Липовая летопись Love Tour

Пивной бар под Ужем

Просто я не переношу, когда тёлки курят анашу.

Пивной бар под Ужем был погружён в полумрак. Белые, красные и чёрные свечи на столах едва освещали облезшие кирпичные стены. Под прокуренными сводами глухо раздавались возбуждённые голоса. В дальнем углу Серж и Тюха обнаружили знакомые лица.

— Занимай место, я сейчас принесу, — сказал Тюха и направился к барной стойке, возле которой выстроилась приличная очередь.

Серж тут же снял рюкзак и уселся за свободный столик. Сидевшие справа от него сатир и силен были так увлечены своей беседой, что даже не обратили на него внимания. За соседним столиком слева, боком к нему, восседал за чёрной свечой солидный лысый господин в чёрном костюме и в белой рубашке с красным галстуком. Он сидел неподвижно, явно ожидая кого-то.

Неубранный столик напротив портил панк-купидону всё настроение. Его эстетическое чувство страдало от вида опустошённых бокалов со следами пены, тарелок с потрохами сушеной рыбы, содранными шкурками, оторванными головами, обглоданными плавниками и хребтами.

К счастью, стол, за которым он сидел, был чист, как и белая пепельница, в которой не было окурков. Белая насыпная свеча из гранулированного пальмового воска в стеклянной колбе была погашена. Правда, рядом лежал необычный спичечный коробок со смешным красным чёртиком на чёрной этикетке и с белой надписью по-венгерски «Lucifer gyufa».

Спички Люцифера, догадался Серж, но решил свечу пока не зажигать. Вынув из рюкзака свой ноут с логотипом надкусанного яблока, он поддался искушению и с головой сунулся в раскрытую пасть змея-искусителя.

***

— А вот скажи мне, Юлий, — отпивая пиво из бокала, спрашивал своего визави Влад Гава-Левинский, — друг ты мне или не друг?

— Друг, — отвечал Юлий Бородарский, вытирая пену с усов. — И очень сильно тебя уважаю. Более того, обожаю и люблю! Особенно твой стилистически разнообразный и синтонически многоголосый роман-метафору «Сивая Кобыла», полный бездны смысла, в котором я увидел такую глубину и совершенство, которые никто, кроме меня, не разглядел.

— Так почему же ты, Галимыч, в прошлом году номинировал мою книжку на свою анти-премию «Золотой хрен»?

— Ну, что тебе сказать, Володенька!

— Ну, что-нибудь скажи! Где ты в моей книжке увидел «худшую сцену секса», если там вообще никакого секса нет. Какой у меня мог быть секс с женщиной, если она ночью превращалась в стрекозу? В настоящую стрекозу с прозрачными крыльями, фасеточными глазами и короткими усами. Которая спаривалась со мной исключительнов воздухе. Это был не секс, а издевательство! Она поднимала меня в воздух и чуть ли не по грудь затягивала меня в свою бездонную пихву.

— Эта сцена и потрясла меня больше всего! Но понимаешь… чёрный пиар иногда даже лучше обычного пиара. Вот кто бы прочитал твою книжку, если бы я не упомянул о ней? Ты ведь знаешь, как я отношусь к тебе. Я назвал твою предыдущую книжку «романом десятилетия». И что? Никакого толку! «Книга года Би-би-си» даже не взяла её на рассмотрение. Тоже самое произошло и с твоей последней книжкой, которую Би-би-си не включила даже в длинный список, что я считаю большой ошибкой. Даже вон Серж написал пост и опубликовал фотку, где он держит в руках твою книгу и разносит в пух и прах это самое неблагодарное жюри!

Услышав своё имя, Серж обернулся и кивнул Владу.

— Так и было, — подтвердил он. — Я абсолютно не понимаю, почему ваш роман «Сивая Кобыла» не попал в длинный список. То, что его традиционно пропустила наша критика, — строго посмотрел он на обозревателя, — понятно и предсказуемо, то, что он остался без широкого обсуждения — симптоматично, но тоже понятно. Но вот этой невнимательности со стороны «Книги года Би-би-си" я не понимаю. Поэтому я считаю, что её надо выдвинуть на Шевченковскую премию, на самую главную премию нашей страны.

