Краснахоркаи Ласло Сборник

Она хранила эти два письма прямо над сердцем; если выходила на улицу, то прятала их во внутренний карман пальто; если была дома и в халате, то клала их в боковой карман, где, правда, они были не над сердцем, а сбоку от него, но это не имело значения, думала она, важны были чувства: в её мыслях эти два письма были над сердцем, и навсегда, и она никогда с ними не расстанется, хотя уже много дней, а то и недель, бродила с этими двумя письмами и пыталась поделиться этим бесконечным счастьем, которое испытывала, поделиться им с родными и знакомыми, но это было невозможно, потому что ей не с кем было поделиться, с Дорой, хотя она и пыталась дважды; и даже Ирен не была тем человеком, с которым она могла бы вынести эту, единственную тайну своей души, потому что с этой Ирен – Ирен, которая была её настоящей лучшей подругой, они прошли вместе через огонь и воду.

— она даже не могла поговорить с ней о самом главном в ее жизни, потому что Ирен была так практична, она так охлаждающе действовала на все, на каждое чувство и на каждое волнение — все это, однако, всегда было в ней — и теперь, с этими двумя письмами, прижатыми так близко к ее сердцу, Ирен в конце концов просто высмеивала их, просто делала из нее милую маленькую романтичную дурочку, какой она всегда ее и видела, но при этом ее сердце разбивалось вдребезги, потому что она чувствовала, что это сердце — ее сердце — под этими двумя письмами было таким хрупким, что оно действительно развалилось бы не только от какого-нибудь грубого замечания, но даже от трезвости кого-то вроде Ирен, так что она не только передвигалась по городу туда-сюда с крайней осторожностью, везде нося с собой два письма, она также брала с собой это свое хрупкое сердце, и не было никого, абсолютно никого, кто мог бы

кому бы она ни открыла ни одного из них, потому что не было никого, с кем она могла бы поговорить о том, что она чувствует: что она снова чувствует себя счастливой, что её счастье может уместиться в такие простые слова, думала она с радостью, потому что дело было не в том, что она плела планы или что-то в этом роде, а просто в двух таких письмах, из которых к ней плыли такие ужасно утончённые чувства — чувства, на которые она уже никогда не могла надеяться, нет, потому что у неё уже не было никакой надежды на такие бесконечно утончённые слова, и она никогда не могла поверить, что это случится с ней ещё раз в этой жизни, когда её жизнь была такой, но такой разочаровывающей, она никогда не могла поверить, что снова случится чудо, чудо, которого она всегда ждала, но в котором она всегда должна была разочаровываться, потому что, с одной стороны, — думала она сейчас, заходя в маленький магазинчик рядом с маленькой протестантской церковью, чтобы купить что-нибудь на ужин, потому что дома не было еды, — с одной стороны, было это постоянное разочарование в людях, которым Марика хотела обозначить мужское виды, а именно они приходили, давали обещания, делали прекрасные вещи, но затем — и всегда по самым низменным причинам и самым низменным образом — они отбрасывали ее, а с другой стороны, вот она, романтическая женщина, как она сама о себе думала, обладающая сердцем, которое было таким, но таким хрупким, и таким образом она провела всю свою жизнь; с одной стороны, это огромное разочарование, а с другой — это сердце внутри нее, и она легко могла бы подумать, что это конец, все кончено, когда однажды почтальон принес письмо, и свершилось чудо, и если кто-то где-то когда-либо думал о ней так — она пыталась выбрать между мясными нарезками, глядя на сроки годности, и пыталась решить, всматриваясь сквозь пластиковую упаковку, каким датам верить, а каким нет — то это было только когда она была еще маленькой девочкой, когда у нее еще были такие мечты, что где-то далеко был кто-то, кто думал о ней, думал о ней с такой чистой любовью — она выбрала упаковку посредственной на вид колбасы, бросила ее в корзину и направилась к кассе.

Все заняты написанием речей, они доложили ему утром, на что он и глазом не моргнул, только кивнул и отпустил подчиненного движением головы, затем он снял фуражку, вытер лоб и поправил пробор на макушке, затем снова выдвинул ящик своего письменного стола и взял

Материалы, которые он использовал для написания своих собственных вещей, но это не получалось, не получалось, и можно было бы даже сказать, что это вообще никуда не шло, потому что каждый раз, когда он записывал то или иное выражение, его охватывало сомнение — хорошо это или нет? — не говоря уже об орфографии, потому что и она должна была быть правильной, ведь он не мог исключить возможности, что это может быть где-то опубликовано или процитировано в газетной статье.

откуда он мог знать? — если бы это получилось, то да, это вполне могло бы быть, просто он был так неуверен в этом — что делать? — он не был опытным оратором, до сих пор он всегда читал свои речи с листка бумаги, он не был мэром, от которого исходили отточенные и еще более отточенные предложения, одним словом, он собирался прочитать и это с листка бумаги, но на этот раз он не хотел никого посвящать в это, даже делопроизводителя, который, однако, всегда просматривал то, что он писал, то есть, ну, чего отрицать, делопроизводитель всегда писал эти вещи за него, поскольку до сих пор это было почти всегда так — другими словами, не почти всегда, но всегда — курсант, работавший в архиве (он только что окончил школу), всегда помогал ему с речами, но что ему теперь делать, ведь это была не просто какая-то старая задача, это был не визит в начальную школу с докладом о светофорах, и не выступление на итоговом собрании в полицейском участке, нет, на этот раз требовался широкий жест, он не мог доверить это было для кого-то другого, но было уже больше десяти, и он никуда не двигался, и нет, и нет, так что он в конце концов просто позвал курсанта, длинноногого парня, сдавшего выпускные экзамены, и у него были очки, как у китайских политиков, две толстые линзы в толстой черной оправе профсоюзного социального страхования, и теперь курсант смотрел на него сквозь эти линзы, как человек, не понимающий, чего от него хотят; он, однако, говорил совершенно ясно — я говорю достаточно ясно, не правда ли, — строго сказал он ему, и, конечно, что он мог сказать в ответ, кроме того, что, конечно, все было совершенно ясно, и что он понял, речь будет готова в два часа дня, ну и хорошо, сказал он ему уже более мягким голосом, подойди поближе, кадет, и кадет подошел ближе, послушай, сказал он ему теперь совсем не официальным тоном, а почти доверительно, тебе надо тут что-нибудь придумать, чтобы все захотели съёжиться за моей спиной, от мэра до директора, потому что наверняка, сказал он, все они тоже будут произносить речи, и он —

Он сказал это сейчас очень искренне — ему хотелось их затмить, понимаешь, кадет, затмить, потому что вот самый великий момент в

что у вас есть возможность вложить в мою руку такую речь, которая заставит всех в участке взорваться аплодисментами, и тогда вы, стоя за мной, будете знать, что часть этих аплодисментов принадлежит вам, потому что вы приняли мои мысли и облекли их в конкретную форму, потому что все мысли исходят от меня, не так ли? Вы знаете меня как своего начальника полиции, своего начальника и своего босса, но также и как человека, я для всех вас открытая книга, так что вам есть над чем работать до двух часов, потому что все в этой открытой книге, и теперь вам нужно только найти форму, обо всем остальном я позабочусь, поскольку знаю, что не будет никаких ошибок в том, как это будет звучать, потому что я надеюсь, что вы тоже согласитесь, что если есть кто-то, кто умеет произносить речь, то этот человек — я, — да, начальник, курсант поклонился, что было совсем не по правилам, как будто тяжесть его очков тянула его голову вниз, — и все же было что-то кадет хотел упомянуть, потому что у него была всего лишь одна маленькая просьба по поводу какого-то неоплачиваемого отпуска, но на это не было времени, потому что начальник полиции кивнул головой, и это означало, что ему придется покинуть свой кабинет и спуститься в пронзительную затхлость подвала, который он ненавидел больше всего на свете, ему приходилось спускаться туда каждое утро, для него это было похоже на спуск в преисподнюю, он не мог выносить затхлость, исходившую от всех бумаг там внизу, и от флуоресцентных ламп, всех этих флуоресцентных ламп, которые были расположены рядами над его головой на потолке, и они смотрели на него внизу, одиноко склонившегося над своим столом, и часы казались днями, дни казались неделями, недели казались месяцами, а месяцы казались годами, и, наконец, даже минуты иногда казались ему годами, и не имело значения, что у него было достаточно времени, чтобы вытащить из ящика стола свои старые любимые латинские книги, Цицерон, Тацит и Цезарь были с ним там; но безуспешно — все темы его выпускных экзаменов, все одиннадцать из них... когда-то, в год его славы — как он признался однажды своему другу, который был очарован тем, что он просто знал латынь и в то же время был полицейским

— он был единственным учеником, который на четвертом году обучения в старшей школе выбрал латынь в качестве факультативного предмета, так что, когда пришло время выпускных экзаменов, у него было так мало заданий, и он знал все наизусть, что ошеломил экзаменационную комиссию; и если бы он захотел, он мог бы ошеломить любого, кто бы сегодня встретился ему на пути, потому что он ничего не забыл из тех одиннадцати экзаменационных тем, просто у него не было настроения ошеломлять

кто-нибудь сейчас, у него никогда не было для этого настроения, потому что он не цирковой акробат, подумал он про себя, а жертва серьезной ошибки, которому не следовало бы сидеть здесь кадетом в этой холодной кладовке в подвале, и не речи босса он должен был писать тайком, а нечто достойное всех этих великих деяний — от Цицерона до Тацита и Цезаря, — которые так волновали его даже сегодня, он посмотрел на флуоресцентные лампы и знал, что эти лампы наблюдают за ним, так что, ну, он вздохнул, думая о том, что ему не следовало бы здесь быть, нет, и он достал листок бумаги, заправил его в пишущую машинку «Континенталь», на которой он настаивал, а не на любом из этих пустячных компьютеров, и начал печатать: «Высокоуважаемый лорд-барон, а еще этот затхлый запах, исходящий от всех бумаг и документов, его заперли здесь с восьми часов утра до пяти вечера». днем, с одним часом на обед, но запертым здесь, с этими лампами, с этим затхлым запахом за спиной, и без всякого конца, он просто не мог этого выносить.

В библиотеке царило такое «движение людей», как он это назвал — очень остроумно, по его мнению, — движение людей, подобного которому не наблюдалось в последние десятилетия, с тех пор, как городская библиотека наконец-то переехала из сада Гёндёч в более достойное место, а именно с тех пор, как эта библиотека смогла переехать в огромное здание бывшей ратуши, а он, со своей стороны, смог занять достойное место в директорском кресле рядом с городскими сановниками, — никогда в библиотеке не наблюдалось такого движения людей «от мала до велика», как только что сообщила ему Эстер из-за стойки регистрации, почти паря от счастья; они хотят знать всё, господин.

Директор, — она покачала головой в недоумении от радости, — и «если возможно, немедленно» о Буэнос-Айресе, и представьте себе, господин директор

— сказала Эстер из-за своего стола своему начальнику, наблюдая с удовлетворением, — они уже дошли до того, что хотят знать об Аргентине всё, всё, господин директор, все путеводители, путевые заметки, воспоминания, Жильбера Адэра, Ангелику Ташен, историю аргентинского футбола, Ласло Куруца, всё, что у нас есть, все книги, после того как их вернули, мы поместили в читальном зале, потому что я надеюсь, что директор согласится со мной, что в этой ситуации мы действительно не можем рассматривать вопрос о том, чтобы снова выдавать эти книги, мы можем только оставить их в читальном зале... Я понимаю, Эстер, и я очень рада всему этому, но, пожалуйста, прошу вас, не употребляйте таких выражений — по крайней мере, не здесь, в

библиотека — поскольку «все книги в читальном зале были расставлены»,

Вы образованная женщина, Эстер, и вы знаете, что мы не используем германизмы, когда говорим на правильном венгерском языке, вы понимаете это, не так ли? Поэтому я не хочу вас обидеть, — сказал директор, обидев ее на всю жизнь, — но я уже говорил вам однажды, что вы склонны выражаться не по-венгерски, и я прошу вас не употреблять таких выражений, потому что у нас, венгров, есть хороший способ выразить это, если вы согласны со мной, — конечно, господин директор, — она запнулась, —

У нас свой синтаксис, не так ли? Так что в следующий раз, пожалуйста, скажите, что все В читальном зале поставили книги , и всё, язык сразу засиял, Эстер, да, она опустила глаза, и если по дороге сюда она словно парила над землёй от радости, то теперь, на обратном пути, она уже тащила тапочки, которые всегда носила здесь, в библиотеке, тащила их, а именно шаркала назад, как побитая собака, потому что по какому праву, пробормотала она себе под нос, пробираясь сквозь толпу и снова вставая за стойку администратора, неужели он взялся давать мне уроки грамматики, когда я двадцать три года преподавала венгерский язык в школе № 2, это больно, прокомментировала она стоявшей рядом коллеге, но та даже не услышала, что она сказала, потому что только что передала другую книгу, так как наткнулась на экземпляр « Бабочки на моём плече» Анико Шандор, описывающий её приключения в Буэнос-Айресе, коллега понятия не имела, что делать с этой строкой змеясь за читателем перед ней, и что подарить всем этим людям, где она может что-нибудь найти, размышляла она, выписывая читательскую карточку, что-нибудь, хоть что-нибудь, вообще что угодно об этой проклятой Аргентине, и она не могла сейчас спросить свою коллегу Эстер, потому что знала, что та зашла к шефу, а она всегда выходила оттуда совершенно разбитой, все здесь в библиотеке знали, что она неизлечимо влюблена в него, пятьдесят восемь лет или нет, мысль мелькнула у нее, как улыбка на лице, когда она быстро взглянула на нее и увидела, что «да, он снова ее обидел», все об этом знали, это был директор, в которого она была влюблена, этот толстяк, который вдобавок к этим очкам из-под газировки выглядел точь-в-точь как бегемот, и который был озабочен только одним, собственным величием, хотя — она продолжила свой рассказ уже дома, когда они наконец закрыли библиотеку и она вернулась домой к семье, и они сели за в гостиной перед телевизором — прямо между нами,

Наш босс — настоящий тщеславный болван, подобных которому этот город порождал лишь однажды за последние два десятилетия, с тех пор, — она указала на себя, — как я знаю этот город.

