задняя часть фургона касается земли.

Под праздничную музыку разнорабочий в кожаной куртке и меховой шапке кладёт две доски на металлический пандус, чтобы облегчить доступ к фургону. Он опускает стол и стул, ставит их перед фургоном и открывает копилку.

Он подает знак Яношу, который приближается слева, а за ним следует камера.

Янош

Сколько это стоит?

Мастер на все руки

100 форинтов.

Янош дает ему деньги, и камера, скользя вправо, делает крупный план их рук: взяв деньги, разнорабочий выдает Яношу билет.

Янош

СПАСИБО.

Янош забирается в фургон, а камера показывает его спереди, погрудно. Он поднимает взгляд, и, когда он входит в фургон, начинает играть фортепианная мелодия из кадров 2 и 3. Янош неподвижен в темноте.

«Караван китов», инт. день 11 [0'40''35]. Музыка продолжается. Крупный план части тела чучела кита, сероватого, с трещинами, как старая стена, и пересеченного белым шрамом. Тень Яноша ложится на кита, а затем он сам появляется слева, в профиль, крупным планом. Янош следует за животным в боковом кадре справа, внимательно разглядывая это гигантское тело, которое трудно различить из-за недостатка света.

Пройдя очень тёмный участок пространства, Янош останавливается у правого глаза кита. Камера движется вокруг него вправо, чтобы подчеркнуть их встречу лицом к лицу. Большой круглый глаз животного словно поднят к потолку – знак безразличия или скуки. Над веком белая масса образует бровь. Янош снова идёт и поворачивает голову вправо, к ряду банок с животными (лягушкой, ящерицей), законсервированными в формалине.

Движущийся кадр продолжается за кувшинами, частично скрывающими лицо Яноша. По мере продвижения вперёд камера панорамирует вправо и, в конце полки, поворачивается, показывая Яноша на уровне головы кита: он смотрит на ус животного в его огромной открытой пасти. Сначала в профиль, Янош переключается на задний план, проходя вдоль левого бока кита, освещённого светом, исходящим от входа в караван. Янош замедляется на уровне глаз и продолжает медленно продвигаться к выходу, повернув голову назад, к животному.

Кадр слежения заканчивается у хвоста кита, кончик которого подпирается доской. Кадр остаётся неподвижным до конца сцены. Янош удаляется, пока не появляется на среднем плане под хвостом животного. Их силуэты выделяются на ярком фоне снаружи. Янош оборачивается, оглядываясь по сторонам, приближаясь к выходу. Он выходит из фургона и, дойдя до площади, снова поворачивается в сторону кита. Когда он удаляется, справа от него подходит мужчина (Андраш Фекете) и окликает его. Мы слышим их разговор, как будто совсем рядом.

Г-н Аргилан

Расскажи мне, что там происходит? Мы говорим о принце.

Янош

Вовсе нет, господин Арджилан. Вы поедете и увидите: там обитает огромный кит, таинственное морское чудовище, необыкновенный свидетель далёких и неизведанных океанов.

Г-н Аргилан

Все это меня не очень радует.

Янош

Что же тут плохого, господин Аргилан? Там внутри огромный зверь, божественное создание. Насколько же могуществен должен быть создатель, чтобы так развлекаться!

Г-н Аргилан

До свидания, Янош.

Каждый из них идёт в своём направлении: Ардьелан — влево, а Янош — по диагонали через площадь вправо. Оба выходят из кадра.

Кит, разнорабочий у кассы и другие наблюдатели замирают на несколько секунд. Музыка заканчивается.

OceanofPDF.com

На улице, затем во дворе дома Лайоша, доб. день

12 [0'44''16]. Янош идёт по середине грунтовой дороги, снятый сзади и средним планом, после чего следует кадр с траектории. Мы слышим только звук его шагов. Он идёт вдоль стены, а затем, на перекрёстке, поворачивает направо, попадая на более узкую улочку, застроенную домами.

Он идёт по этой новой улице, которая выходит прямо на бесплодную равнину, засаженную несколькими голыми деревьями. Мы слышим карканье ворона. Камера приближается к Яношу, пока не достигает крупного плана, а затем поворачивается влево, показывая его со спины в три четверти, когда он поворачивается к последнему дому справа.

Янош, снятый крупным планом сзади, останавливается достаточно долго, чтобы открыть деревянную дверь. Мы слышим щелчок ключей в замке. Он входит во двор дома, под крыльцо, и камера следует за ним.

За правым плечом Яноша мы видим старика в очках и шляпе. Лайош (Альфред Ярай) приветствует Яноша прямо перед тем, как тот появляется в кадре.

Лайош

Привет, Янош.

Янош

Привет, дядя Лайош.

Янош открывает вторую дверь, расположенную слева от крыльца. Справа Лайош несёт мешок с яблоками и ставит его на землю. Янош открывает дверь своим ключом, входит и закрывает её за собой. Камера неподвижна: в глубине Лайош, на среднем плане, закрывает две створки другой двери, расположенной недалеко от стеклянной, за которой только что скрылся Янош. Он берёт мешок и идёт через двор направо в сопровождении сковороды. Он проходит за кадром, за стеной.

В глубине двора стоит колода с топором и куча дров. Мы слышим шаги и звук закрывающейся двери.

Дом Лайоша, инт. день 13 [0'46''04]. Крупный план железной решётки раскалённой дровяной печи. Через несколько секунд Янош приседает перед печью и открывает решётку: он входит справа в кадре, очень крупным планом, в три четверти сзади, настолько близко, что его изображение размыто. Он роется в углях кочергой, подкидывает ещё дров, делает ещё несколько ударов, затем закрывает решётку. Он встаёт и идёт влево.

Панорамирование на 90° в этом направлении открывает комнату с железной кроватью вдоль правой стены, на которой висит большая карта звездного неба.

Янош, в американском портрете и в профиль, застилает постель: вытряхивает и раскладывает простыни, одеяло и подушки. Он поворачивается и, пройдя мимо окон, достигает другого конца комнаты, который служит кухней. Затем следует ещё один поворот на 90° влево.