Сложив ладони в молитвенном приветствии, Гава-Левинский слегка поклонился Сержу.

— Вашими молитвами, — поблагодарил он. — Я очень надеюсь, что моё творчество будет по достоинству оценено в Великой Галиции. Ведь вражеская «Медвежья премия» уже четыре раза отметила меня. Я был и в длинных списках, и в коротких, и даже дважды занимал призовые места. Не говоря уже об оккупантской премии «Гоголевский нос», где я также стал лауреатом.

— Я тоже надеюсь, — добавил обозреватель Юлий, — что твоя «Сивая Кобыла», которую я назвал постмодернистким мегароманом-эпистемой, обязательно получит эту премию. Но пока суд да дело, я и решил взять её для пиара в свою антипремию «Золотой Хрен»! А там ты едва не получил приз зрительских симпатий.

— Ну, да, занял второе место, — недовольно повёл головой Влад. — Но за что? За «волосатые уши»? Где ты у моей героини углядел волосатые уши, я не понимаю. У неё же были волосатые ноги, а не уши. Поверь, мне это было очень неприятно.

— Хорошо хоть, что тебя не было на церемонии вручения призов. Рискнул только один писатель, автор фантастически бездарного романа о светочах велгалита, да и тот быстро сбежал, услышав мои отзывы о своём опусе.

— А что у него, действительно, плохой роман?

— Не то слово, — безобразный, — вздохнул Юлий. — Ведь он не только ввёл меня в этот роман, как главного героя, так ещё и описал меня там в самом неприглядном виде.

— Описал?

— Да, чуть ли не на каждой странице. Я у него там не только «злобный критик», но ещё и «гадкий и противный коротышка, такой себе в меру упитанный мужчина, которого никто не любит и который сам не любит никого». Правда, ещё хуже обо мне отозвался лишь мой протеже Юдовкин, которого я пристроил в одно издательство. Тот вообще изобразил меня «исчадьем ада»! Написал, что я «дьявол во плоти», который всюду носит бороду, причём, носит её с собой, куда бы ни пошёл.

— Да, есть в тебе, Галимыч, что-то такое этакое, — признался Гава-Левинский.

— А так? — состроил дьявольскую рожу Юлий.

Один глаз он прищурил, другой широко раскрыл, а затем так ощерил в сатанинской ухмылке зубы, что бородка его сразу же приобрела мефистофельский вид.

— Так ваще, — ахнул Влад.

Радужное мерцание над красной свечой, помехи, сбой, — и неожиданно Гава-Левинский увидел перед собой нечто невообразимое. За спиной обозревателя бесшумно, словно воздушный шарик, поднялись под своды зала чьи-то растопыренные ноги в белых парусиновых штанах. Затем перед глазами Влада предстала застёгнутая на все шесть пуговиц чёрная кожанка, после чего показалась и сама чёрная кудлатая голова.

— Чёрт! — обомлел Гава-Левинский и вывернул голову так, чтобы получше разглядеть лицо невесомого человека.

С одной стороны тот был похож на козака Дармограя в каракулевой папахе, с другой стороны это был вылитый Троцкий с кучерявой шевелюрой и в пенсне.

— Что такое? — удивился Юлий.

— Да у тебя там за спиной сам бес висит вниз головой.

Юлий оглянулся, но, естественно, никого не увидел.

— Что, правда, бес? — с подозрением уставился он на писателя.

— Да, — ответил тот и склонил голову в противоположную сторону. — Только какой-то необычный. Похож одновременно и на кобзаря, и на перманентного революционера.

— А-а, — догадался Юлий, — так это известная аватарка харьковского тролля Лгунина. Только вот почему он здесь нарисовался, не пойму!

— Говоришь, Лгунин? — удивился Влад.

— Да, собственной персоной, — неожиданно ответил ему перевёрнутый тролль.

— А почему ты, Лгунин, вверх ногами? — обратился к нему Гава-Левинский.

— А потому что я обожаю всё ставить с ног на голову и, прежде всего, себя.