Мариэтта, дорогая, у нас всего час, и ты выступишь с речью, — безапелляционно заявил мэр, — о нет, не я, — сопротивлялась Марика, сидя на диване-кровати, — я обещала быть там, но я не буду выступать, — она решительно покачала головой, — о, так ты будешь там! — в отчаянии воскликнул мэр, — ты — главное событие! Я прошу вас, всё это ради вас, если вас там не будет, возможно, барон даже не приедет — умоляю вас, — Марика сопротивлялась как можно решительнее, — я не буду говорить, это ваше дело, я буду там, если вы захотите, но я, конечно, ничего не скажу, пожалуйста, поймите уже и перестаньте меня мучить, неужели этого уже недостаточно, я сделала всё, что вы хотели: я выступала по телевизору, я говорила о письмах и своих ответах, я говорила и о старых историях, до мельчайших подробностей, и всё же это для меня самая личная тема, я прошу вас, — совершенно взволнованная, она взяла чашку со столика и отпила чаю — но, ладно, дело даже не в этом, — пытался убедить её мэр, — дело не в том, что мы не хотим, чтобы всё это было личным, пусть будет личным, и именно поэтому вам нужно встать перед нами и первой приветствовать великого человека, и он пытался расположить ее к себе, он все еще пытался несколько минут, но когда он увидел, что это не удается, он скривился от смирения, затем кивнул — кто знает, на что — и, наконец, предложил Марике уйти вместе, потому что время пришло, и люди, вероятно, уже ждут на вокзале, заметил он с волнением, они ждут — тебя и меня —

чтобы мы все вместе могли дождаться поезда, надеюсь только, Боже мой, чтобы не было очень поздно, он вскочил с мягкого кресла с ракушечником и начал застегивать пальто, потом быстро расстегнул его, увидев, что Марика направилась к вешалке за своим пальто; он быстро подскочил туда, снял с нее пальто, радушно помог ему надеть его, даже слегка похлопав Марику по спине, отчего она немного вздрогнула, так что вскоре он остановился и уже открывал дверь, открывал ее для дамы, и они вместе вышли, спустились по ступенькам, из парадного подъезда на ледяной ветер, хотя сейчас дождя не было, но все же через несколько мгновений они замерзли под встречным ветром, хотя им оставалось пройти всего шагов пятьдесят до машины, потом все пошло легко, они помчались в правительственной машине по бульвару Мира, они полетели —

потому что я лечу к тебе, думала Марика на заднем сиденье, — и больше ничего не было, только эти четыре слова, они звучали как нежный колокольчик в ее душе, и все это время она видела только, что мэр все говорил и говорил, но она не могла уловить ни слова из того, что он говорил, потому что то, что он говорил, не представляло для нее никакого интереса, потому что ее внимание было поглощено двумя дворниками спереди, которые упорно пытались бороться с грязными пластиковыми пакетами, которые ветер постоянно задувал под дворники, она слышала только скрип дворников, когда пластиковые пакеты скользили взад и вперед по лобовому стеклу, а она тем временем летела, и все летело вместе с ней, и были только эти четыре слова, эти четыре слова, которые пели у нее внутри, и больше ничего.

В спешке она нашла только две шариковые ручки и кучу маркеров, но она искала перьевую ручку, она вспомнила, что у нее есть перьевая ручка какого-то синего или зеленоватого цвета, подумала она, она должна быть здесь, она начала рыться в своей плетеной корзинке для пряжи, в которой она хранила не только клубки пряжи, но и всякие мелочи, которые она не хотела выбрасывать, но больше не могла использовать, она копала и копала, но не нашла, тогда она приложила указательный палец к губам и попыталась думать спокойно, она оглядела гостиную, ах, нижний ящик стола, может быть, он был там, она подошла к нему и выдвинула ящик, и со временем в этом ящике действительно накопилось много вещей, потому что там было все, от ластика до стеклянного шара с неизбежными снежинками, падающими изнутри на ясли, до ножа для резки бумаги, она подняла фотографию, которая каким-то образом оказалась здесь, это было немного смятая, и она разгладила ее, вот, пожалуйста, она была у матери, может быть, подумала она, размышляя, ей могло быть пятнадцать лет, а может быть, даже четырнадцать, Боже мой, как давно это было, она вздохнула и некоторое время просто смотрела на себя; какой красивой молодой девушкой она была когда-то, ей нравилась эта фотография, потому что она улыбалась, и эти две маленькие ямочки на ее лице, которые всегда появлялись, когда она улыбалась, были ясно видны, — уже тогда она знала, какое действие эти ямочки производят на мужчин, ха, те старые времена, вздохнула она и осторожно положила фотографию обратно в ящик и продолжала искать, но не нашла ее там, тогда она отступила на шаг и снова приложила указательный палец к губам, и она огляделась, где она может быть, не на кухне ли, у нее вдруг возникла новая идея — но это могло быть оно, ответила она себе, и

Она пошла на кухню к одному из шкафов, где она могла бы наткнуться на него где угодно, выдвинула ящики и открыла дверцы шкафа, но ничего, как вдруг ей пришло в голову, где он находится, и она быстро вернулась в гостиную, и она открыла большой шкаф, гардероб, тот, в котором она хранила свой ридикюль на нижней полке, и она искала тот, что был сделан из тонкой, светлой, бежевой ткани, с золотыми застежками, который она использовала только весной, и вот он, ну наконец-то, подумала она удовлетворённо, но потом вдруг поняла, что ей также понадобятся чернила, это, однако, было не так уж сложно, так как она сразу же нашла чернила в письменном столе, во втором ящике снизу, ну, конечно, и наконец она села за письменный стол, и аккуратно убрала всё, что ей не нужно, она поправила две вазы с веточками хлопка в них, затем она поставила фолиант на середину стола, она наклонилась над ним, ну, но что же ей написать? Она снова вынула из одного из тех странных конвертов первое письмо Белы, на котором уже еле заметным карандашом написала цифру один, точно так же, как на другом конверте точно так же написала цифру два, и снова прочла первое письмо от начала до конца, потом прочла и второе, тоже от начала до самого конца, но ничего не поняла, рука дрожала – что же ей теперь писать? – и наконец отложила всё в сторону и достала из правого верхнего ящика свою коллекцию открыток, выбрала три, потом выбрала одну, и так вышло, что наконец, держа в руках авторучку, которую тем временем заправила чернилами, она наклонилась над столом, слегка наклонив голову влево, и, подумав, написала три слова, потом просто сидела, глядя на открытку, сгорбившись, и чувствовала тоже, как сидит сгорбившись, но некоторое время не делала ничего в этом нет, хотя она позволяла себе это только очень редко, а именно дать себе волю вот так — как она выразилась — поскольку она всегда держала спину, туловище совершенно прямо, но теперь все было как-то трудно, вдруг все стало трудно, она посмотрела на три слова на обороте открытки и почувствовала, что она старая, я старая, ну и что мне от этого вообще нужно, и она слегка покачала головой, как будто оказалась в центре какой-то неосторожности, потому что все-таки на что она надеялась, Бела была седой, она была старой дамой, тут уж ничего не приукрашиваешь, так что чего им было ожидать, она просто сидела там, согнувшись над

Открытка, она посмотрела на три слова, и слезы навернулись ей на глаза, и как-то ещё сильнее сгорбилась спина, оба плеча упали вперёд – это была спина старушки, больная спина, у которой часто болела нижняя часть, но вдруг она взяла себя в руки и очень быстро вложила открытку в приготовленный конверт, заклеила его и, прочитав строки, буква за буквой, из этих двух чудесных конвертов, принялась писать свой адрес. Потом она вскочила, поспешила к двери, быстро надела пальто, шарф, шляпу, и вот она уже на улице, под ледяным ветром и дождём, и когда она пришла на почту и распахнула дверь, она уже улыбалась, входя, потому что внутри неё пел голос, словно кто-то подыгрывал ей на виолончели: «Я готова, да, я готова к любви».

Толпа превзошла все ожидания — не только мэр был изумлен, но даже стоявшие там люди некоторое время оглядывались по сторонам, ошеломленные их количеством — не то чтобы горожане ожидали чего-то другого, — но теперь, когда все они собрались на платформе, справа от нее, слева, внутри здания вокзала, позади и перед ним, вплоть до второй платформы, они онемели и в то же время с некоторой гордостью отметили, как их много и как хорошо, что они тоже вышли, а не остались дома, хотя, конечно, остаться дома никому всерьез не могло прийти в голову, просто новости были путаными, и некоторые оглядывались, спрашивая себя, действительно ли сегодня приезжает барон, ведь о его приезде было объявлено вчера с большой помпой, а потом ничего не произошло; Однако это было единственное сомнение, высказанное лишь небольшой частью участников, потому что все остальные — а именно большинство — были согласны, даже если не знали об этом: а именно, если поезд действительно когда-то прибудет сюда, если этот вагон когда-то прибудет из Бекешчабы, и если когда-то он наконец сойдет с этого поезда — он, чью фотографию они уже видели столько-то, но столько-то раз, и о ком они слышали столько-то, но столько-то, — с их точки зрения, не было другой задачи, кроме как почтить его память, а затем подождать и посмотреть, что будет дальше — потому что это был большой вопрос, который все жители города в общих чертах считали само собой разумеющимся, только детали, вполне естественно, оставались неясными — поскольку никто толком не знал, с чего барон начнет в первую очередь, будет ли это реконструкция

Алмаши-Шато, или о Замке, или начать с давно мечтаемых фонтанчиков на берегу реки Кёрёш, или со строительства семи отелей, и этот список, который крутился по городу с тех пор, как эта история настигла их, постоянно расширялся и пересматривался, жители города доказали свою способность обсуждать самые разные варианты развития событий, от спален до парикмахерских, от магазинов до контор, и даже дети обсуждали это в детских садах, просто везде и каждую минуту все говорили только о том, что произойдёт и как это произойдёт, и теперь, по их замыслу, им больше не нужно было беспокоиться о самом главном, потому что это уже происходило — а именно прибытие Барона — по мере приближения поезда, в этом не было никаких сомнений, а именно прибытие поезда, а именно то, что в этот момент, на этой оси событий, появился начальник станции, который, конечно же, не позволил ни одному из двух диспетчеров (которые были очень глубоко оскорблены) дежурить на станции во время сегодняшней смены, каждые три минуты он появлялся в толпе, проталкиваясь сквозь толпу ожидающих, и выходил на третью платформу, и смотрел налево, в сторону Бекешчабы и большого мира – и вообще большой мир лежал в том направлении, потому что в глазах местных жителей мир неисчерпаемых возможностей находился слева от здания вокзала, хотя там можно было увидеть только дом сторожа и ворота переезда, затем немного дальше гигантское бетонное чудовище, известное как Водонапорная башня, и ничего больше, и даже сам начальник станции мог видеть только это, хотя он вел себя так, как будто он был способен видеть что-то совершенно другое, как будто он мог видеть, где в данный момент находится поезд, его семафор, вещь, несомненно, внушающая уважение, все еще была там в его руке, его форма была очень заметно безупречной, без малейшего пятнышка пыли на ней, пуговицы были отполированы, а строчки на знаках различия были усилены, но даже при этом, подумала толпа, он больше ничего не видел, только то же самое, что и они, — другими словами, ничего

— но, несмотря на это, под строгим и испытующим взглядом начальника станции они ждали великого объявления, и он не скрывал, что знал об этом ожидании, он оставался там у третьего пути столько, сколько мог, даже не показывая «еще нет» или чего-нибудь в этом роде одним лишь кивком головы, и с точно таким же выражением лица он

пробрался сквозь толпу обратно в кабинет начальника станции, как раз таким, каким вышел оттуда минуту назад, и тут же, через три минуты, появился снова, и всё повторилось снова, только на этот раз его представление подошло к концу, начальник станции вернулся с третьей платформы с другим выражением лица, трудно было бы сказать, чем именно это выражение отличалось, но оно было, любой, кто имел достаточно хорошую точку обзора, мог легко это заметить, и вообще, едва ли можно было сомневаться, что что-то изменилось, что-то сейчас произойдёт, потому что начальник станции вернулся в кабинет совершенно другим шагом, чем когда он вышел оттуда, он спешил, можно сказать, что он теперь спешил обратно, и, кроме того, он не ждал ещё три минуты, потому что почти сразу же, как только он вошёл внутрь, он снова вышел, и все, кто его видел, смотрели на его сигнал рукой, потому что теперь, когда он вышел к ним, он начал постукивать ею по ноге мягко, но недвусмысленно, и это продолжалось также, когда он оставался там ощутимо нарастало волнение, вдруг в толпе появился голос, хотя никто не разговаривал, но начался какой-то ропот, затем начальник станции поправил свою форму, и от этого все, кто мог его видеть,