Янош расположится в профиль в крайнем левом углу кадра, в американском стиле. Кухонный стол заставлен посудой: чайник, бутылка, тарелка, на которой лежит половина окорока. Янош, слегка обжигая пальцы, достаёт банку с едой, готовящейся на водяной бане. Он открывает её и садится, что сопровождается ещё одним панорамным снимком слева.

Янош показан в кадре лицом к своей тарелке. Он открывает крышку коробки суповой ложкой и выливает рагу на тарелку. Он берёт ломтик хлеба, лежащий за кадром, и крошит его на тарелку. Он перемешивает хлеб с рагу ложкой, дует на первый кусочек, а затем ест молча. Сначала он ест быстро, но затем всё реже.

За кадром скрипит дверь, и в тот же момент справа от кадра появляется тень. Янош тут же поворачивает голову и замирает.

14 [0'48''55]. Средний план, переходящий в вид Яноша. Справа – край кухонной столешницы с водяной баней. На

Слева — старая железная раковина. В центре — Тюнде (Ханна Шигулла) входит в открытую дверь с чемоданом в руке.

Янош

(Выключенный)

Здравствуйте, тетя Тюнде.

Тюнде останавливается, ставит чемодан на пол и, не оглядываясь, закрывает дверь.

Тюнде

Привет, Янош.

Тюнде делает несколько шагов, и камера приближается к её лицу крупным планом, в три четверти вправо. Янош появляется справа, очень размытым крупным планом, в три четверти сзади. Тюнде смотрит на него, затем поворачивает голову влево и обходит комнату, за ней следует кастрюля. Она смотрит на карту над кроватью, поворачивается обратно к Яношу, затем подходит в профиль к рабочей поверхности.

Янош остаётся на месте, но поворачивается, чтобы проследить за ней взглядом: в первой части кругового панорамирования его плечо занимает правый край кадра, вращаясь вместе с камерой. Когда Тюнде отходит от кровати, Янош исчезает из кадра.

Тюнде останавливается перед столешницей, которая находится в кадре на уровне талии, поворачивается и подходит к Яношу, пока они не становятся крупным планом. Левое плечо Яноша снова появляется на переднем плане в правой половине кадра. Янош, у которого виден только подбородок, опускает голову. Он не в фокусе.

Тюнде

(Она смотрит на Яноша, который избегает ее взгляда; он на мгновение поднимает свой глаза несколько раз, а затем опустить их еще ниже отмечено)

Я пришла к вам по важному делу. Это касается моего бывшего мужа. Я знаю, что вы им восхищаетесь и очень его любите. Я тоже всё для него сделала. Я никогда не хотела причинить ему боль; я даже пожертвовала нашей совместной жизнью и переехала, чтобы он мог полностью посвятить себя искусству. Поэтому я уступила ему своё место.

(Она на мгновение отводит взгляд влево, чтобы вернуться (обращаясь к Яношу, который всё ещё смотрит вниз) Теперь его очередь оказать мне услугу. Он должен это понять.

Тюнде отходит от Яноша, который остаётся неподвижным. Трогательный план в сочетании с лёгким панорамированием показывает их по пояс: Янош в профиль у правого края кадра, опустив голову и нервно опираясь руками на кухонный стол; Тюнде — анфас, между двумя окнами.

Тюнде

Вы понимаете?

Она сидит на стуле позади себя, спиной к стене. Камера опускается вместе с ней и охватывает весь кухонный стол на переднем плане: тарелку Яноша, хлеб и открытую банку с едой справа.

Это движение вниз отсекает Яношу голову.

Тюнде

Вместе с начальником полиции и другими мы запускаем движение за восстановление порядка и чистоты. Нам нужно найти финансовые ресурсы. Такому движению нужен президент – сильная, харизматичная личность, облечённая авторитетом. Господин Эстер – подходящий человек. Вы ему скажите: одно из двух: либо он принимает пост президента, и всё остаётся как прежде, либо он отказывается, и тогда…

(Она делает паузу)

И в таком случае я вернусь и буду жить здесь. Чтобы убедить его, вот мой чемодан с вещами внутри.

Тюнде встаёт, и камера, обогнув стол справа, приближается к его груди. Янош же смотрит в сторону.

Тюнде

Я всё подготовил. Вот список...

Она достаёт лист бумаги, разворачивает его и подходит ближе, чтобы показать Яношу. Теперь они сняты крупным планом: Янош в профиль, размытый в

передний план.

Тюнде

…богатых и уважаемых людей города. Он должен обойти их по одному и убедить помочь нам. Всего несколько подписей, и он сможет вернуться к своему любимому пианино.

Они оба молчат. Янош стонет, а Тюнде вздыхает.

Янош

(Запинаясь, его голова мотается от волнения) Тётя Тюнде… Я… Вообще-то… дяде Дьюри сейчас не очень хорошо. Я сам устал. Я работал всю ночь и не думаю… что он сможет это сделать. Не сердитесь на меня.

Тюнде

(Она перебивает его с широкой улыбкой.) Нам нельзя терять ни минуты. Если он не соберёт подписи самое позднее через четыре часа, я, хоть и скрепя сердце, перееду к нему. Из моей грязной дыры невозможно справиться с новой задачей. Вы правильно поняли?

Янош молчит, опустив глаза. Тюнде придвигается к нему ещё ближе, ожидая знака одобрения.

Янош

Да, но в этот час дядя Дьюри работает. Было бы неправильно его беспокоить. Знаешь... я тоже очень устал.

Он вздыхает и поворачивает голову в сторону Тюнде.

Тюнде

Но нет, всё будет хорошо. Сходи к нему.

(Она делает паузу и поворачивает голову налево.) Скажи ему, что я ожидаю, что он будет для нас примером, будет одним из первых, кто нас поддержит. Скажи ему, что в противном случае...