Юлий совершенно не удивился разговору Гавы с невидимым фантомом. Он давно уже свыкся с тем, что Влад иногда заговаривался. Поэтому он и спросил Левинского напрямую:

— Ты к психиатру ходишь?

— Постоянно, — не глядя в глаза ответил ему силен.

— Честно?

— Да, он мне кучу таблеток прописал.

— Это хорошо, — хлебнул Юлий пиво из бокала. — Что же касается этого тролля, то должен тебе признаться: он постоянно пасётся на моей страничке. Только я опубликую пост в зомбуке, или кого-то откомменчу, а он уж тут как тут. Сам удивляюсь, каким образом он успевает мониторить меня. Но ты его не бойся, он хороший. Он меня защищает. Он до*бывается лишь к тем, кто катит на меня бочку.

— Да, — признался фантом, — до*батушки — моё любимое онлайн-препровождение. Я когда-то самого Вассермана троллил.

— Господи, помилуй, — прошептал Гава и мелко перекрестил тролля.

Перевёрнутый вверх тормашками бес вмиг исчез.

— А вообще, — похвастался Юлий, — меня уже десять раз использовали в качестве прототипа литературных произведений. Тексты были в диапазоне от просто плохих до совсем безобразных. Только один хороший, но там про меня всего две строчки, и то не слишком приятные.

— Случайно, эти две строчки не Карма написала?

— Нет. Она написала про меня две странички, да и те ужасно. Я там выведен в качестве «бородатого псевдокультуролога» Шуры Луначарского, который «незважаючи на своє єврейське походження беспокоится в Великой Галиции за русскую культуру».

— Вот как? — приподнял брови Влад.

— Кстати, Карма не первая, кто меня в книгу засунул. В «Романе Шо» я выведен, как смешной дурацкий Обладарский. А песню про меня ещё лет 20 назад написал Бахвальский. Хочешь спою?

— Спой, — безразлично ответил Гава-Левинский.

Юлий отхлебнул из бокала хмельного пойла и, промочив горло, и тотчас затянул:

«Бородатый Юлик широко расставил ноги.

Он довольно-таки уверен в себе.

И у него довольно-таки бородатые друзья,

и сам он довольно-таки бородат.

Эге-ге-ге-гей!»

***

В поисках вдохновения Серж решил зажечь необычную свечу в стеклянной колбе. Раскрыв коробок со смешным чёртиком на этикетке, он обнаружил в нём шесть чёрных спичек с красными головками. Взяв одну из них, он запалил фитиль, а коробок со спичками Люцифера зачем-то сунул себе в карман. Дрожащий свет свечи озарил его лицо.

Внезапное наваждение, сдвиг, — и тут из дальнего зала, словно из царства теней, выплыла вдруг мёртвая душа, принявшая до боли знакомый облик. Душа была в камуфляжной куртке, надетой на тельняшку. На груди красовались четыре георгиевских креста, а чуть повыше — звезда героя. Верховный главнокомандующий Донецкой Народной Руси неслышно шествовал по проходу, пристально вглядываясь в лица посетителей.

— Александр! — окликнул его лысый господин в чёрном костюме, сидевший сбоку от Сержа. — Что, меня уже не узнаёшь?

— Иосиф? — с удивлением посмотрел на него Александр.

— Ну, да, — кивнул лысый, — почему-то без парика меня здесь никто не узнаёт.

Тембр голоса показался панк-купидону знакомым. Не может быть! — подумал он и оглянулся: мёртвый певец был совсем, как живой, только без привычного чёрного парика.

Бывший глава ДНР прошёл по проходу мимо Сержа и уселся за соседний столик. Панк-купидон навострил ухо, чтобы послушать их разговор.

— Как ты здесь оказался, Александр?

— Я ведь шёл помянуть тебя, Иосиф. Как только узнал, что ты отправился в мир иной, первым делом поехал возложить цветы к твоему памятнику, который поставили тебе ещё при жизни.

— Помню, его дважды обливали краской. Сначала оранжевой, а потом жёлтой и синей.