знали, что поезд приближается, и тут всё началось – хотя это и не было заранее согласовано, просто невольно пришло в голову мэру, потому что именно он начал махать, он повернулся налево, туда, где ожидался поезд, и вдруг просто начал махать, махал широкими восторженными движениями, и сначала просто люди, стоявшие прямо вокруг него, тоже начали махать, и это махание стало немедленно распространяться, как зараза, и не прошло и минуты, как уже все, почти без исключения, махали – почти все, потому что, например, байкеры из Местной полиции, которые заняли место у погрузочного пандуса справа от платформы, – не махали, а сидели с чрезвычайно решительными и храбрыми выражениями лиц, а в ушах у них торчали серьги, которые они надевали только на самые торжественные церемонии, и они держались за руль велосипедов обеими руками, чтобы не махать, но точно так же и начальник станции не принимал участия в генерал махал рукой, как, конечно, не четыре лошади, запряженные в двуколку, но почти все остальные махали, только по-разному, каждый поднимал руку в соответствии со своим расположением духа и темпераментом, и женский хор тоже, сначала они начали

махали как попало, но потом некоторые из них что-то сказали остальным, и они решили установить определенную процедуру, так что руки всех замахали направо, потом налево, все вместе, дружно, в унисон, это эффектно, подумал мэр, весь покраснев от восторга и нервозности; сам он отчаянно жестикулировал в этом стихийном взрыве массового приветствия; но это было не так с Ирен, которая пришла сюда только для видимости, на ее лице была вынужденная гримаса, которая говорила, что ладно, она ни от чего здесь не уклоняется, но ей все это показалось немного слишком поспешным, потому что никто еще ничего не мог увидеть; но что касается почтальона, репутация которого только росла и росла с тех пор, как выяснилось, что именно он вложил два знаменитых письма в руку Мариетты, – он махал так восторженно, словно видел приближающийся поезд, но он не приближался, толпа, однако, не сдавалась, руки не опускались, ибо кто-то уже что-то слышал, а потом все больше и больше людей слышали это, да, думали люди, тут и там, какой-то дребезжащий звук, да, дребезжащий звук, и они продолжали махать, некоторые махали еще более восторженно, тогда как другие упорно сохраняли свой первоначальный порыв, и все алкоголики вышли из вокзального буфета, но в них, возможно, навсегда сработал какой-то переключатель, потому что они махали не так, как будто поезд приближался, а как будто он отходил от станции, но на их лицах было выражение счастья, точно так же, как на лице нового сотрудника туристического агентства, который тоже присоединился к толпе с чрезвычайной радостью, потому что хотя первоначально она решила, что едет только из-за отца, именно только для того, чтобы подвезти сюда отца в коляске, чтобы и он не пропустил большого цирка, которого все здесь ждали, мало-помалу она как-то заразилась общим настроением ожидания и едва успела туда взглянуть, а уже руки у нее подняты к небу, и уже она ими машет вместе с остальными, и даже главный конюх из кооперативной конюшни (хотя он, находясь рядом со станцией, не мог быть виден никому из поезда) все время размахивает кнутом, и тетя Иболыка тоже тут, только она все время встряхивает в воздухе корзинкой, в которой, по мнению стоявших вокруг, мог скрываться только один из ее знаменитых линцерских тортов, так что едва можно было заметить, что несколько человек вообще ничего не делают, просто стоят, глубоко засунув руки в карманы, среди которых бывшая любовь — как они ее называли —

долгожданная гостья, бывшая любовь барона Мариетта, была самым удивительным; они не понимали, что с ней происходит, почему она не машет, потому что не казалось — хотя она ничем себя не выдавала —

что она могла каким-то образом остаться нетронутой этим спонтанным взрывом волнения, но на самом деле все происходило у нее внутри, в этих двух карманах пальто, в которых она глубоко засунула руки, потому что эти две ее маленькие руки вообще не могли вынести остановки, и обе они продолжали двигаться чуть-чуть, точно в ритме с толпой, только эти две руки чуть-чуть ощупывали там, в тепле ее карманов, а сердце, чуть повыше от этих двух дребезжащих рук, там, под пальто, просто билось, билось все сильнее, пульсировало все громче, просто колотилось и колотилось, потому что это сердце чувствовало, что поезд приближается, оно гремело, оно уже тормозило и медленно останавливалось.

OceanofPDF.com

РОМ

OceanofPDF.com

ОН ПРИДЁТ, ПОТОМУ ЧТО ОН СКАЗАЛ

ТАК

Локомотив с номером маршрута М41 2115, также известный как «Грохотун», не был уверен: где эта линия, на которой он должен был остановиться, и, как будто желая быть предельно точным, когда он впервые остановился, поезд все же тряхнул себя вперед примерно на метр, а именно он немного перестроился, что привело к одному большому толчку, а затем пневматические тормоза выпустили воздух с протяжным вздохом, таким образом, как будто вся поездка до сих пор была слишком утомительной, как будто поезд испускал дух — именно это расстояние и не больше, локомотив, со всеми прицепленными за ним вагонами, казалось, указывал своими усталыми стонами; машинист же, казалось, был доволен, когда открыл окно рядом с собой, высунувшись, даже когда двигатель работал на холостом ходу — как все всегда отмечали — выражение его лица было довольно веселым, и с другой стороны, отсюда, из окна локомотива, он видел все сверху ; и если другие говорили, ну и хрен с ним, ему хорошо, он всегда всё видит сверху, но всё равно он заперт там на всю жизнь, и ну, разве не скучно всё время смотреть на всё из окна этого локомотива, потому что даже если ты видишь всё сверху, ты всегда видишь одно и то же, потому что то, что там, это всегда одно и то же снова и снова — хотя их попытки убедить его были тщетны, он только смеялся и продолжал весело оглядываться по сторонам, если он случайно где-то останавливался, как и в этот раз, и теперь он смотрел в окно с более весёлым выражением лица, чем обычно, потому что толпа была такой же большой, как в тот последний раз, когда он видел такую толпу, в старые добрые времена летом, когда он подъезжал к

вокзал в столице, и летние путешественники устремлялись к дверям поездов; сначала его веселый взгляд скользнул по всей толпе, потом он сам стал наблюдать за дверями вагонов, как и все там внизу, вокруг здания вокзала, — все они смотрели на двери поездов, когда же они откроются, главным образом, когда же появится он, тот, кого все так ждали, а именно машинист, не читал «Бликк» , и не смотрел телевизор, потому что обычно был либо на смене, либо валялся дома на кровати, нет, у него не было времени на такие вещи; Этот вид, однако, ему больше всего явно нравился, и он немного выпрямил руки на подоконнике, чтобы ему было удобнее осмотреться, высунувшись еще больше, чтобы лучше видеть, потому что было на что посмотреть, как он рассказывал позже, вернувшись на станцию Бекешчаба (он уже давно не придерживался правил и передал локомотив другому машинисту), и почему-то некоторое время двери поезда не хотели открываться, однако в толпе все равно было на что посмотреть, потому что все было здесь, рассказывал он, ухмыляясь своему напарнику, потому что только представь, черт возьми, там был вагон с четырьмя украшенными лошадьми, я тебе серьезно говорю, что там в толпе был вагон с этими четырьмя лошадьми, а с другой стороны было около пятидесяти байкеров, знаешь, все в кожаной экипировке, с татуировками и в шлемах времен Второй мировой войны, а между ними двумя, там наверху На полу станции висела табличка с надписью «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!», и повсюду развешаны венгерские флаги. Я не шучу, это действительно так, настаивал он, обращаясь к своему сменщику, — и тут дверь открылась, но он не мог разглядеть, какой именно пассажир был тем, кого все так, так долго ждали, а потом по радио передали сообщение о втором по важности вызове, с которым ему пришлось какое-то время разбираться, и к тому времени, как он вернулся, хаос был полным, и он, из окна локомотива, вообще не мог разобрать, что происходит, но точно произошло что-то неожиданное, потому что люди начали метаться туда-сюда. Он посмотрел на другого машиниста смены, но тот ничего не сказал, его это не особо интересовало, потому что его мысли были заняты тем, чтобы очистить место рядом с

«место А» в кабине водителя, то самое место внизу справа, именно его он хотел вычистить и привести в порядок, потому что он — в отличие от этого своего так называемого коллеги — всегда ставил свой портфель с провизией точно на одно и то же место , так что тот начал распихивать все вещи

там свалили — потому что он не мог выносить, как никто никогда не принимал во внимание, что он никогда просто так не бросал свой портфель где попало, а всегда ставил портфель с едой на положенное ему место, а это означало, что это место всегда должно быть свободным, если у него была смена, все это знали, кроме, конечно, мистера Чиппера, он просто всё время ухмылялся, как дикое яблоко, и вечно трепался, и кого это, чёрт возьми, волновало, может быть, раз в жизни он мог подумать, когда передать маршрут, тогда всё действительно было бы в порядке, потому что это был локомотив, М41

2115, ебать эту пизду — он злобно скривил рот, и челюстные мышцы перед мочками ушей задергались — но он ничего не сказал, здесь нужно было поддерживать порядок, это был вопрос человеческих жизней, расписаний и оборудования стоимостью в миллионы, уважения к железнодорожной компании и ее пассажирам, таково было его мнение, и это стало теперь особенно очевидно по его выражению лица, когда он смотрел на своего коллегу, который продолжал праздно болтать, блять, хватит уже, но этот портфель — он отвернулся от него, его глаза сверкали от ярости — портфель это то, что всегда должно быть на своем месте, и он скрупулезно поправил его рядом с собой, удобно устроившись в кабине машиниста, затем положил руку на руль, внимательно осматривая сигнальные огни, автоматические тормоза, аварийные тормоза, переключатели заднего хода, регулятор скорости, панель управления и так далее, один за другим, а затем он посмотрел в сторону, в зеркала, чтобы убедиться, что все был в порядке, и он нашел, что там все в порядке, и он больше не обращал внимания на то, о чем болтал этот так называемый коллега, тот все веселее говорил и говорил, и наконец он потерял терпение и проворчал, чтобы тот заткнулся уже ради Бога, потом просто проворчал про себя, что вот почему здесь все так, потому что они смеют доверять таким типам целый поезд, однако он — он быстро проверил тормоза — никогда бы не дал в руки такому клоуну даже игрушечный поезд, теперь он говорил серьезно, даже не игрушечный поезд.

Ей было довольно хорошо видно, потому что она смогла занять место у самых перил платформы, хотя, конечно, существовала опасность, что её раздавит толпа, но она верила, что выдержит, потому что главное было то, что она хотела всё увидеть, даже если она не могла стоять рядом со своей девушкой, потому что они не смогли приехать сюда вместе. Марика приехала в отдельной машине с мэром, как одна из драгоценностей короны. Ирен улыбнулась про себя у перил, ну и хорошо.

Хотя, сказала она себе, эта милая девочка заслуживает того, чтобы витать там, в облаках, потому что именно там она обитает, и именно поэтому она так сильно её любила, даже если ей это казалось довольно странным, она никогда не смогла бы смириться с этим ни в ком другом, но Марика была исключением, она была святой, настоящим романтиком, вечно живущей в своих мечтах, и между тем ей уже было шестьдесят семь лет, и она всё ещё витала там, в облаках, мечтая, неудивительно, что она всегда была так очарована ею, совсем неудивительно, подумала она, и теперь впервые она ещё и почувствовала гордость, потому что именно в этот момент она увидела, где стоит её девушка, ей действительно не на что было жаловаться, мэр почти не отпускал её руку, держа её там, за главным микрофоном, и она заметила, что организаторы установили довольно много микрофонов, один был здесь, прямо перед выходом на платформу, потом был один слева, рядом с первым путём, недалеко от конного экипажа, потом был ещё один, ну, где же он, о, конечно, ещё правее, на платформе, и было ясно, что кто-то, помимо мэра, собирается говорить, но она не знала, кто это может быть, неважно, главное (и она должна была в этом честно признаться) было то, что всё это ей нравилось, пусть даже и казалось ей немного преувеличенным, — и она не могла этого не подчеркнуть: потому что какой смысл в таком огромном, но таком огромном шуме, как она всё время повторяла своим знакомым, разве не достаточно было бы, чтобы Марика и мэр приехали его приветствовать, а потом они могли бы вернуться вместе, показать ему город в конном экипаже, если им захочется прокатить его в экипаже, но опять же, почему бы и нет, в конце концов, он же граф, то есть барон, — и она подмигивала тем, кого последние дни потчевала этим комментарием, а затем презрительно улыбалась, словно пытаясь намекнуть что-то в этом «графе, я хотела сказать бароне» (её собеседники, конечно, не понимали, что тут презрительного, что он не граф, а барон, именно им он и был), но ей это было всё равно, и она несколько раз пыталась объяснить это и Марике: его титул не важен, важно лишь то, что он хороший человек, потому что только это и имеет значение, моя дорогая Марика, говорила она ей, ты об этом не беспокойся, потому что титул — чего он стоит? но если он будет прямолинеен, если он будет честен, если он не будет обманывать тебя, как все остальные до сих пор, моя дорогая Марика, то я благословляю вас обоих, и тогда Марика залилась стыдливым смехом, а Ирен — чего уж тут отрицать — откровенно любовалась этим её девчачьим смехом, потому что она любила свою девушку, как

Она никого не любила из своих прежних знакомых, потому что была так наивна, так мила и так добросердечна, что нашла свое место рядом с ней еще в начале их дружбы, когда она твердо уверилась, что такой утонченной, но такой утонченной душой, такой маленькой ingenue нужна разумная подруга, которая всегда будет рядом, которая будет рядом, когда она нужна, которая защитит ее, — она вздохнула, сама по-настоящему гордая и счастливая, и вот одна из дверей поезда начала открываться, — что бы стало с Марикой без нее, что (может кто-нибудь сказать) без нее?