так что... так что мы сегодня вечером поужинаем вместе.

Они оба молчат несколько секунд. Тюнде улыбается и наклоняет голову, пытаясь встретиться взглядом с опущенным Яношем.

Двор дома Лайоша, затем улица, доб.

день

15 [0'55''15]. Крупный план бревна, на противоположной оси от конца кадра 13.

Бревно внезапно раскалывается от резкого удара топора слева. Лайош наклоняется из-за кадра, чтобы поднять два полена и бросить их в плетёную корзину за колодой. Он рубит следующее полено и делает то же самое. Он кладёт третье полено на колоду и несколько раз ударяет по нему. Тюнде выходит из дома, в дальнем правом углу кадра, под крыльцом. Когда она появляется, камера поднимается над колодой до уровня головы Лайоша. Лайош, видный сзади, занимает левую половину кадра.

Тюнде

Привет, Лайош.

Лайош

Здравствуйте, миссис.

Янош уходит вслед за Тюнде с его чемоданом.

Янош

Доброе утро.

Лайош

Доброе утро.

Тюнде и Янош выходят на улицу под пристальным взглядом Лайоша.

Янош закрывает за собой дверь. Оставшись один, Лайош пересекает двор, и за ним следует камера слежения. Он входит в тень крыльца и открывает дверь, которая возвращает свет и рисует его силуэт, всё ещё снятый крупным планом сзади, на фоне пейзажа. Лайош уходит и поворачивает налево, камера следует за ним, отводя его голову в левую часть кадра. Справа — два больших кривых дерева, а в центре кадра — уже далёкие силуэты Тюнде и Яноша. Лайош смотрит им вслед.

Камера остаётся неподвижной за шеей Лайоша, пока двое ходячих не исчезают, поворачивая налево за угол, затем панорамирует влево, чтобы показать правый профиль Лайоша. За ним — табличка:

«Лайош Харрер Боттье – Сапожник»

Лайош несколько секунд остается неподвижным, глядя прямо перед собой.

Ворона кричит.

Дом Дьюри Эстер, 16-й день [0'56''49]. Общий план кухни, два окна которой выходят на улицу. Справа женщина (Ирен Шайки) вытирает тарелки, которые достаёт из раковины, а затем ставит их за собой. Она пересекает комнату налево, к плите, где сложена стопка мисок. Камера приближается к ней, пока не достигает её пояса. Янош появляется за левым окном и стучит в стекло.

Янош

Здравствуйте, тетя Харрер.

Миссис Харрер поворачивается и машет ей. В сопровождении кастрюли справа она поднимает миски и ставит их в раковину. Она берёт тряпку, собирает чистые тарелки и, следуя за кадром, выходит из кухни, чтобы убрать их в деревянный буфет у правой стены столовой. Кадр останавливается за дверью, разделяющей кухню и столовую. Дверца буфета скрипит, когда миссис Харрер, видимая сзади, открывает её.

Миссис Харрер

Привет, Янош. Ты уже приехал?

За кадром Янош закрывает входную дверь и односложно кивает. Госпожа Харрер идёт налево к Яношу, который снимает пальто и шарф и вешает их на стену, на вешалку рядом с буфетом. Панорама слева показывает их обоих в среднем плане в три четверти: госпожа Харрер стоит спиной к лицу Яноша. Чемодан Тюнде стоит позади него.

Миссис Харрер

Ты что-то видел? Могу я спокойно выйти?

Янош

Без проблем.

Миссис Харрер

Говорят, они разбили окна, подожгли отель и вырубили мясника. Честные люди больше не осмеливаются выходить на улицу.

Янош

На улицах тихо, тётя Харрер. Можете спокойно идти домой.

Миссис Харрер идет налево, вытирая руки тряпкой.

Янош берёт чемодан, разворачивается и входит в гостиную позади него. Затем следует кадр с траекторией движения. Госпожа Харрер выходит из кадра. Стены гостиной заставлены низкими полками, заставленными книгами.

Миссис Харрер

(Выключенный)

Но все равно лучше быть осторожным.

Янош останавливается и поворачивает голову влево, чтобы ответить ей. Камера продолжает движение, показывая его по грудь.

Янош

Не волнуйтесь, никаких проблем нет.

Он поворачивает направо, камера следует за ним, и останавливается перед дверью кабинета господина Эстера, из которой доносится фортепианная мелодия. Янош прислушивается и стучит. Музыка продолжается, но он открывает дверь и входит в кабинет. Камера входит вместе с ним и останавливается, когда он уходит из кадра вправо. Общий план кабинета, погруженного в полумрак за задернутыми шторами. Господин Эстер сидит в профиль в глубине комнаты, рядом с фортепиано: он наклонился вперёд, глубоко задумавшись, но не играет.

Музыка продолжается. Легкий поворот вправо открывает Яноша, неподвижно стоящего на переднем плане, на краю кадра. Музыка обрывается, и Эстер выключает магнитофон слева от него.

Господин Эстер

Приходите и послушайте, как на этом недавно настроенном инструменте жалобно звучит Прелюдия ми-бемоль минор из «Хорошо темперированного клавесина».

Янош

Этот чемодан для тебя. От тёти Тюнде.

Эстер быстро поворачивает стул так, чтобы оказаться лицом к Яношу и чемодану.

Панорамирование сверху вниз показывает багаж в левом нижнем углу. После минуты молчания Янош подходит к Эстер, сопровождаемый кадром слежения, который показывает старика крупным планом в три четверти справа, в то время как Янош за кадром передаёт ему список известных людей, которых он должен посетить. Эстер смотрит на документ.

Янош

(Выключенный)

Она говорит, что вам следует одеваться теплее. Вы должны увидеть этих людей, они присоединяются к Фронту чистоты. Вы будете президентом. Вместе с шефом полиции она хочет навести порядок в городе, и люди не скажут «нет». А если вы не сделаете этого, она будет ужинать здесь сегодня вечером.