— Но в тот день он утопал в цветах. Ты ведь знаешь, как тебя у нас в Донецке обожают.

— Да, я хорошо помню тот последний концерт в вашем театре оперы и балета, — сказал Иосиф. — Меня встречали там, как государственного деятеля.

— Да, всё было чин чином: кортеж, охрана, — кивнул Александр, — и не потому, что ты привёз с собой целую фуру гуманитарки, просто до тебя артисты подобного уровня в воюющий Донецк не приезжали.

— А потом ты вышел на сцену поблагодарить меня, — вспомнил Иосиф, — и мы вместе спели «Я люблю тебя, жизнь».

— Да, — улыбнулся Александр, — не зря мы тогда выбрали эту песню. Было в этом что-то символическое.

— Словно почувствовали тогда, что недолго нам жить осталось, — вздохнул Иосиф. — Меня ведь перед тем концертом обкололи всего… выступал тогда на обезболивающих.

— Да, мы ушли на небеса почти одновременно, — вздохнул и Александр, — меня ведь взорвали на следующий день после твоей смерти, когда я приехал в кафе «Сепар», чтобы помянуть тебя.

— В кафе «Сепар»?

— Да, — убеждённо произнёс Александр, — я сепар и горжусь этим. Нам не по пути с карателями. Река крови разделяет нас. Армия призвана защищать мирное население, но если она начинает воевать против собственного народа, то это уже вражеская армия, это — антинародная армия наёмников и убийц.

— Как посмотрел я, что у вас там происходило, — вздохнул Иосиф, — реально зверства. Будь я помоложе, давно бы уже сидел рядом с тобой в окопе…

— Твоё место на сцене, — возразил Александр. — Твои песни приносят пользы гораздо больше.

— Вот мне говорят, — развёл руками Иосиф, — может быть, вы возьмёте да помирите обе стороны? А как я буду мирить? Тех, кто на той стороне, надо лечить. Вот у меня внучки спрашивают: дед, скажи, а что вообще с этой Русью-Украиной? Я им отвечаю: они сошли с ума. Порой мне кажется, что какая-то неведомая психическая эпидемия поразила их. Духовное пространство страны отравлено ложью и цинизмом. Телевидение превратилось в лабораторию по разжиганию злобы и вражды. Милые девушки со звонкими голосами с утра до вечера сеют ненависть на экране, называя одних патриотами и активистами, а других колорадами и сепаратистами.

— Кроме того, нас до сих пор обзывают ещё и террористами, — добавил Александр. — Но пусть назовут хоть один терракт, который мы совершили! Да, мы захватывали админздания. Но ведь горсоветы захватывали тогда по всей стране. Но их никто не убивал за это. А нас стали убивать, направили против нас танки, запустили грады, объявили АТО, и по сути сами стали террористами. Ведь это они подорвали меня и многих наших командиров. Нас убили подло, в прямом бою не смогли.

— А что заставило тебя взять оружие? — спросил Иосиф.

— Основная идея была — хватит! — ответил Александр. — Хватит издеваться над нами. Хватит запрещать нам говорить на родном языке. И навязывать свою мову. Насильно мил не будешь! Хватит указывать, что нам делать и как нам жить. Мы живём на своей родной земле, где всегда жили наши прадеды и деды. Мы всегда воспринимали себя русскими. Всю жизнь.

— Ясное дело, — развёл руками Иосиф. — Не зря же они переименовали Русь-Украину в Великую Галицию и превратили её в Анти-Русь. Они русских могут не любить, но они должны уважать граждан своей собственной страны, половина из которых говорит на русском языке.

— Кто-то же должен был дать им отпор! — завёлся Александр. — Я никогда не служил в армии, но вот пришлось стать ополченцем. Понимаешь, самое последнее дело — воевать против своих же. Но это не мы к ним пришли, а они к нам! Циничным галичанам и неразумным хазарам очень хочется, чтобы наш край был у них в подчинении. Но этого никогда не будет. Хазарский каганат на нашей земле не пройдет! Донбасс никто не ставил на колени и никому поставить не дано.

— Западенцы всегда ненавидели людей с востока Украины, — согласился с ним Иосиф.