Дверь открылась, и они увидели мужчину, державшего в одной руке широкополую шляпу, и сгорбившегося, потому что дверной проем был для него слишком низким, сначала он просто высунул голову, чтобы осмотреться, но затем те, кто стоял ближе — а именно, бойцы местной полиции, напряжённо ожидавшие в первом ряду, чтобы начать нажимать на клаксоны своих мотоциклов, —

они видели, что на лице пожилого мужчины появилось выражение, которое больше всего на свете можно было сравнить со страхом, но и другие почувствовали, что что-то не так, как должно было быть, потому что они тоже видели, как открылась дверь в первом вагоне, и казалось, что он собирается выйти из поезда, потому что они видели голову и знаменитую шляпу в его руках, затем как он держался за перила подножки поезда, но затем, увидев толпу и украшенный флагами вокзал, он, словно отпрянув от всего перед собой, отступил обратно в дверной проем со своей шляпой, более того, среди непонятного гула толпы он даже закрыл за собой дверь поезда, ну, на это никто и не рассчитывал, вот они все стояли: конный экипаж, женский хор, мэр и микрофоны, и все было украшено флагами, и ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ! и ну, такой гигантский провал, как этот — немногие жители города, которые не смогли прийти на вокзал, все услышали эту историю позже — вы даже не можете себе этого представить, потому что только представьте, вот эта огромная толпа, поезд подъезжает, дверь открывается, они уже видят Барона, когда он высовывает голову, и что происходит потом?!, он втягивает голову обратно и закрывает дверь поезда — ну, все онемели, они рассказывали потом, почти вне себя от злорадства, которое было направлено главным образом на организаторов, в частности на мэра, который практически окаменел, он тоже онемел, а вся эта сцена, конечно, была наиболее тревожной для начальника станции, потому что он просто стоял там, плотно сжав пятки, с поднятой рукой

к фуражке в салюте: он видел, как открылась дверь и появился пассажир, он видел, что он был единственным, кто, казалось, собирался сойти с поезда, но затем ничего этого не произошло, потому что этот человек не вышел из поезда, он просто остался там в вагоне, он закрыл за собой дверь, и теперь что ему делать — он стоял там по стойке смирно и отдавал честь — а из окна локомотива машинист просто ухмылялся ему с той далекой высоты, а он просто стоял там и понятия не имел, что делать, потому что что теперь произойдет, выйдет пассажир из поезда или нет, и вообще что ему, начальнику станции, следует делать в таком случае, потому что именно он — после того, как пассажиры закончили заходить и выходить из поезда — получил по радио указание отправить поезд прямо обратно в Бекешчабу, потому что оставалось всего несколько локомотивов, и особенно

— сообщили ему по радио. — «Грохотунов» было не так уж много, потому что едва ли хотя бы два из них были в рабочем состоянии, остальные же были слишком ветхими, чтобы обслуживать маршруты до Дьёмы, или Кетедьхазы, или Ороса, и даже до Баттоньи. — Ну, — но разве не для того он и был начальником станции, чтобы в такой ситуации у него всегда был план Б?

. . . потому что именно так он всегда говорил: он никогда не обходился без этого плана Б в рукаве, как и сейчас, потому что внезапно, стоя там по стойке смирно и отдавая честь, он устал от этого, и он привёл в действие план Б: он подошёл к нужному вагону, поднялся по ступенькам и открыл дверь и сказал человеку, снова появившемуся в дверях: конечная остановка, пожалуйста, выйдите из поезда, вы прибыли, сэр, — на что барон охотно наклонился с чемоданом в руке и, держа его перед собой, ступил на верхнюю ступеньку, но тут толпа начала так шуметь, что пассажир, испугавшись, остановился на ступеньке, и смотритель станции почувствовал, что он собирается повернуть назад, однако он больше этого не позволил, хотя и знал, кто прибывший гость, пока что ему приходилось обращаться с ним как с пассажиром, и поэтому он заговорил с ним вежливо, но решительно, сказав: сэр, пожалуйста, решите, если вы хотел бы сойти с поезда или остаться в поезде, на что путешественник ответил, что, как само собой разумеется, он желает сойти с поезда, и поэтому он снова потянулся вперед со своим чемоданом, который на этот раз начальник станции взял у него, услужливо, но таким образом, который не допускал возражений, чтобы облегчить ему задачу, потому что возникла некоторая трудность со шляпой, затем

он помог ему спуститься по ступенькам, но к тому времени толпа уже начала ликовать, и поднялось такое волнение, что пассажир снова в тревоге оглянулся, потому что вдруг услышал звук нескольких рожков, дующих одновременно, но в то же время он услышал, как где-то запел хор, и в то же время официальные громкоговорители начали резонировать с поистине ужасающей громкостью, и чей-то голос орал —

ровно три раза, по какой-то причине — ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ! и было очевидно, что отчаяние, а не радость, удерживало его от дальнейшего продвижения с чемоданом, но в этот момент начальник станции, вновь приняв на себя ответственность за свою роль, протянул ему руку, и мэр тоже пришел в себя и в мгновение ока оказался рядом с бароном, и он сказал: сюда, пожалуйста, господин барон, я покажу вам дорогу, и он взял чемодан у начальника станции, лицо которого было искажено, и он прыгнул между шпалами, и он прыгнул вперед, держа чемодан в одной руке, балансируя на камнях и скалах полотна, а другой он показал барону, где находится «эта дорога», потому что барона куда-то вели, он совершенно потерял свою волю и следовал в указанном ему направлении, он шел, а перед ним шел этот коротышка, толстяк, он шел неуверенно, и он приближался все ближе и ближе к толпе перед зданием, и все это время ему ничего не хотелось бы так, как отдалиться от них, но он Он не мог уйти от этой толпы, он мог только идти к ней, более того, внезапно он оказался в самой гуще, и тут из-за его спины выскочил начальник станции, и прежде чем кто-либо успел его остановить, он снова поднял руку в приветствии и сказал: Аладар Рабиц, начальник станции, а барон только посмотрел на него и не знал, что на это сказать, потому что что ему сказать тому, кто выскочил перед ним в такой сложной ситуации и сказал: Аладар Рабиц, начальник станции, он не знал, что сказать, он только посмотрел на него и натянуто улыбнулся, и тогда невысокий, толстый человек оттолкнул начальника станции, он слегка подтолкнул его вправо, чтобы поместить их обоих поближе к микрофону, и он начал говорить о том, что ему и в самых смелых снах не могло присниться... потому что он совсем не так себе представлял приезд, о, Боже, совсем не так он себе его представлял.

Вся безупречная организация была напрасной, мэр покачал головой, напрасной была безупречная последовательность событий, безупречное распределение

задачи, напрасны все усилия, которые они приложили, чтобы не запутаться, все запуталось , потому что — и мэр говорил это с самого приезда барона, может быть, сотню раз в разных местах и самым разным избирателям, — когда поезд остановился, люди вдруг сошли с ума, и все смешалось, потому что не то чтобы приезд великого гостя, даже в те первые мгновения —

ну что сказать, сказал он — довольно сумбурно — он предпочел не обсуждать это, и поезд даже не остановился как следует, и по какой-то причине он сначала даже не хотел выходить из поезда, ну, неважно — несомненно то, что когда он наконец пошел с ним от поезда к главному микрофону, он вдруг услышал, как байкеры беспорядочно гудят на своих мотоциклетных гудках ту самую мелодию Мадонны, а затем женский хор —

как будто это был их знак — запели ту же песню, и в этот момент толпа начала кричать всякую всячину, но не то, что он заранее велел им кричать из своего мегафона, вместо этого одни кричали: да здравствует барон, другие кричали: добро пожаловать, третьи кричали: браво, а четвертые кричали: ну здравствуйте!; может кто-нибудь мне подскажет

— он задавал этот вопрос уже несколько дней — что такое «хорошо здравствуйте»

должно было означать, ну, разве так правильно принимать такого важного гостя? — спросил он, нет, он сам ответил на свой вопрос, так делать не следует, но ничего этого не должно было случиться, и все чувствовали —

даже женский хор — что, поскольку шум был настолько велик, они кричали во все легкие, но безуспешно, так громко, как только могли:

Не плачь по мне, Аргентина

Правда в том, что я никогда тебя не покидала.

В течение всех моих диких дней

Мое безумное существование

Я сдержал свое обещание.

Не соблюдайте дистанцию —

и каждый звук, который вырывался из хора, почти терялся в общей суматохе, напрасно их усиливали, они просто старались все сильнее и сильнее, чтобы как-то улучшить ситуацию, но ничего не могли улучшить, потому что эти проклятые мотоциклисты, эти байкеры по ту сторону вокзала — женский хор уже давно их ненавидел

теперь, потому что сколько, сколько раз их репетиции были испорчены этими байкерами, ревущими моторами прямо под окнами Дома культуры в саду Гёндёч — пусть вороны выклюют им всем глаза — ну, те байкеры по ту сторону (и это не было оговорено заранее, по крайней мере, никто ничего об этом не говорил) ну, но они были способны на это, со своими мотоциклетными гудками они все начали орать одно и то же , участники хора едва могли поверить своим ушам, но это была та самая песня, эта Argemia или как там ее еще называют, ну, эти проклятые байкеры орали эту песню на своих гудках, и женский хор окончательно сбился с толку, потому что если бы кто-нибудь сказал им сейчас, что они должны держать правильный тон и чистую мелодию, распевая «Не плачь по мне, Аргентина», и в то же время слышать точно такую же мелодию, как будто от стада ревущих коровы —

это не было согласовано заранее, никто их об этом не предупредил — это была провокация, они не раз говорили друг другу, когда все наконец закончилось — и что ж, чего отрицать, они не оправдали ожиданий, и они искали виновных только в них , потому что виновными были байкеры, все, от Юльчи до тети Иболыки, были убеждены, что вину за все следует возложить на эту мерзкую компанию; на самом деле, хотя винить следовало не их, так как это было только то, о чем Местная полиция договорилась с организаторами, это правда, но их смутило что-то другое, и вполне понятно, а именно, байкеры не могли решить, когда можно сказать, что высокий гость сошел с поезда, потому что, когда он открыл дверь и высунул голову, то некоторые из них почувствовали — и надо признать, не без оснований —

Учитывая давление событий, они решили, что именно этого знака им следовало ждать, а не сигнала рукой Лидера, и поэтому они начали в этот момент нажимать на гудки; другие, однако, всё ещё ждали — отчасти потому, что в последовавшей суматохе они не были уверены, видели ли они на самом деле сигнал рукой Лидера, а отчасти потому, что они рассудили, что стартовым сигналом в данном случае должен быть момент, когда гость действительно вышел из поезда, но затем вернулся в поезд, поэтому — они рассуждали по-своему, а именно, в баре «Байкер» они стучал своими кружками по стойке или по столу, в зависимости от того, стояли они или сидели, поскольку они действительно чувствовали, что «осуждение общественности» было несправедливым, соответственно нельзя было считать, что Барон вышел из поезда, потому что он не вышел, повторяли они, он только вышел

поезд позже; и под выходом из поезда они подразумевали — они объяснили, размахивая своими пинтовыми стаканами — что чьи-то ноги коснутся земли, а именно, когда он спустится с последней ступеньки и пойдет рядом с мэром к микрофону, тогда они начали нажимать на свои гудки, когда это произойдет; но, конечно, из этого вышло огромное волнение, они признали, так как все они начали нажимать на свои гудки в разное время, и из-за этого они также достигли конца мелодии по отдельности, они просто продолжали нажимать и нажимать на свои гудки, и великий гимн Мадонны, призванный «вызвать слезы радости» у гостя — как предсказал Вождь после своего разговора с мэром и начальником полиции — «великий аргентинский шедевр» превратился в совершенно беспорядочную кавалькаду; Это был монтаж — Тото пытался смягчить ситуацию, но без особого эффекта — и все было напрасно, поскольку они сами, наконец, услышали, что делают, и слишком поздно поняли, что это ни к чему хорошему не приведет. Однако они не посмели остановиться, а продолжали давить и давить, пока мэр не заговорил в микрофон, выразительно поблагодарив участников за их роль в церемонии, и не начал произносить свои собственные слова приветствия, что наконец внесло некое подобие порядка в празднество.