(Эстер смотрит на Яноша, затем опускает голову) Вот почему мне пришлось взять ее чемодан: он слишком тяжелый для нее.

Господин Эстер

Мы никуда не пойдём. Ни сейчас, ни потом.

Янош

(Выключенный)

Но… она просит сделать все это до 4 часов.

Господин Эстер

Не волнуйся, Янош. Ничего не случится. Мы не двинулись с места и не двинутся, особенно из-за какой-то подлой и мелочной инициативы этого индюка.

Янош

(Выключенный)

Но она сказала, что если вы примете пост президента, все останется по-прежнему.

Господин Эстер

(Молчит несколько секунд.) Мы ничего не сделаем. Мы не попадёмся на одну и ту же уловку дважды.

Янош

(Выключенный)

Я мог бы вас сопровождать. Нам придётся уйти, и в итоге нас будет четверо.

часов. Она, вероятно, не желает тебе зла. Пойдём, мы скоро закончим, и она сюда не вернётся, ни сегодня, ни когда-либо ещё. Поверь мне, она выглядела очень решительной.

Господин Эстер

(После долгого молчания)

Вы действительно думаете, что это серьезно?

Янош

(Выключенный)

Да.

Господин Эстер

Если я соглашусь, вы вернете ему чемодан?

Янош

(Выключенный)

Да.

Эстер улыбается и поворачивает стул вправо: он оказывается лицом к пианино.

Камера поворачивается на 90° влево, чтобы показать его сзади, крупным планом, слева от кадра. Справа Янош стоит за пианино, перед распахнутыми дверями, ведущими в спальню. На заднем плане справа появляется госпожа Харрер, теребящая шляпу. Она входит в кабинет позади Яноша.

Миссис Харрер

Я закончил, мистер Эстер.

Господин Эстер

Спасибо большое. Ваши деньги на кону.

Он протягивает правую руку за пределы экрана.

Миссис Харрер

Спасибо, я вернусь в пятницу.

Она надевает шляпу и уходит направо. Янош и Эстер поворачивают головы в её сторону.

17 [1'02''12]. Переход к Яношу и Эстер. Госпожа Харрер, в кадре по пояс, распахивает две двери, разделяющие кабинет и гостиную, впуская свет снаружи.

Миссис Харрер

Свежий воздух пойдет вам на пользу.

(Она подходит к маленькому столу справа от изображения, берет деньги, положенные на него, быстро пересчитал и положил в карман (его пальто)

Пока.

Она выходит через дверь слева. Панорама сверху вниз открывает пол кабинета, где стоит чемодан Тюнде.

На переднем плане, в правой половине кадра, размытое лицо Эстер, вид сзади в три четверти.

Господин Эстер

Пожалуйста, Янош, поставь этот чемодан в угол, сделай так, чтобы он скрылся как можно дальше, чтобы я его больше не видел.

Он указывает правой рукой на чемодан. Камера наклоняется, чтобы показать Эстер с чуть более низкого ракурса, из-за чего чемодан исчезает из кадра.

Янош

(Выключенный)

Я об этом позабочусь.

(Он входит в кадр слева и наклоняется, чтобы поговорить с Эстер)

Ну давай же.

Он помогает старику встать, положив руку ему на плечо, а затем за талию. В сопровождении кастрюли они оба перемещаются вправо, в небольшую тёмную комнату, которая служит Эстер гардеробом. Едва различимые в полумраке, они показаны в кадре средним планом, со спины. Янош снимает с Эстер кардиган, а Эстер открывает скрипящий шкаф. Янош выходит из шкафа и идёт влево, в сопровождении кастрюли, симметричной предыдущей.

Янош берёт чемодан, выходит из кабинета, поворачивает налево в гостиную и исчезает за кадром. Статичный дальний план белой гостиной, снятый из темноты кабинета через две двери, открытые госпожой Харрер. Кадр пуст: за кадром мы слышим шорох ткани, затем шаги и скрип, когда Янош возвращается слева, на этот раз лицом вперёд. В левой руке он несёт металлический ланч-бокс. Он возвращается к шкафу, где Эстер закончила переодеваться. Справа ещё одна кастрюля.

Янош

Так что я пойду принесу тебе обед.

Господин Эстер

Я знала, что она не сдастся, что она вернется, что я увижу ее снова.

(Они оба готовятся выйти, старик надевает шляпа)

Юношеская глупость окупается позже.

Эстер выходит из гардероба, за ней Янош, и они идут в гостиную.

Снова панорамируйтесь влево, затем пройдите вперёд, останавливаясь между дверями офиса. Эстер берёт трость из подставки для зонтов, пока Янош открывает ей входную дверь. Эстер смотрит, как Янош придерживает для неё дверь, вздыхает и уходит. Янош выходит следом за ним, закрывая дверь. Они поворачивают налево и исчезают из кадра.

Господин Эстер

(Выкл., отлично слышно; шаги также слышны и трость)

Всё то же самое. Я заплатил, и, возможно, буду платить всю оставшуюся жизнь. Я сегодня ночью разнесу этой шлюхе голову надвое.

OceanofPDF.com

На улице, день на улице

18 [1'04''44]. Янош и господин Эстер идут в профиль, по грудь вперёд, на фоне длинного кадра с траекторией движения. Янош на переднем плане, а Эстер — сбоку от зданий. Они идут против ветра, который развевает волосы Яноша. Эстер приходится придерживаться его шляпы.

Янош

Пойдём через рынок. Там можно увидеть кита.

Он, должно быть, метров 20 ростом, видно его горло, и он воняет!

Глядя на него, понимаешь силу творческой воли Господа. Эта сила отражается даже в этом огромном животном. Вы обязательно должны это увидеть.

Господин Эстер

Давайте закончим этот список.

Они идут молча больше минуты. Эстер бесстрастна.

Янош опускает глаза, но время от времени поворачивает голову в сторону своего спутника. Мы слышим шум ветра, стук их ног по земле и скрип фляги.