Конечно, когда толпа начала кричать и улюлюкать, четыре лошади вздрогнули, потом вздрогнули от гудков мотоциклов, потом женщины начали визжать из громкоговорителей, так что это было чудо, я говорю, сказал главный конюх, чудо, что они не убежали совсем, потому что они всё равно пытались убежать, но каким-то образом ему удалось их схватить, ну, но каждый может себе представить, сказал он позже трём конюхам – потому что они были его единственными зрителями там, в конюшнях – всё это было довольно необычно для четырёх запряжённых лошадей, потому что когда в последний раз все четверо были вот так вместе, да ещё окруженные такой огромной толпой, и при таком шуме, ну, никогда, это уже было испытанием – просто удерживать их вместе поводьями, но что он мог сделать, мог ли он объяснить мэрии, что так всё не работает – запрячь четырёх лошадей, которые друг друга терпеть не могут, – просто запряги, сказали они ему, – и всё будет готово, Конечно, сказал главный конюх, обиженный резким приказом, который ему дали, им легко говорить мне: запрягай четырёх лошадей, а если эти четыре лошади никогда не были запряжены вместе? — если Фэнси не выносит Магуса?! и если Омела никогда не стояла рядом с Аидой? тогда что должно было произойти

ну, тогда что же, чёрт возьми, ему делать — задал он вопрос и начал бить ремнём по ограде загона, но ответа не последовало от трёх конюхов, и никто другой тоже не ответил, потому что никто даже не поздоровался с ним, потому что никто не обращал внимания на карету, так как все были заняты речью мэра, в которой, по мнению большинства, мэр слишком уж сгущал краски, явно пытался превзойти самого себя, и в итоге получилась просто сплошная болтовня, в которой он перечислял всё подряд, говорил о том, что Харрукеры — это, Алмаши — это, но главным образом эти Венкхаймы, ну, он их превознёс до небес, но он перепутал графов и баронов, он перепутал Кристину с Жаном-Мари, а Фридьеша с Йожефом, и люди просто таращились, не говоря уже о человеке, к которому он обращался, потому что он стоял рядом мэру с таким выражением лица, с глазами, которые он водил туда-сюда, словно собирался бежать, но это было неудивительно, потому что мэр уж слишком сгущал краски в своей приветственной речи, и таково было общее мнение, потому что какой смысл был сразу нападать на бедного барона, говорить, что городу нужны эти деньги, как задыхающемуся человеку кислород, ну что за вульгарность, разве этого гражданин ожидает от образованного человека?, нет, не этого он ожидал, не такой лобовой атаки, и это был еще не конец — те, кто был на церемонии, рассказали тем, кто остался дома в тот вечер —

потому что после этого началась перепалка, потому что после него, недалеко от того места, где находилась местная полиция, начал говорить полицмейстер, который тоже поставил себе трибуну и читал — потому что он никогда ничего не мог процитировать наизусть — речь, которая просто возмутила всякого порядочного человека, он не стал ходить вокруг да около, а сразу посоветовал барону пожертвовать все свое состояние на дело общественной безопасности, причем этот полицмейстер даже зашел в своей речи так далеко, что заранее поблагодарил его и сообщил, на что пойдут деньги —

Спецназ, силы экстренной готовности, оборудование и транспортные средства, по меньшей мере два вертолета, четыре амфибийных автомобиля, затем он перечислил список оружия, никто даже не мог понять, что он говорил, мы стояли там, застыв, женщина, которая работала в эспрессо-баре, рассказала об одном из своих постоянных клиентов, который задрал левую штанину, демонстрируя протез, в качестве объяснения того, почему он не присутствовал на важном мероприятии, и женщина за стойкой не поняла, почему

он всё время подтягивал штанину, потому что она знала о его протезе уже лет десять, как минимум, потому что он уже тысячу раз рассказывал об этом всем, кто заходил сюда выпить эспрессо или «Уникум» — или и то, и другое вместе, — как минимум, она всё время ему говорила: я вам говорю, серьёзно, мы из-за этого шефа полиции замерзли, а он всё говорил и говорил, мэру пришлось похлопать его по плечу, потому что у него хватило смелости положить конец этой наглости, потому что всему есть свои пределы, в самом деле, что это должно было значить, все его деньги идут на так называемую общественную безопасность, ну, это же совершенно нелепо — просить деньги за то, чего даже не существует, потому что скажите мне теперь, — женщина почему-то с яростью взглянула на своего одноногого клиента, — как же тротуары, потому что вы только посмотрите в окно, вот, ну, выгляните, — и она подошла ко входу в эспрессо-бар и указала на дверь, здесь можно ногу сломать, вот как большие трещины и ямы на этом тротуаре, да и везде, так что в один прекрасный день кто-то проходит мимо и ломает себе шею, потому что может ли он только представить, что случилось с ней даже сегодня, когда она спешила в участок?, ну, она чуть не сломала себе шею на тротуаре об одну из этих ям, но зачем она говорила о ямах здесь — она вернулась и встала за прилавок, опираясь на локти — прямо там, посреди тротуара, была большая старая канава, сказала она, и тут у этого начальника полиции хватает наглости продолжать трепаться о том, как всё достанется ему, потому что слушайте сюда, и она жестом пригласила своего одноногого клиента подойти поближе, и он, конечно же, не двинулся с места, потому что он воспринял этот жест так, как и следовало, а именно образно, конечно, только образно — он хочет всё для себя, потому что ему ни за что не нужна никакая винтовка, вертолёт или что там ещё, он просто хочет засунуть все эти деньги себе в карман, а потом этот город их проглотит, потому что это в чем смысл всей этой игры? Они украдут эти деньги, вот увидишь, наконец с горечью заметила она, неважно, кто это будет — начальник полиции, мэр или молочный завод, говорю тебе, в конце концов они все это прикарманят.

Скандал на станции, запишите это, сказал главный редактор журналистам, стоявшим перед ним; настоящий скандал не в этом, том или другом, хотя, конечно, напишите и об этом несколько дюймов колонки, вы понимаете, мэру не помешает наконец узнать, что о нем думает оппозиция, но послушайте, сказал он им, настоящий скандал в том, что

Бедная Марика, потому что то, что произошло, — и он развел руками, —

А случилось то, что барон даже не заметил своей якобы бывшей большой любви; я — он указал на себя — я стоял прямо рядом с ним и всё видел, потому что они заставили эту бедную женщину ждать до самого конца, когда все речи уже закончились, мэр обращался к барону, говоря в микрофон — но почему, Боже правый, зачем ему было обращаться к барону через микрофон, когда барон стоял прямо рядом с ним? Ну, неважно — он говорил ему, что его отвезут в конном экипаже в замок Алмаши, но только тогда он понял — к тому времени всё уже было кончено

— только тут он вспомнил про Марику, вспомнил, что Марика здесь, а он ее даже не представил, только тут он сказал — и я это точно записал, вы все это запишите, — сказал он, господин барон, вот Марика, и в этот момент барон — главный редактор предостерегающе поднял указательный палец, потом сделал им движение, как будто равнодушно смахивая какую-то пылинку, — барон только кивнул один раз, но не только не удостоил взглядом эту бедную женщину, но просто пошел рядом с ней, как лунатик, и тут мэр выскочил перед ним и расталкивал людей, пока они не сели в вагон, понимаете, ребята, это скандал... Хотя, по правде говоря, она не думала об этом в таком ключе, когда она снова смогла думать и сесть одна на один из стульев-ракушек, она на этот раз отправила Ирен домой, потому что та не могла ничего сформулировать, потому что она была совершенно неспособна, она могла только чувствовать, и она чувствовала: может ли быть более мучительная печаль, чем ее собственная сейчас, потому что ей было больно, действительно очень больно, что все это могло произойти здесь, на глазах у всех город, она закрыла лицо руками, и лицо ее все еще горело, но ее пронзило то, что это положение все еще было ничто в сравнении с тем, что она была вынуждена страдать внутренне, и там, на глазах у всего города, она должна была страдать в этой комедии, сказала она себе теперь, в этом унизительном положении, потому что именно это значила для нее вся эта так называемая церемония, и не только для нее, но и для любого, в ком была хоть капля порядочности, потому что неужели все это должно было произойти именно так? - спросила она с бесконечной скорбью, потому что, в самом деле, нужны ли были все эти ужасные гудки, а потом эта ужасная песня Эвиты , которую эти несчастные крестьянки орали в свои микрофоны, нужны ли были все эти речи, все эти требования, столь недостойные его, потому что за кого они его принимали,

набросившись на него таким образом, он, привыкший лишь к самым изысканным сентиментам, ибо она поняла, едва увидев его в дверях поезда, что Бела заслуживает только самого изысканного приема, а не этого отвратительного зрелища, потому что разве это то, чего они хотели? — этот ужасный мэр и этот ужасный капитан полиции, и все, что последовало за этим? — потому что там был и директор с этой речью, Боже мой, — Марика, подавшись вперед в кресле-ракушке, закрыла лицо руками, что же он сказал еще раз, Боже мой, что ему было очень стыдно, что в молодости он читал лекции по экономической теории Маркса и Философские рукописи 1844 года в Партийной академии, в действительности же он всегда был представителем мелкого дворянства, которое спрятало свое свидетельство о титуле, милорд, но ей было стыдно даже слышать это, особенно когда он в конце повторял, что он был нищим дворянином, что он всегда был нищим дворянином и таким навсегда и останется, ей было стыдно, поэтому, честно говоря, хотя все было так ужасно, она даже не удивилась, когда в конце барон даже не захотел с ней разговаривать, она не сказала бы, что ее чувства оскорблены, они были оскорблены, но в то же время она поняла, почему и зачем это произошло, потому что на его месте она бы сделала то же самое, она бы тоже быстро села в карету и поспешила бы прочь от этого места с его ужасным приемом, потому что в конце концов именно так он подумал бы об этом городе, в который он так тосковал много возвращаться, и вообще, что сейчас произойдёт, и вот тут-то Марике пришлось встать и перестать думать, потому что это был очень деликатный момент, потому что теперь ей придётся продолжать свои мысли в том или ином направлении, но она не смела продолжать их ни в каком направлении, потому что не могла вынести мыслить категориями «нет», как не могла вынести и категории «да», и вот так её застал вечер: на улице совсем стемнело, но она этого даже не заметила, просто сидела в темноте, глядя в пространство перед собой, изо всех сил стараясь не думать о том, о чём только что думала, и вот наступил момент, когда, когда тьма опустилась на неё, она больше не могла выносить слова «нет», и она позволила слёзам хлынуть по лицу, они просто лились по её измученному лицу, но она даже не достала платок, она просто позволила слёзам течь всё ниже и ниже, потому что у неё не было сил даже дотянуться до

платок, даже на платок у нее не было сил.

Он сидел в конном экипаже, словно боясь, что тот вот-вот взорвётся или нечаянно во что-нибудь врежется, потому что стемнело, и его нисколько не успокаивал маленький человек рядом с ним, который так яростно жестикулировал в темноте то вправо, то влево, а слова просто лились из него потоком; резинка на галстуке-бабочке у него тем временем оторвалась, но он этого даже не заметил, и даже не заметил, что его смокинг – если это был смокинг – весь испачкался с одного бока; может быть, он где-то стукнулся о стену, подумал барон, если это действительно был смокинг, но из мастерской портного, о которой он никогда не слыхал, потому что широкий отворот был сшит не из обычной блестящей ткани, а – по всей вероятности, и как бы невероятно это ни было – из какой-то пластики, ну и ладно, сказал себе барон, лишь бы мы добираемся туда, куда направляемся, как можно скорее, и он продолжал цепляться за борт вагона обеими руками; и, кроме того, только в этот момент ему пришло в голову: тот человек, который еще в поезде назвался его секретарем, этот Данте, совершенно исчез; барон вспомнил, что этот Данте довольно пристально смотрел в окно поезда, затем он словно увидел что-то, заставившее его встревожиться, потому что, когда поезд начал замедлять ход, он стал смотреть и из двери купе, но когда поезд начал тормозить, и после некоторых колебаний он вышел из поезда, этого молодого человека по имени Данте просто нигде не было видно — барон даже не заметил, когда он исчез, и не было никаких объяснений, почему, потому что барон, после их знакомства, ожидал, что его новый друг проведет его через практические дела, связанные с его приездом, потому что, по правде говоря, он был решительно неискушен в таких практических делах — этот толстый маленький человек, напротив... В любом случае, он считал Данте из Сольнока личностью, хорошо подходящей для этих практических задач, поэтому в поезде он смирился, сказав: «Хорошо, он примет его знакомство и, насколько сможет, воспользуется предоставленной возможностью — пусть Данте устроит все необходимое — и вместо этого он просто растворился в воздухе, как, по-видимому, гласит выражение в современном венгерском языке, и вот он теперь сидит рядом с явно глубоко взволнованным маленьким человеком, и барон действительно рассудил это».

правильно: мэр был действительно вне себя, как человек, который чувствует, что он находится в эпицентре катастрофы, но также и то, что уже слишком поздно выбираться, и поэтому он просто продолжает закапывать себя все глубже, а именно он просто продолжал говорить и говорить, и он указывал туда и сюда, и было ясно, что он еще не осознал, что он постоянно указывает туда и сюда в совершенно темном городе, говоря: вот знаменитые виллы Бульвара Мира, а эта главная улица - не что иное, как та, которая когда-то была названа в честь одного из ваших предков, вдоль которой, в его (мэра) детстве, еще проходила очаровательная узкоколейка, потому что только представьте себе, господин барон, что эта узкоколейка соединяла Симонифальву с черт знает какой деревней, он яростно жестикулировал, но посмотрите туда, и он указал на другую сторону, это был Мясокомбинат, к сожалению, сегодня мы больше не можем держать его в рабочем состоянии, потому что, ну, как бы это сказать, руководство допустило несколько бухгалтерских ошибок, ну, посмотрите вон там, — и он схватил за руку важного гостя, который так вздрогнул, что его временный проводник вынужден был немедленно отпустить его руку, — вон те два здания составляют полицейский участок, если угодно, а рядом с ним — одна из наших прекрасных начальных школ, а здесь, — он снова обратил внимание барона в другую сторону, — не что иное, как дом бывшего знаменитого директора нашей музыкальной школы, который — представьте себе, господин барон —

даже был главным героем в художественном фильме, ну, вот наш маленький городок, он на мгновение откинулся на сиденье, но затем, когда его поразил довольно заплесневелый запах ковра, покрывавшего сиденье, он снова наклонился вперед и в радости воскликнул, указывая на левую сторону, что там находится магазин Штребера, не добавляя к этому никаких объяснений, как будто само упоминание имени и здания говорило само за себя, но ни имя, ни здание ничего не говорили барону, потому что он даже ничего не мог видеть, маленький человек рядом с ним, однако, не обращал на это внимания — правда, к этому времени маленький человек уже ничего не воспринимал в реальности, настолько были расшатаны его нервы, он был просто в трансе, беспрестанно ворочаясь из стороны в сторону на сиденье рядом со своим гостем, и он просто продолжал говорить без умолку, потому что чувствовал, что если остановится, то немедленно упадет в обморок, и поэтому он не останавливался, он даже не мог понять, произносятся ли его слова каким-то образом добирались до барона, и он даже не замечал, что его гость постоянно цеплялся за бок кареты, которая очень неторопливо двигалась по улице, которая, соответственно, больше не

Носил имя одного из его предков, и где почти не было прохожих, но те немногие, кто там был, увидев карету в скудном освещении одного из редко работающих уличных фонарей, немедленно остановились и смотрели, разинув рты, пока она не скрылась из виду — ну вот и карета, и смотрите, вон Барон, так вот он, и так велико было их изумление, потому что они уже много чего слышали, слышали о нем и то, и сё, но то, что они увидели сейчас — поскольку они вообще могли что-то видеть в слабом освещении бессистемно работающих уличных фонарей, — намного превзошло все их предположения, потому что все они единодушно утверждали, что Барон, без сомнения, явление необыкновенное — надо признать, рассказывали они позже, что сразу видно, что он барон —

ну, и они пытались, используя самые разные средства, зафиксировать эту баронскую роскошь, но не смогли, так что в конце концов возникла довольно спутанная картина; все, однако, цеплялись за каждое слово, затаив дыхание, слушая тех, кому повезло, — пусть их удача и была незаслуженной, ведь они не пошли на церемонию встречи, но все же смогли увидеть барона вблизи, — и, что ж, в то же время приходилось признать: трудно было зафиксировать эту баронскую роскошь, если вообще можно было ее определить, потому что она начиналась уже с самой конной повозки, поскольку, говорили они, это было как-то не из другого мира, раз карета появилась вот так на бульваре Мира, да еще и в темноте, вся начищенная до блеска, запряженная четверкой лошадей, ну разве это не что-то из сказки? рассказчики вскрикнули, а затем описали, какой Барон был высокий, с головой и этой знаменитой широкополой шляпой, качающейся взад и вперед высоко над головой, как скрипучая конная повозка качала его взад и вперед, потому что повозка действительно скрипела, вся она непрерывно скрипела и скрипела, пока ехала, очевидно, потому что кучер не смазал колеса как следует, или даже это уже не могло помочь этим старым колесам, и смазывать их было пустой тратой времени, и они многозначительно подмигивали своим слушателям, они, однако, ничего не знали о колесах, и они ничего не знали о смазке, они только подмигивали, продолжая говорить то одно, то другое, удлиняя свое повествование самыми нелепыми замечаниями, пока их слушателям не надоедало слушать о том, какой он худой, или какое у него бледное лицо, или как выглядит его шляпа, или его пальто, или отворот его пальто, потому что их интересовало только одно и только одно — тщетно

пытались ли их собеседники описать особую элегантность барона, нет, все единодушно противились тому, чтобы слышать об этом во время различных пересказов; скажите нам, какой он высокий , ну да, последовал ответ, он очень высокий, и от него исходит какая-то совершенно особая элегантность, ну ладно, это можно опустить, они перекрикивали оратора, скажите нам, какой он был высокий, ну а на это они разрешили, он отличник — что вы имеете в виду? они спросили, ну, что я имею в виду, сказали разные рассказчики, это то, что мы могли бы упомянуть множество характеристик Барона, но есть только одна, которая заставит его ожить перед вашими глазами, если мы ее упомянем, и это его рост - ну, на этом все удовлетворенно взвизгнули: так одним словом вы говорите, что он высокий, они посмотрели на этого оратора, да, это то, что я говорю, вы что, глухой, сколько раз мне повторять вам, что он должен быть по крайней мере шести футов ростом, это я бы предположил, и в этот момент все расспросы прекратились, и все начали говорить о нем просто как о Шестифутовом Бароне, вплоть до того момента, когда тетушка Иболика придумала свою версию, потому что со своей собственной неподдельной простотой, и все же всегда хватая быка за рога, она сжала суть Барона в одно-единственное слово, говоря: ну, люди, не нужно ходить вокруг да около, не нужно измерять так много и Это я вам говорю, так что можете убрать рулетку, потому что я должен сказать, что этот человек — жердь, и пусть Господь на небесах обрушит на меня небеса — а остальные просто посмеялись — если это не вся правда.

Город был таким маленьким и темным, улицы такими узкими, дома такими низкими и обветшалыми, а небо над ними таким низким, что он был бы вполне склонен утверждать, что это не тот самый город , и все же он был вынужден признать, что это было то же самое, но как будто каким-то образом оно стало копией, как будто он мог помнить только —

но с точностью до волоска — оригинал, однако, был всего лишь копией, не настоящим городом, и он мог только надеяться, что настоящий город скоро появится, он сидел в холодной, огромной комнате, в огромном и крайне неудобном кресле, и он пытался собраться с мыслями, как ему было велено, но это не получалось, потому что он просто продолжал попадать в одну и ту же точку — это было не то же самое, и в то же время это было — и затем он застрял, так как он мог бы сформулировать разницу между ними только с огромным трудом, или, точнее, вообще не мог, потому что не только сама задача была трудной, но и то, что его мозг просто отказывался работать

дальше этого места, он смотрел на трещащий огонь в очаге, он старался не замечать ужасный запах побелки, тревожно смешанный с запахом плесени, и он желал только, чтобы этого молодого человека сейчас не было здесь с ним, и в то же время он был рад, что его здесь нет, в то время как другой голос внутри него твердил, что он прибыл, и вот перед ним задача, которая казалась неразрешимой, и он действительно не знал, как ее решить, потому что как он мог различить то, что ему нужно было немедленно уехать отсюда, и то, что он был здесь, в месте, куда он жаждал вернуться столько лет, и то, где он хотел снова увидеть все, все, что у него отняли история и его собственное несчастье, — что ему делать, он смотрел в огонь и не мог смотреть никуда больше, потому что пружины кресла, в котором он сидел, были совершенно сломаны и вдавливались ему в ягодицы, заставляя его сидеть так, что он мог смотреть только в огонь и ни на что другое, что — как вскоре выяснилось — оказалось преимуществом, потому что пребывание в этой огромной комнате со своим особым запахом было ничто по сравнению с тем, что ему ещё предстояло испытать, когда он наконец встал, чтобы немного омыть свои члены после этих необычайных испытаний, потому что он огляделся, чтобы увидеть, куда ему идти, налево или направо, но он не мог пойти ни в одну, ни в другую сторону, потому что комната была украшена, но так, что когда его впервые ввели в неё, ему пришлось перевести дух, он был настолько вне себя, что ничего не мог видеть, но теперь он увидел, что всё пространство насквозь украшено разноцветными венками, или, может быть, это были даже не венки, он наморщил лоб, пытаясь понять, что же это там, наверху, развешанное высоко на стенах, нет, это были не венки, а, скорее всего, золотые и серебряные гирлянды, которыми украшают рождественские ёлки, но действительно ли Рождество уже так близко, барон начал чувствовать неуверенность, нет, нет, Рождество было не так уж близко, и он опустил взгляд, но все еще не отходил от кресла, потому что мельком увидел длинный стол, один из тех грубо отесанных, с ножками-колоннами, и обросший паутиной, и стол этот был уставлен кувшинами миски разных размеров, все с народными рельефами лиц усатых дедушек, все из одной мастерской, расставленными там в совершенном беспорядке, когда же он отвернулся оттуда, то заметил с другой стороны, что на стене, откуда пахло побелкой, развешано бесчисленное множество ковров с народными мотивами, но он только испугался

когда он обнаружил, что эти ковры с народными мотивами были прикреплены к стене огромными гвоздями, их просто вбили в стену, и шляпки гвоздей все еще торчали, ну, эти не упадут, какой странный обычай, барон уставился на стену и направился в левую сторону и обошел комнату один раз, потом еще раз, и тут он почувствовал, насколько, но насколько не осталось сил в его ногах, и не было сил в его теле, нигде, поэтому, подумал он, было бы гораздо лучше лечь, но он даже нигде не увидел кровати, и поэтому он вышел из комнаты в коридор, чтобы позвать персонал, но нигде не было персонала, там вообще никого не было, и поэтому он отправился один, чтобы найти место, где он мог бы лечь, и каждая дверь, которую он пытался открыть, была заперта, да еще и на висячий замок, так что ему ничего другого не оставалось, как продолжать исследовать, когда он услышал, в вдали, очень слабый звук сверления, поэтому он направился в том направлении, повернув направо у пересекающегося коридора, звук сверления стал громче, и тогда он нажал на другую дверную ручку, и эта ручка двери впустила его, он шагнул в дверной проем, и какой-то человек рабочего типа вскочил с пола, где он стоял на коленях, и, держа перед собой маленькую электрическую дрель, как будто защищаясь от чего-то, он сказал, добро пожаловать, Ваше Превосходительство, но это было все, что он сказал, они посмотрели друг на друга, и оба продолжали смотреть друг на друга довольно растерянно, тогда барон разрешил дилемму — потому что у него уже едва оставались силы стоять — спросив этого человека, не знает ли он, где находится его спальня, на что другой — с дрелью в одной руке, связкой винтов в другой и кожаным ящиком с инструментами, висящим на поясе —

начал оправдываться и выдвигать обвинения, но барон не мог понять, зачем он все эти оправдания и на кого он так взбешён, во всяком случае, рабочий всё твердил и твердил: ему сказали, что ему нужно закончить к десяти вечера, и он здесь спокойно работает, но ему не сказали, что им нужно не к десяти часам закончить, а что-то вроде «боже-боже-нам-нужно-вчера», это всё они виноваты, хотя он не сказал, кто «они», но несколько раз махнул дрелью в воздухе в «их» сторону, это они виноваты, повторил он ещё несколько раз, угрожающе размахивая дрелью, а барон всё стоял в дверях, чувствуя, что больше не выдержит этого стояния, ему надо лечь, пробормотал он, и

Должно быть, он создал довольно неприятное впечатление, потому что этот тип рабочего в какой-то момент просто начал говорить о том, что в противном случае он бы попал в нужное место, поскольку это его спальня, а именно, добавил он, покраснев, она будет быть — на что барон слабо спросил, может ли он просто указать ему, которая из кроватей его, ответ на который снова заставил его засомневаться, потому что этот человек просто повторял, что это его спальня, затем он сделал шаг в сторону и указал на кровать позади себя, но она еще не готова, добавил он, и он сглотнул один раз, и барон подошел туда, и только спросил, позволит ли он ему сейчас немного прилечь, ну, прилечь, рабочий переступил с ноги на ногу, на этой кровати в самом деле можно лечь; ну в таком случае, знаете ли, я бы просто хотел немного отдохнуть, ответил барон и одной рукой несколько раз надавил на кровать, чтобы проверить, выдержит ли она, или что-то в этом роде, потому что это было правдой, кровать действительно была ещё не готова, потому что этот человек как раз над ней работал в этот момент, у барона, однако, не осталось больше сил тратить на разговоры или беспокоиться о том, что происходит с этой кроватью, он просто сел на неё и наклонился, и пока этот рабочий просто смотрел на то, что делал барон, медленно развязывая шнурки, — потом он снял пиджак, и, постучав по внутреннему карману и вытащив конверт, положил его в ногах кровати, ну, но не мог бы джентльмен подождать минутку — и рабочий подскочил туда, он отряхнул изголовье кровати и попытался поправить матрас, который только что временно бросили туда, но барон уже лежал на этом матрасе, и рабочий человек уже был совершенно взбешён, потому что никто и не думал, что такое может случиться, чтобы этот барон просто появился посреди работы, ему сказали, что у него есть время до десяти вечера, чтобы закончить, его только что привезли из Замка, чтобы он работал здесь, и ему нужно закончить до десяти часов, поэтому рабочий сел на край кровати и начал говорить ему, что ему ещё нужно укрепить колышки, потому что он обещал починить кровать, а она всё ещё не починена, рабочий сел на край кровати, сгорбившись в своём грязном комбинезоне, и опустил дрель на колени — он никогда не брался за работу, которую не мог закончить, тем более, что он не мог закончить её, если барон лежал там, на кровати, и более того, добавил он сердито, он вовсе не советовал господину лежать на кровати таким образом, с кроватью в таком состоянии, потому что

— он говорил с джентльменом прямо — до сих пор только поле

На этой кровати спали мыши и цыгане, потому что до сегодняшнего дня эта кровать гнила в грязном углу Замка, ее притащили сюда только сегодня днем, когда доверили ее ему; ему велели работать над ней до десяти часов вечера, но сейчас было только семь тридцать, и ему еще предстояло вбить колышки, если господин позволит, но — он посмотрел в закрытые глаза Барона — все с большей горечью он все больше и больше понимал, что этот славный господин не встанет с этой кровати, он лег здесь и не хочет и не хочет вставать; ему, однако, нужно было закончить к десяти часам, он сидел, сгорбившись, на краю кровати, барон лежал рядом с ним неподвижно на спине с закрытыми глазами, и что ему теперь говорить, так было всегда, у рабочего люда здесь нет будущего, все всегда думали, что у него денег по горло и что заказы просто сыпятся, какие заказы?!