Постепенно они отдаляются от камеры, которая проходит позади них, и на углу улицы сталкиваются с тремя знатными людьми. Усатые старики обступают Эстер и жмут ему руку. Группа снята погрудным планом. Двое из знатных людей почти не попадают в кадр, каждый на краю. Эстер, в профиль, находится справа от кадра и смотрит на третьего знатного человека. Янош, в центре кадра, но чуть позади, молча слушает разговор.

Примечательный № 1

(Эстер)

Привет, я пришёл к тебе. Привет, Янош.

Господин Эстер

Доброе утро, господа.

Примечательный № 2

(Эстер)

Привет. Привет, Янош.

Примечательный № 3

Господин Эстер, дела идут плохо.

Примечательный № 1

Генератор работает непредсказуемо. Школьные здания больше не отапливаются. У нас больше нет электричества. Зима в этом году наступила очень рано.

Пока знатные люди выражают своё недовольство, короткий план движения фокусируется на Эстер и Яноше, вытесняя их из кадра. Трое мужчин быстро говорят, их реплики почти перекрываются.

Примечательный № 2

(Выключенный)

У нас больше нет угля, лекарств, машин и автобусов. Телефон молчит, света нет.

Примечательный № 3

(Он начинает свою реплику сзади и заканчивает её) И вдобавок ко всему, нам показывают этот цирк с отвратительным китом и принцем. Цирк, где слова должны будоражить людей.

Примечательный № 1

(Выключенный)

А Земля уже шатается. Привозят нам эту дрянь, эту вонючую тушу, пока город в опасности. Кому хочется веселиться?

Примечательный № 2

(Выключенный)

Возможно, кто-то из них получает удовольствие.

За кадром голоса знаменитостей сливаются в монолог, лишенный всякого смысла.

Знатные люди

(Выключенный)

Мы должны проявить солидарность. Сохранять хладнокровие. Неужели мы будем сидеть сложа руки и ждать, когда нас постигнет беда? Женщины, дети... Семейный очаг под угрозой.

Господин Эстер

(Внезапно)

Одну минуту, господа.

Янош

Господин Эстер, успокойтесь.

Эстер

(Спокойно, после молчания)

Учитывая ваше раздражение, ситуация, должно быть, серьёзная. Мы должны действовать, чтобы восстановить порядок.

Янош

Кухня закрывается, я пойду приготовлю ужин.

Господин Эстер

Вперед, продолжать.

Янош поворачивает направо, за угол. Медленная панорама слева, на Эстер, одинокую на крупном плане.

Господин Эстер

Итак, господа, вот... вот список.

Камера показывает руки Эстер, когда он достаёт список из пальто и разворачивает его. Правая рука у него в перчатке, а левая, в которой он держит трость, — нет.

Господин Эстер

(Выключенный)

Давайте разберёмся с именами по порядку. Пойдёмте, пока мы все не сошли с ума.

OceanofPDF.com

На улице расположены кухни отелей, внешние и внутренние.

день

19 [1'09''20]. Янош идёт по улице, его кадр снят дальним планом сзади, за которым следует кадр с траектории движения. В буфете раздаётся металлический звук. Он поворачивает налево и подходит к служебному входу отеля. Он открывает его и входит, а за ним следует камера, которая плавно поворачивает.

Янош ставит флягу на стойку в левой части комнаты. Он изображён в профиль, справа от кадра. Оставшуюся часть кадра занимают просторные кухни отеля с их алюминиевыми котлами. Тёмный силуэт Яноша выделяется на фоне белизны кухни. Карчи, администратор, входит на кухню через дверь в задней части. Он несёт небольшой котелок.

Карчи

Привет, Янош.

Камера совершает эллиптическое движение вправо, пока Карчи проходит через кухню слева. Движение камеры перемещает Яноша в левую часть кадра, в кадре по пояс, сзади, его голова за кадром. Статичный кадр. Когда Карчи проходит за кадром слева, скрытый за Яношем, из задней части кухни входит женщина и направляется к Яношу.

Слева на снимке другая женщина вытирает и убирает посуду.

Печь

Ты опоздал, Янош, мы уже уходили.

Она подходит к стойке. Янош протягивает ей билет, который она прикрепляет к другим билетам на стойке.

Янош

СПАСИБО.

Повар снимает крышку с фляги и разбирает её на три ёмкости. Она берёт нижнюю, с ручкой. Она подходит к стойке позади себя, повернувшись спиной к Яношу, и наполняет.

ёмкость с содержимым большой кастрюли. Она возвращает миску, вытирает дно тряпкой, прикреплённой к фартуку, и ставит её на рабочую поверхность. Берёт вторую миску и идёт наполнять её из другой кастрюли, стоящей рядом с первой. Она оборачивается, делает несколько шагов, добавляет ещё один ингредиент из третьей кастрюли и поднимается на второй этаж столовой. Она берёт последнюю ёмкость, кладёт в неё кусок хлеба, поднимает миску и с ворчанием протягивает её Яношу.

Печь

Высматривать.

Повар возвращается в дальнюю часть кухни. Янош, крупным планом и в профиль, направляется к выходу, сопровождаемый боковым планом слева.

Янош

До свидания, господин Карчи.

Янош выходит из кадра, когда камера слежения показывает правый профиль Карчи, обедающего у окна. Третья повар сидит у него на коленях, обнимая его за плечо. Она снимает с Карчи колпак и строит ему глазки. Он бросает на неё взгляд, но продолжает есть. Он подносит миску ко рту и шумно осушает её до дна. Повар притягивает его к себе, вытирает рот. Они флиртуют несколько мгновений, а затем жадно целуются. Повар возвращает Карчи колпак, и они продолжают целоваться. В перерывах между поцелуями повар играет с галстуком портье.

OceanofPDF.com

На улице, день на улице

20 [1'12'26]. Господин Эстер слева в кадре и Янош справа идут по улице. Они показаны сзади, под небольшим углом.

Янош

А кит? Разве мы не туда идём?