плотник дико закричал, сидя на краю кровати, о чем они говорят?! хорошо, если я получу хотя бы восемь или десять вызовов в месяц, и даже это всего лишь пустяковые работы, и он жестом свободной руки показал, насколько они ничтожны, потому что знал ли этот джентльмен, сколько я на самом деле зарабатываю, делая это? — вы не знаете, но я вам скажу, я просил пять тысяч форинтов, мы вам дадим три с половиной тысячи, сказали они, и представьте себе, это включая мои деньги на бензин, а мне нужно добираться сюда из Кринолина, если я хочу работать, я только что приехал из Кринолина, а это бензина на шестьсот форинтов не меньше, если, конечно, я его вообще раздобуду, — продолжал он печально рассказывать неподвижному Барону, — уже несколько дней его нет, я иду туда на бензоколонку, вон там, за Замком, и, если позволите, у них висит табличка «газа нет», я вас спрашиваю, что это значит, потому что мне не раз хотелось повесить там еще одну табличку: так что же там? если нет газа, какой смысл в бензоколонке, и знаете, тем там наверху — он указал на потолок — им всё равно, есть у маленького парня бензин или нет, потому что у них он есть —

и он наклонился еще больше вперед, уперевшись локтями в колени, обхватив голову руками, и их больше ничего не интересует, продолжал он, потому что вот он, у него есть лицензия на торговлю, но представьте себе, сэр, что мы теперь живем в мире, где мы все должны быть многофункциональными, так что, например, сказал он, у него есть еще и лицензии на водоснабжение и центральное отопление, у него есть лицензия электрика, и даже тогда по воскресеньям — но, конечно, зимой, только зимой — он ходил разделывать свиней с помощью свиного резака,

потому что он и это выучился делать, и у него для этого была соответствующая бумага, и даже при этом — джентльмену, возможно, хотелось бы знать — сколько это выйдет за месяц, одна большая ерунда, ведь есть еще налоги, пошлины, пошлины, но ничего, он не хотел утомлять джентльмена, просто отдыхайте как следует, — сказал он покорно и встал с кровати — барон все еще не сдвинулся ни на дюйм, и глаза его оставались все такими же закрытыми, — ну, так что же ему теперь делать, вот барон спит на этом... куске дерева или на чем-то еще, оставить его теперь одного, уйти? и что, если возникнут какие-то проблемы, кого свалят? Ну, конечно, его, но что, чёрт возьми, ему делать, тут царил такой хаос с тех пор, как вчера выселили всех сирот, он не мог найти ни одного живого человека, они оставили там Барона, он беспомощно покачал головой, ну, и что, чёрт возьми, ему делать, ведь здесь не было даже одеяла или подушки, чтобы подложить под голову, ничего, нигде, он был плотником, а не няней или служащим отеля, где были те, кто за это отвечал? Он положил дрель рядом с кроватью, на цыпочках подошел к двери и выглянул в коридор, но там было так же пусто, как он себе представлял, и теперь его переполняла ярость, и в гневе он ударил по дверному косяку и сказал себе: ну, этот человек мой родственник, нет, так зачем мне с ним возиться, я пойду к чёрту домой, и он уже вернулся за своей дрелью, и он уже собирался расстегнул ремень с инструментами, чтобы уложить все обратно в ящик, когда, на свою беду, оглянулся на барона, и только теперь заметил, что тот лежит там, полностью свесив ноги с края кровати, но свесив их таким образом, что на самом деле он полностью растянулся на кровати, которая была достаточно длинна, чтобы доходить ему только до колен, а с колен свисали остальные ноги, он смотрел на эти две свисающие ноги, и он просто не мог заставить себя оставить его лежать там, у него просто не хватило духу — как он позже рассказал дома, когда вернулся к себе в Кринолин, — он не мог оставить его там одного; Это была правда, потому что, в самом деле, как он мог оставить этого старика там ни с чем, без одеяла, без подушки, ни с чем, и поэтому он отправился по коридору и пытался что-нибудь найти, но наверху все двери были надежно заперты на висячий замок, но когда он спустился по лестнице на первый этаж, он нашел много

«боеприпасы», поскольку одна из комнат была заполнена постельным бельем, очевидно, их бросили здесь после того, как сироты ушли — как и вчера

их всех вывезли отсюда на грузовиках — ну, он раздобыл постельное белье, рассказал он, и вернулся наверх, к старому джентльмену, и накрыл его одеялом, и подложил под голову подушку, и подушку под свисающие ноги — недаром его называли мастером на все руки! — он быстро смастерил что-то вроде подставки для ног из стула и нескольких одеял, ну, и он аккуратно поднял на нее свои ноги-жерди, потому что у него были такие тонкие ноги, объяснил он своей жене, после чего он поднял их на импровизированную выдвижную кровать, а затем решил, что пора убираться — он закончил свой рассказ о событиях и понюхал воздух, чтобы увидеть, что готовят на ужин — поэтому он тихо и тихо закрыл дверь, позволил бедняге спать, потому что если они уже настолько не заботятся о нем, что оставили его совсем одного... и к

«его», он хотел сказать о себе, потому что он был предоставлен самому себе, чтобы разобраться во всем, как он мог, в то время как они были где-то, хлопая себя по коленям от радости, потому что им не нужно было иметь дело со всем этим, всегда был этот псих, Маркевич, с буквой «с» , если хотите, другими словами, ваш покорный слуга

— плотник указал на себя, — потому что они даже мое имя правильно написать не могут, кто-то однажды даже придумал Марковиц, с буквами « т» и « з» , очевидно, они все говорили где-то в каком-то маленьком хорошем баре: все, что нам нужно сделать, это позвонить ему, назвать его Марковичем, и он обо всем позаботится для нас, он мастер на все руки.

«Вышло не слишком блестяще», — сказал он в баре «Байкер» и довольно долго молчал, чтобы все почувствовали, насколько он недоволен тем, как все обернулось; «Я не — он поднял свою лысеющую толстую голову, отчего, конечно же, его косичка на затылке тоже зашевелилась — я не доволен тем, как все обернулось; и снова повисла долгая пауза, во время которой остальные просто чесали свои татуировки, так как понятия не имели, к чему он клонит — мы разве не всё обсудили, — продолжил он, даже не потянувшись за пивом, которое уже давно шлепнулось перед ним на стойку, и пена уже начала оседать, ты, например, Джей Ти, какого хрена я тебе говорил о том, когда нажимать на гудок, отвечай, а то я тебе морду набью, но он даже не стал дожидаться, пока Джей Ти что-нибудь скажет, даже если ему и было что сказать, потому что, как только он схватил пинту пива, он с силой ударил его по лицу, так что лицо Джей Ти тут же залилось кровью, и он откинулся назад, как кусок дерева — тот, кто только что это сделал, однако лишь скривился и повернулся обратно к стойке,

глядя на бармена — чего он ждал — бармен уже вскочил и наливал ему следующую пинту — потому что то, что мы здесь сделали, продолжил он, — и никто не осмелился пошевелиться, чтобы помочь JT или проверить, как он там, он просто лежал на земле, как человек, которому как следует вышибли мозги из головы — то, что мы здесь сделали, опозорило меня и всех вас, но также и дядю Лаци, потому что о чем он теперь может думать, ну, как вы думаете, разве мало того, что он раздобыл каждому по экземпляру «Майн Кампф» , а потом сотворил чудо с этими вашими драндулетами за один день и один вечер, так что, по-вашему, дядя Лаци сейчас о нас думает, потому что он тоже был там, к сожалению, он был там, я видел его, стоящего рядом с начальником полиции, и он видел, или, скорее, слышал весь этот гребаный гудок, или, как бы это сказать, прекратите ухмыляться — он медленно повернулся на своем месте, и он посмотрел на Тото — не хихикай тут, мой маленький Тото, и молнией он уже стоял рядом с ним, и он схватил пинтовый стакан, который покатился по полу рядом с Дж. Т., и он швырнул его в него с такой же силой, с какой только что опустил его на лицо Дж. Т., так что Тото тоже упал навзничь, хотя он был почти таким же большим и грузным, как Маленькая Звездочка, и даже не встал, ну к тому времени они все достаточно убедились, что необходимо отнестись к услышанному серьезно — потому что с этого момента, серьезно сказал он, больше не может быть ошибок, тот, кто хочет принадлежать к нам, больше не может ошибаться, потому что теперь нам предстоит смыть — кровью, если придется, потом, если придется — тот позор, который мы навлекли на себя на станции; Я не хочу, сказал он и кивнул на бармена, который тем временем принес ему еще пинту пива, я не хочу, чтобы мы, в этом городе — который священен для нас, потому что это наш центр, здесь мы родились, и здесь мы хотим умереть, умереть за нацию, за путь, за идеал, и за тех, кто в нас нуждается — я не хочу терпеть, чтобы люди смеялись над нами, если увидят нас в этом городе, потому что именно это сейчас произойдет, он кричал, и все дрожали, они будут смеяться, если увидят нас, поэтому мы должны навести здесь порядок, братья мои, и мы должны завершить начатые нами задачи, этот город должен быть очищен, потому что вы все помните, каким был наш старый лозунг раньше: ЧИСТОТА В ДВОРЕ, ПОРЯДОК В ДОМЕ, и все начали кричать эту фразу, потому что это был их боевой клич в старые времена, и они не забыли, что они должны были крикнуть в ответ, а именно: «ТАМ БУДЕТ»

ЗАКАЗАТЬ, ну, сказал он, стоя у стойки, как будто все...

благодаря гармонии, с которой они все кричали как один человек ТАМ

УИЛЛБЕОРДЕР — как будто всё начинало возвращаться к старой рутине, а Вождь — потому что ещё со вчерашнего дня они решили между собой, что предпочитают называть его не начальником, а Вождем — отпил пива, почесал бороду и больше ничего не сказал; Они просто постояли немного со своими кружками в руках, потом начали немного разговаривать, но только тихо, потому что не знали, утихла ли уже буря или будет еще бушевать, но она утихла, потому что Вождь больше ничего не сказал, он только жестом пригласил Джо Чайлда подойти, ему нужно было с ним кое о чем поговорить, а потом он просто тихо выпил свое пиво и посмотрел на телевизор в углу комнаты, как раз в это время шел второй сезон « Реального мира» , он просто отпил свое пиво, но было видно, что второй сезон « Реального мира» его не особо интересовал, скорее он о чем-то думал, и что-то в то же время как будто его что-то грызло; его лицо ничего не выдавало, поэтому все оставалось неизменным, мужчины разговаривали вполголоса с теми, кто был рядом, а Вождь просто отпивал свое пиво, делая его маленькими глотками, а там, наверху, на железной раме, был второй сезон « Реального мира» . Все ждали следующей команды.

Он собирался взять такси и немедленно отправиться по этому адресу, столь дорогому его сердцу, и поскольку, еще в Австрии, слуга проявил такую расторопность, когда ему было поручено найти венгерский почтовый адрес для определенного имени, и всего через полчаса этот адрес лежал перед ним на маленьком серебряном блюдечке в секретере, конечно, он подумал, что независимо от времени прибытия, его первым делом будет немедленно отправиться по этому адресу, потому что позже он сможет прогуляться по городу, позже он сможет найти отель, все остальное может подождать, единственное, что не могло ждать до позже, это то, чтобы он нашел ее —

который не только не сбылся ни при каких обстоятельствах, но он оказался так далеко от нее, что теперь, когда он лежал в этом странном, заброшенном здании, в этой странной, заброшенной комнате, в ужасно неудобном, хотя

«оригинальную» кровать под гнилым постельным бельем, он держал в руке и сжимал сквозь тонкую бумагу конверта единственную оставшуюся у него ее фотографию, и он чувствовал себя человеком, чья мечта сбылась, но который во сне не подумал, что этот сон может стать кошмаром, потому что если бы кто-нибудь спросил его, не

предвидел, что его примет такая огромная толпа, незнакомцы будут нести всякую чушь, а его самого посадят в конную карету и привезут сюда, в это гнетущее, заброшенное здание, и оставят совсем одного, то он отвечал, что этот человек все еще не сказал достаточно, потому что не только не предвидел такого приема, но и вообще не предвидел никакого приветствия, так как даже не подозревал, как кто-то мог знать, когда и как он сюда прибудет, как они могли узнать? — спрашивал он теперь с отчаявшимся лицом под вонючей подушкой, — откуда? кто им сообщил? и почему у него не хватило сил хотя бы растолкать всю эту ликующую толпу, заставить замолчать ораторей и вместо этой цирковой конной повозки попросить обычное такси, руководствуясь собственными планами, если он и так был обязан обо всем позаботиться сам — ведь тот парень, который так охотно предложил свои услуги в поезде, этот Данте из Сольнока, нигде не было видно, — и навестить того человека, ради которого именно он сюда и приехал, — почему он этого не сделал, почему он снова повел себя как полный идиот; и вот он так себя истязал, продрог до костей, всё сжимал конверт в руке, потом вынул фотографию и снова на неё посмотрел – кто знает, сколько раз он смотрел на эту фотографию за свою долгую жизнь – ведь эта фотография всегда была с ним, он никогда с ней не расставался, она была с ним везде, куда бы он ни шёл, и всегда, что бы ни случилось, он никогда её не оставлял, и за эти сорок с лишним лет она ни разу не помялась – он откинул одеяло и сел на кровати, положил конверт на колени, а в него обратно фотографию, потянулся за курткой, но в этот момент снова услышал шаги, потом услышал, как несколько человек громко кричат, и вот они уже в его комнате, и вдруг перед его кроватью оказалась целая толпа, словно люди, которые не хотели верить своим глазам, эти глаза просто смотрели на него, и только потом один из них что-то спросил – это снова был тот толстый человечек – говоря: «Ну, господин барон? Что вы здесь делаете?» И как ему на это ответить? Неужели он должен был сказать, что зловещая случайность сбила с толку все его расчёты, и всё идёт не так, как он себе представлял, а что он ввязался в какое-то ужасное празднество и что люди говорят ему всякую чушь? Неужели это то, что он должен был сказать? Он молча смотрел на них, потому что не мог говорить, потому что он был

был весьма ошеломлен, поскольку они ворвались в его комнату, как будто хотели сделать ему выговор, но затем все закончилось, потому что маленький человек —

возможно, он был каким-то смотрителем в этом городе, который был рядом с ним весь этот несчастливый день и которого он должен был поблагодарить за то, что приютил его в этом заброшенном здании, помог ему надеть куртку и быстро вывел из комнаты, затем в коридоре кто-то помог ему надеть куртку, шарф и шляпу – он даже не заметил, куда их положил, – и с этим его вывели из здания, и всё как будто началось сначала, потому что этот маленький человек прыгал вокруг него, спрашивая, настаивает ли он на конном экипаже или достаточно ли автомобиля, чтобы подъехать к торжественному обеду, ну, тут барон жестом остановил этого человека, успокоил его, отвел в сторону и сообщил, что он многого не понимает, вернее, не понимает, что с ним сегодня происходит, но одно было совершенно ясно: ни о каком торжественном банкете не может быть и речи, он очень устал. После долгого путешествия, сказал он, и тут он увидел, что этот человек всё ближе и ближе к нему наклоняется, может быть, потому, что не мог как следует расслышать, что он говорит, поэтому он повторил это ещё раз, сказав, что нет, об этом не может быть и речи, он очень польщён быть объектом такого внимания, но он просит их быть настолько внимательными, чтобы освободить его от дальнейших обязательств, на что маленький человек сложил руки вместе и ответил: Слова Вашего Превосходительства — наш приказ, и барону ни в коем случае не следует думать, что они когда-либо захотят заставить его пойти на какой-либо торжественный банкет против его воли, более того, только между ними двумя — этот человек наклонился ближе к барону — он должен был открыть ему по секрету, что ресторан «At Home», несмотря на всю свою историческую значимость и хотя он превосходен во всех отношениях, прекрасно подошёл бы для торжественного банкета, но там плохо готовят , и тут он почему-то начал смеяться, и каждым мускулом своего лица он пытался побудить барона тоже засмеяться, но ну, барон не мог заставить себя рассмеяться над этим человеком, ему было трудно выдавить даже вежливую улыбку, потому что он чувствовал теперь, что действительно все, даже такой разговор, истощает его, поэтому он попросил маленького человека, если тот действительно желает ему добра, отвезти его в ближайшую гостиницу, потому что он хотел отдохнуть, это было его единственное желание, которое — этот человек с энтузиазмом закончил за него мысль — он исполнит «в течение

минут», и после этого все действительно произошло так, как он хотел, потому что этот маленький человек жестом вызвал машину, и его отвезли в место, где в цивилизованных условиях его проводили в «номер», и, оказавшись там, он больше не мог слушать речь управляющего отелем о славе его отеля и о том, что именно стены этого номера способны «рассказывать такие истории», он просто поблагодарил его за исключительно хорошее обслуживание, просто закрыл дверь за кланяющимся управляющим отелем и на заднем плане за маленьким человеком, который так же кланялся; он снял шляпу, пальто, костюм, рубашку, нижнее белье и, наконец, все остальное, и после душа он смог скользнуть в кровать, которая была изрядно продавлена, но все же в целом более удобная, чем та, на которой он спал до этого, он лег на спину, закрыл глаза и немедленно провалился в глубокий сон.

Он прекрасно знал — не было необходимости привлекать к этому внимание, он прекрасно понимал — некоторые вещи, которые не должны были произойти, ну, и всё же, объявил он журналистам, собравшимся в холле отеля, никто не может отрицать, что приём на вокзале можно назвать монументальным, запишите это все, он посмотрел на журналистов, и, если позволите, сказал он, напишите это точное слово,

«монументальный», потому что кто бы мог подумать, что в наши дни, в нынешних условиях возможно собрать такую огромную толпу, и это также было то, с чем никто не мог спорить с ним — и под этим он также подразумевал своих коллег — а именно, он был тем, кто сдвинул эти огромные толпы, он был тем, кто заставил всех этих людей прийти в участок — а также надеяться — потому что он тоже с радостью признавал это, более того, он подчеркивал это: надеяться, что теперь всё будет иначе, и лучше, чем было раньше, и он любезно просил их в своих новостных репортажах не сокращать женский хор, перед которым он мог стоять только с низко надвинутой в знак уважения шляпой — но вы не носите шляпу, крикнул кто-то, невозможно было сказать, кто — и поэтому мэр невозмутимо продолжал: потому что они вложили в это сердце и душу, никто не мог этого отрицать, как никто не мог отрицать, например — потому что они тоже были достойны того же признания, а именно выдающиеся ораторы, прежде всего начальник полиции и Директор школы, который придал празднованию свой собственный возвышенный характер — не стесняйтесь записать и это, именно этими словами мэр напутствовал журналистов —

А что касается прибытия поезда, то, конечно, усилия отличных ребят

Клуб любителей мотоциклов, обеспечив радостную встречу Барона с самого начала, я действительно прошу вас, он действительно просил их, пожалуйста, не издевайтесь над ними больше, чем необходимо, постарайтесь быть объективными, — он внимательно посмотрел в глаза каждому журналисту, —

и сосредоточьтесь на главном: тот факт, что он здесь, он прибыл, это не просто куча слухов и выдумок или пустая болтовня, а правда, что барон Бела Венкхайм вернулся домой, и поскольку это здесь самое главное, я действительно спрашиваю вас, насколько вы можете, поэтому действительно сейчас — ну и что, что игра на рожке была немного хаотичной, а народный хор был немного необычным, ну, и я мог бы продолжать, но имеет ли это значение? — он вопросительно повысил голос — или имеет значение то, что они выложились по полной, и что барон увидел, что этот любимый город, где он родился — он не родился здесь, вставил один буйный журналист — хорошо, хорошо, тогда вы все напишите, что город, который он так любил, едва мог дождаться этого часа, и действительно сегодня этот час наконец настал, сегодня днём в 5:40 вечера — было десять минут седьмого, снова послышался голос из группы — или когда бы это ни случилось, местный поезд из Бекешчабы подошел к остановке, и барон Бела Венкхайм сошел с этого поезда, и теперь он отдыхает, да, в этой гостинице, поэтому я искренне прошу вас — он искренне просил их — не нарушать его покой, потому что только представьте себе его телосложение, насколько нам известно, барону сейчас шестьдесят четыре года, и он путешествует с сегодняшнего утра, ну, вы можете себе представить, какие издержки может принести такое путешествие его тело, так что я просто прошу всех вас, господа, о человечности, о человеческом сочувствии, повторил он, оставить его в покое хотя бы до завтрашнего полудня и не беспокоить ни вопросами, ни своим присутствием, а это значит — произнёс мэр, теперь уже несколько строже, — что до завтрашнего полудня, во имя этого города, я не ожидаю увидеть здесь ни одного журналиста, так что завтра днём — вы сказали «день», кто-то перебил, — тогда завтра днём, — поправил мэр своё собственное заявление, — посмотрим, всё зависит от барона и от того, что он хотел бы сделать в первую очередь, например, хочет ли он посмотреть старинный замок — какой именно вы имеете в виду, кто-то высказался с некоторой резкостью в голосе, — или, может быть, — невозмутимо продолжил мэр, — мы поедем с ним в поместье Дьико, я не знаю, может быть, он захочет посмотреть город, он решит, потому что он всё решает, и, пожалуйста, запишите это: с этого момента он не будет никем и никаким образом ограничен в своей деятельности,

потому что — и возможно, это прозвучит для вас немного необычно, поскольку вы все привыкли к этой так называемой «демократии», — но знайте, что с сегодняшнего дня он здесь господин и повелитель, насколько он способен, — мэр понизил голос и вытер ладонью свою лысую голову, — неважно, что вы обо всем этом думаете, неважно, что вы в итоге нацарапаете, потому что, поскольку вы не сообщаете правду — другими словами, то, что вы только что услышали прямо здесь, — то у вас будет много неприятностей, и с вашими бумагами тоже, потому что здесь (хвала небесам!) больше нет «демократии», с этого момента, — и он описал широкими движениями рук, которые фактически обняли весь окружающий мир, затем он наклонился вперед, — это владения , к которым, после стольких десятилетий (он снова вытер ладонью вспотевшую макушку), господин и повелитель еще раз вернулся.

Как я сюда попала? Ну, это целый роман, сказала Ирен, я не хочу вас этим утомлять, потому что даже узнать, где вы находитесь, и потом заплатить — сказала она барону — потому что я заплатила: управляющему отеля, швейцару, мне даже пришлось заплатить двум уборщицам, потому что иначе, поверьте, я бы не смогла здесь находиться, это как роман, плохой роман, господин барон, пожалуйста, не сердитесь и не зовите персонал, мне нужно было с вами встретиться, потому что нужно было, чтобы кто-то сказал: «Стоп!» к этому злополучному повороту событий, потому что кто-то должен был прийти и устранить препятствия, стоящие на пути этой знаменательной встречи между вами двумя, и если бы я когда-нибудь встретил вас раньше, я бы наверняка мог сказать, что вы меня знаете, и вы бы знали, что я никогда ничего подобного не сделаю, только если бы возникла большая проблема, а сейчас возникла очень большая проблема, господин барон, Марика сидит дома, никуда не выходит, не берет трубку, и я не из тех, кого легко напугать, но, признаюсь, мне сейчас страшно, господин барон, пожалуйста, выслушайте меня, я прошу только одну минуту вашего времени, а потом я исчезну навсегда, потому что, хотя мне и нет места в этой чудесной сказке, которая касается вас обоих, я прошу вас, я действительно прошу вас — но что все это значит, моя дорогая госпожа, барон посмотрел на нее с кровати, из-под всех нагроможденных подушек, и он не смел пошевелиться из-под одеяла, он был очень стыдно, что его две ноги свисали из-под одеяла, но он не знал, что делать, кроме как очень медленно подтянуть их обратно, но одеяло упрямо застряло и сбилось, все одеяло тянулось вверх вместе с его ногами, так что, подтягивая ноги, он пытался быстро манипулировать краем одеяла одной ногой

внизу, быстро поджав под себя другую ногу, так что он оказался под одеялом, свернувшись калачиком, ну, по крайней мере, так он думал, глядя в потолок, с некоторым облегчением, по крайней мере, это ему удалось, потому что, когда он снова повернул голову к даме, стало очевидно, что он не сможет освободиться от нее по крайней мере еще несколько минут —

потому что неправильно больше заставлять вас обоих ждать, продолжала женщина, все обернулось против вас двоих, я знаю это, но если мы устраним препятствия, если мы все уберем, то ничто не сможет устоять на вашем пути, и я — Ирен указала на себя, стоя в дверях, — я в этом совершенно убеждена, если вы только позволите мне перейти к сути дела, если я могу сказать совершенно откровенно, что происходит, потому что происходит то, что эта милая душа, мой добрый друг более девятнадцати лет, была там , господин барон, не думайте, что она не вышла к вам, вы для нее все, и я знаю, потому что я прожила с ней эти последние несколько недель, я была там, когда она получила ваше первое письмо, — в этот момент глаза барона внезапно вспыхнули, и в один миг он понял, о чем говорит эта дама, но сердце его так сильно забилось от этого узнавания, хотя это сердце уже не имело сил приказать ему поступок; он, конечно, не собирался вскакивать с постели перед этой дамой, хотя был бы рад это сделать, поэтому он послушал ее еще минуту, пока она стояла в дверях и все еще говорила, но она говорила с ним совершенно излишне, ему было достаточно понять, что она говорит о Мариетте, и он оглох, Святой Пантелеймон, помоги мне, забери у меня эту женщину, забери ее как-нибудь, но Святой Пантелеймон не подействовал на эту женщину — может быть, она никогда о нем не слышала, и именно поэтому Святой Пантелеймон не подействовал на нее — потому что она все время говорила о Марике то, Марике се, а он просто ждал, когда она наконец остановится, но, похоже, она не собиралась скоро заканчивать, потому что рассчитывала на гораздо большее сопротивление, и она хотела быть уверенной, когда приняла решение сегодня утром, когда повесила трубку, после того как стало ясно, что ее Марика не хочет с ней разговаривать: я узнаю, где они его спрятали — она получила встала, готовая к бою, рядом с телефонным столиком — потому что никто не сможет удержать его от меня, я найду его, и она уже надела пальто, и она уже вышла на улицу, и она уже бежала к мэрии, чтобы броситься в бой, бой, который сейчас, думала она, стоя здесь, в дверях, скорее всего, еще не закончился,

потому что барон просто лежал ниц на кровати, даже не двигаясь и даже не подавая ей знака, что он понял, что мне ему сказать, как долго мне с ним разговаривать? - спросила она себя, - когда же старый джентльмен наконец поймет, что я пытаюсь сказать? Впрочем, ей не стоило об этом беспокоиться, потому что там, между подушками, напрягшись всем телом, барон собирал всё своё мужество и наконец сказал: «Милостивая государыня, позвольте мне одеться», – вот и всё, вот и всё, что он сказал, и из этого Ирен поняла, что он понял, и что ей не нужно продолжать разглагольствовать, поэтому она просто кивнула, открыла дверь и, уходя, сказала: «Без сомнения, господин знает адрес», – и с этими словами она закрыла за собой дверь, и только на лестнице – она сбежала вниз – вырвалось наружу всё напряжение, которое копилось в ней со вчерашнего праздника, напряжение, которое стало невыносимым из-за того, что произошло там между Марикой и бароном, а именно из-за того, чего там не произошло, словом, только сейчас, когда она сбегала по ступенькам отеля, у неё вырвался торжествующий вопль, что да – внутри неё этот голос кричал всё громче, всё радостнее, – и она всё продолжала повторяя это до тех пор, пока она не пришла домой, приговаривая: он понял, он понял, он понял!