Камера опускается. Двое мужчин приближаются, переходя от крупного плана к частичному. Они останавливаются и смотрят друг на друга в профиль.

Господин Эстер

Видишь ли, мой друг, самое главное — пойти к ней и сообщить, что я выполнил ее просьбу.

Янош

Но…

Господин Эстер

Было бы здорово. Я бы встретил Её Величество, понаблюдал бы за этой стадией филогенеза и с удовольствием остановился бы ради столь же приятной, сколь и увлекательной встречи. Но эта прогулка меня утомила, и встречу с вашим китом можно отложить до завтра.

Эстер забирает у Яноша флягу, и они снова отправляются в путь, как вдруг начинается медленное движение крана вверх. Они идут бок о бок несколько метров, пока дорога не раздваивается.

Янош

Пока.

Господин Эстер

До скорой встречи.

Старик продолжает движение прямо, а Янош занимает правую полосу. Две фигуры исчезают вдали, камера продолжает подниматься.

OceanofPDF.com

Рыночная площадь, экст. 21-й день [1'14''27]. Общий план с немного нижнего ракурса. Справа караван кита открыт. Множество зевак, собравшихся компактными, неподвижными группами. Шум их разговоров наполняет воздух. На переднем плане около пятнадцати человек собрались вокруг костра. Вдали видны другие жаровни. Камера опускается на уровень земли.

Янош быстрым шагом входит справа в кадр и располагается в центре кадра, на уровне плеч, сзади, за ним следует кадр с траекторией. Он оглядывается и направляется к фургону, обходя зевак.

Слева в кадре появляется мужчина, хватает Яноша за шарф и грубо притягивает его к себе, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. Это тот самый мужчина в клетчатой рубашке и длинном пальто, которого мы видим в конце 10-го кадра. Янош и его нападавший показаны в профиль крупным планом. Янош бросает на них удивлённые и испуганные взгляды.

Мужчина в длинном пальто

Эй, парень, что ты здесь делаешь?

(Янош в панике не отвечает)

Кто ты?

Янош

Янош Валушка.

Мужчина засовывает горлышко бутылки в рот Яношу и заставляет его пить. Янош морщится и вытирает рот.

Мужчина в длинном пальто

Что ты хочешь?

Янош

(Заикание)

Ну… Я от господина Валушки. Нет, от господина Эстера. Господин.

Эстер... госпожа Эстер спросила его.

Мужчина в длинном пальто

Выпей это.

(Он снова заставляет Яноша пить) Расскажи мне.

Янош

Мне пришлось спросить его от имени его жены...

Их прерывает директор цирка (Ференц Каллаи). Нападавший отпускает Яноша, и тот отходит в сторону. Оба поворачивают головы. Камера опускается, чтобы показать владельца, который появляется на краю фургона, с небольшой высоты.

Директор цирка

Внимание, внимание! Спектакль на сегодня окончен. По техническим причинам Принц не появится. Спокойной ночи, касса откроется завтра утром. Спасибо за внимание. Сохраните свою любовь к моей труппе, а теперь идите домой.

Он разворачивается и исчезает в тени фургона. Нападавший толкает Яноша вправо плечом.

Мужчина в длинном пальто

Ну давай же !

Янош быстро отходит в сторону, и камера показывает его спину крупным планом. Он идёт вдоль правой стороны каравана. Первыми, кого он встречает, оказываются спутники его нападавшего, также присутствующие в кадре 10: бородатый мужчина с седыми волосами, усатый мужчина в матросской фуражке и мужчина в фуражке, но без усов. Они с презрением провожают его взглядом.

Янош, нервничая, постоянно оглядывается через плечо. Он проходит мимо каравана и подходит к той части площади, где собралось большинство зевак. Янош проходит мимо большого костра, разжжённого справа. Дым от костров в сочетании с густым туманом значительно уменьшает…

Видимость на площади хорошая; видны лишь силуэты прохожих. Янош идёт быстро, несколько метров почти бежит, затем снова переходит на более спокойный шаг.

Достигнув конца площади, он оборачивается и смотрит вперёд, его взгляд тревожен. Полукруговой кадр слежения проходит мимо него слева, показывая его сзади, но он снова поворачивается и оказывается крупным планом спереди. Он снова идёт, на этот раз ему предшествует кадр слежения в обратном направлении.

Он покидает площадь, продолжая идти очень быстро.

Улица, день на открытом воздухе

22 [1'17''51]. Общий план улицы, снятый с её ширины, с двумя белыми домами с чёрными крышами на заднем плане. Перед ними — три кривых дерева. Улица остаётся пустой в течение 10 секунд, в течение которых мы слышим карканье вороны.

Янош входит слева. Он проходит мимо домов и поэтому выглядит в кадре совсем маленьким. Его появление вызывает боковой следящий кадр справа.

На переднем плане виден сгоревший автомобиль, который все еще дымится.

Янош проезжает мимо ворот и открывает железную дверь рядом с ними. Видеосъемка останавливается, передняя часть автомобиля оказывается у левого края кадра.

Янош закрывает резонирующую дверь и пересекает двор, чтобы войти в дом на заднем плане. Камера приближается к воротам, пока Янош не входит в дом в конце кадра.

Дом капитана, внутри.

23 [1'18''37]. Общий план узкой кухни. Слева — газовая плита с нагревающимся чайником. Дверь открыта и ведёт в другую комнату, тоже с дверью, на заднем плане. Справа от открытой двери кухни — ещё одна дверь, тёмная и закрытая. Комната пуста, но мы слышим за кадром пьяные крики мужчины.

Тот человек

(Выключенный)

Вы мне отвратительны! Сволочи.

Янош входит через дверь на заднем плане, пересекает первую комнату и попадает на кухню.

Тот человек

(Выключенный)

Какие негодяи!

Короткий план движения показывает Яноша на среднем плане.

Янош

Добрый вечер.

Тюнде входит с левого края кадра, видна сзади, и обратный кадр возобновляется. На ней цветочный халат, и она движется вправо. Янош поворачивается к ней: она видна сзади, а он — в три четверти справа.

Мужчина продолжает рычать.

Янош

Дядя Дьюри послал меня узнать, что ты задумал и как идут дела. Так что я сегодня вечером привезу тебе чемодан.

Тюнде

Речь уже не об этом, Янош.

(Она поворачивает голову, чтобы посмотреть в сторону криков, затем возвращается к Яношу)

На улице люди собираются или расходятся?

Янош

Кит. Достопримечательность века, огромный кит, прибыл.

Тюнде

Подождите минуту.

Она идёт направо, открывает тёмную дверь и входит в узкую ванную. Она поливает тряпку водой и выходит, поправляя халат. Она направляется на голос. Трогательный кадр продолжается до тех пор, пока Тюнде не оказывается в кадре по грудь и не входит в тёмную комнату, простирающуюся от кухни. Камера сдвигается влево, пропуская её, и следует за ней, описывая полукруговую панораму справа.

Тот человек

(Выключенный)

Будьте беспощадны. Стреляйте!

В кадре – обратная сторона кухни: спальня, обставленная очень просто: кровать в центре, шкаф слева и тумбочка справа, на которой стоит лампа, освещающая сцену. На кровати лежит мужчина в форме (Петер Добай). Тюнде подходит и кладёт ему на голову бельё.

Капитан

Оставьте в покое!

(Берёт Тюнде за руки)

Что ты хочешь?

Тюнде

Заткнись и спи!

Она толкает его, но он сопротивляется.

Капитан

Не трогай меня!

(Снимает с головы тряпку и бросает ее на кровать) Я ни за что не буду здесь спать.

Тюнде

(Она кричит и яростно толкает мужчину, который падает назад на кровать)

Ложиться спать!

Капитан

(Он тут же встаёт и пытается схватить Тюнде, но тот отталкивает его) Подожди-ка... Подожди!

Тюнде

Вы, наконец, хотите...

Капитан

Не уходи!

Он встаёт. Тюнде выходит из спальни и возвращается через маленькую тёмную комнату, чтобы присоединиться к Яношу на кухне. Это сопровождается ещё одним полукруглым кадром, который дополняет предыдущий, открывая противоположную сторону комнаты: на этот раз Тюнде показывает камере свой правый профиль. Вернёмся к среднему плану кухни: Тюнде смотрит на Яноша, который не двигается с места. Капитан продолжает ворчать за кадром.

Тюнде

(Яношу)

Я даю тебе задание. Сначала ты пойдёшь к капитану домой, чтобы уложить его детей спать. Скажешь им, что он вернётся домой поздно вечером. Потом пойдёшь на рыночную площадь и внимательно всё посмотришь. Сколько их там, кто что говорит. Потом придёшь и всё расскажешь мне.

Янош

Понимаю, пойду. Буду внимательно наблюдать и всё вам доложу, потому что я только что отсюда и хотел бы разобраться в этой любопытной тайне.

Тюнде

Давайте, продолжайте.

Янош

Пока.

Он разворачивается и уходит тем же путем, которым пришел.

Капитан

(Он кричит, выключается)

Тюнде!

Она оборачивается. Начинается «Марш Радецкого» Иоганна Штрауса.

Тюнде медленно возвращается в комнату, сопровождаемый тем же полукруговым движением вправо. Капитан стоит у двери, растрепанная, размахивая пистолетом над головой в правой руке.

Появление Тюнде заставляет его отступить к кровати. Она подходит к нему.

Продолжая играть со своим оружием, он берет ее руку свободной рукой, и они начинают танцевать.

Капитан

Маленькая ведьмочка, знаешь ли ты, кто это сочинил?

(Он опережает время)

Пэм! Пэм! Пэм! Тебе нравится?

Тюнде и капитан кружатся, радостно танцуя посреди комнаты, в пространстве, ограниченном дверным проёмом, контур которого погружён во тьму. Трэвел-кадр слегка отдаляет нас от них, расширяя кадр, затем камера снова останавливается. Тюнде и капитан танцуют, жеманятся, обнимаются, а затем отстраняются, делая широкие жесты. Тюнде смеётся.

Черный.

Детская комната капитана, внутр.

24 [1'23''10]. Чернота длится несколько секунд, сопровождаемая глухим грохотом и пронзительными криками. Мы всё ещё слышим «Марш Радецкого», но в приглушённом, искажённом виде. Эта оглушающая атмосфера будет царить на протяжении всего кадра.

Янош отходит от камеры. Две смежные комнаты, разделённые открытой стеной. Передний план погружён во тьму, но задняя комната ярко освещена потолочным светильником. Задняя стена украшена оружием, саблями и пистолетами. Справа — круглый веер на подставке. Один из детей запрыгивает на заднюю кровать и бьёт друг о друга двумя металлическими крышками, словно цимбалами. Его смятение длится весь кадр.

Камера слегка опускается, когда Янош входит в спальню. Поясной план: Янош стоит слева, спиной к нему. Перед ним стоит ещё один ребёнок.

Янош

Пойдем спать.

Ребенок

(Протягивает руку Яношу и кричит) Я не пойду спать.

Янош

(Он повышает голос)

Пойдем спать!

Ребенок

Я не хочу!

Он берёт палку и делает вид, что ударяет Яноша, но тот отходит. Янош возвращается в тёмную комнату, а за ним и ребёнок. Янош поднимает книги, лежащие на кровати на переднем плане, и несёт их в левую часть поля.

Ребенок

(Вместо того чтобы говорить, он машет палочкой и кричит.) Ты мне здесь не нужен! Я тебя почти не трогал.

(Янош наклоняется к ребенку, который делает вид, что бьет его. Он уходит)

Я тебя на самом деле не ударил.

Янош начинает застилать кровать на переднем плане. Ребёнок возвращается в заднюю комнату.

Ребенок

(Кричит)

Я могу злиться!

Он возвращается в первую комнату, снова выходит, снова кричит и начинает бить в барабан по полу. Янош возвращается в заднюю комнату, и следует короткий кадр с траекторией.

Янош

В постель, оба!

Ребенок

Я не хочу!

Янош возвращается в первую комнату и исчезает в левой части кадра, за ним следует мальчик, угрожающе поднимающий палочку. Следящий кадр продолжается в сторону второго ребёнка, который всё ещё прыгает на кровати. Первый ребёнок вбегает обратно в левую часть кадра и собирается ударить по барабану.

Кадр слежения останавливается на вентиляторе справа от кадра. Первый ребёнок перестаёт бить по барабану, который теперь находится вне кадра, и подходит к вентилятору, скрывая лицо за лопастями. Он нажимает кнопку, и подсветка на основании вентилятора гаснет.

Ребенок

Я могу злиться!

Он повторяет эту фразу с криком раз десять, а затем снова принимается бить в барабан и танцевать.

На улице, на улице ночь

25 [1'26''02]. Крупный план лица Яноша, быстро идущего вперёд, сопровождаемый кадром с обратной стороны. Ночь тёмная и наконец безмолвная. Лицо Яноша побледнело. Его взгляд устремлён в левую часть кадра. Он поворачивается в ту сторону, ему всё ещё предшествует кадр с обратной стороны, который завершается панорамированием влево. Лицо Яноша меняется на профиль, а слева в кадре появляется Лайош, в три четверти вправо.

Янош

Добрый вечер, дядя Лайош.

Лайош

Что ты здесь делаешь, Янош?

Янош

Меня послала тётя Тюнде. Она хочет, чтобы я пошёл на рынок, посмотрел, что там происходит, и доложил ей. Я должен рассказать ей, кто что делает и кто с кем разговаривает.

Лайош

Не ходи туда, Янош. Тебе там нечего делать. Это военные дела.

Мы ничего не можем с этим поделать.

Янош

Я буду осторожен.

Янош идет влево, разворачиваясь вокруг своей оси, чтобы оставаться лицом вперед.

Панорама влево показывает рыночную площадь позади него с несколькими горящими кострами и толпой, толпящейся вокруг них. Движение вывело Лайоша из кадра, а Яноша — в левую часть.

Лайош

(Выключенный)

Будьте очень осторожны.

Янош

(Он отступает назад, глядя на Лайоша)

До свидания, дядя Лайош.

Янош поворачивается и идёт к площади, за ним следует кадр с траекторией движения, снятый средним планом сзади. Через несколько шагов он в последний раз поворачивает голову в сторону Лайоша. Янош идёт в центре кадра, среди зевак, чей гомон слышен. Он оглядывается и на мгновение останавливается перед огнём, запечатлённым слева на уровне плеча. Его сосед справа поворачивается к нему.

Янош

(Поворачивает голову в ее сторону и отходит) Добрый вечер.

Янош продолжает движение влево, в то время как камера обходит наблюдателей у костра справа, создавая длинный круговой план, который пересекает толпу и настигает Яноша чуть дальше, как раз в тот момент, когда он поворачивает направо и поворачивает голову к камере. Как и в кадре 10, длинный боковой план справа пересекает толпу. Камера скользит сквозь наблюдателей, несколько раз отдаляясь от Яноша, чтобы затем догнать его крупным планом. Янош внимательно изучает все лица.

В конце кадра с траекторией движения караван кита появляется на заднем плане, в дыму. Янош отходит в сторону, обходит костер и уходит влево, сопровождаемый камерой издалека, которая движется сквозь толпу, не теряя его из виду на заднем плане. Янош обходит большой костер, вокруг которого собралась большая толпа, и камера крупным планом показывает его правый профиль, лицо которого освещёно пламенем. Несколько секунд он задумчиво смотрит в огонь, затем поворачивает голову. Изменение кадра справа показывает его соседа, снятого крупным планом в три четверти со спины.

Янош

Извините... Кит, а мы не сможем увидеть кита завтра?

Тот человек

Убирайся отсюда.

Янош продолжает свой путь, снятый крупным планом сзади. Он направляется к фургону, стоящему совсем рядом с металлической стеной. Он идёт рядом с фургоном слева, снятый с ракурса в три четверти. Он останавливается и идёт обратно, на этот раз в кадре.

Спереди, грудью к фургону. Он замечает сбоку отверстие: открывает металлическую дверь, осматривается, чтобы убедиться, что за ним никто не наблюдает, и входит в фургон.

Поворот на 90° влево сопровождает закрывающуюся дверь.

Длинный, фиксированный план стены фургона, которая после закрытия двери кажется бесшовной.

Караван китов, внутри.

26 [1'31''07]. Крупный план печального шара китового глаза, единственной яркой точки во тьме, справа от кадра. Мы слышим несколько шагов, и слева, в полумраке, появляется профиль Яноша. Его голова такая же большая, как глаз.

Янош

Ты создаёшь из этого проблемы. Но больше не можешь никому причинить вреда.

Он дважды издаёт жалобный звук. Янош поворачивает голову вправо, услышав разговор двух мужчин за кадром. Левый кадр перемещает кита за пределы кадра и показывает Яноша крупным планом спереди.

Мужчина 1

(Выключенный)

И уж тем более не так, как представляет себе режиссер.

Мужчина 2

(Выключенный)

Ничего не могу представить, но знаю, что если он не успокоится и не перестреляет их, всё начнётся сначала! Передай ему, что я неправильно понял его безрассудство.

Заинтригованный Янош направляется сквозь темноту на голос. Его сопровождает панорама справа, показывающая его анфас в профиль, а затем сзади, всё ещё крупным планом.

Мужчина 2

(Выключенный)

Переводить!

Мужчина 1

(Выключенный)

За что ?

Мужчина 2

(Выключенный)

Таким образом, я смогу объяснить его детскому мозгу, что он не сможет выбраться оттуда, что вы его не вытащите, не увезете и не будете ему переводить.