— Это началось ещё с первых шахтёрских забастовок, — подтвердил Александр. — Донбасс показал: мы можем собрать сто тысяч человек, чтоб касками перед кабмином постучать. Шахтёры шли пешком на Киев, — и мимо колонны нужно было ехать три дня. Они нас боятся, потому что мы сплочённее, у нас выше самоорганизация. А у них этого нет. Их психология — психология сельского обывателя. Пролетариат — он лучше организован.

— Да, — вздохнул Иосиф, — трудные времена настали для моей любимой неньки, которая вскормила и выростила меня. Мой родной Днепропетровск… Город величайшей культуры и миролюбия неожиданно стал центром бандеризации всего юго-востока. В русскоязычной среде свили гнездо ненавистники всего русского. Именно отсюда идёт ядовитый смрад, отравляющий сознание всего народа.

— Донбасс необходимо было отстоять, — убеждённо произнёс Александр, — чтобы из Руси-Украины вслед за Крымом не ушла вся Русь. И если мы дадим слабину сейчас — нам потом не простят. И люди не простят, и наши небесные ангелы. Донбасс — это якорь, который подвесили к Великой Галиции, чтоб та не поплыла в другую сторону.

— Смотри, — прервал его Иосиф, кивнув на подслушивающего Сержа, — а это, случайно, не тот самый урод, который написал про меня издевательскую песню «Четыре года, сука, без Озона».

— Да, тот самый! — подтвердил Александр. — Тот самый свидомый лабух, который упорно щебечет на мове в городе, где абсолютное большинство говорит на русском языке. Думает, если нацепил чёрные очки, то мы его не узнаем.

Деваться панк-купидону было некуда, и он вступил в разговор.

— Не надо ля-ля, выход клипа и последовавшая за ней ваша смерть — чистое совпадение. Трек был записан за год до этого. И там нет ничего личного. В этой песне я просто рассказываю про одного ватника, который не может жить без ваших песен. Он слушает их на радио «Шансон» и днём, и ночью, и даже тогда, когда, сука, дрочит. Ведь по ящику ему нечего смотреть, одна патриотическая *уйня, и на других радиостанциях такая же дебильная *уйня. И вот каждый раз, когда у него выключают любимый музон, ну, в смысле, вырубают его любимые пророссийские сайты и каналы, тогда для него и умирает в лесу ещё один Озон.

— Какая же ты мразь, Серж! — с презрением посмотрел на него Иосиф. — Мы никогда не забудем твой вклад в разжигание вражды к «ватникам» и «колорадам».

— А также твой вклад в процесс расчеловечивания жителей Донбасса, — с осуждением добавил Александр. — Не зря тебе разбили морду до крови на харьковской площади Свободы.

— Ну, мне не привыкать, — с достоинством ответил Серж, — я ещё в оранжевую революцию был там комендантом палаточного городка. А про «расчеловечивание жителей Донбасса» будете сами рассказывать на божьем суду. Жаль, что вас взорвали в том кафе, а то скамья подсудимых уже давно плакала за вами.

— Это вас, свидомых писателей, — не остался в долгу Александр, — давно уже пора осудить за ваш «язык ненависти»!

— То есть вы, сепары, — возмутился Серж, — уже составили чёрные списки великих галицких писателей и журналистов?

— На репрессии с нашей стороны и не надейтесь. Мы не будем уподобляться вашей презренной власти и устраивать террор. Это ваши «патриоты» убили Олеся Бузину ни за что ни про что и до сих пор ходят на свободе. Хоть вы и разрушили наш дом, мы не звери, мы не пойдём разрушать к вам. Но то, что ваши сорок миллионов ничего не смогли сделать с двухмиллионным Донецком — это серьёзная вещь, это горечь унижения, поражения и понимания, что они не с теми воевали, что выступали в роли карателей, убийц и мародёров.

— У меня есть понимание, — ответил Серж, — как мы, люди по эту сторону фронта, должны относиться к людям по ту сторону фронта. Не как к предателям, а, скорее, как к заложникам, которые находятся под властью террористов.

— Ну, если мы террористы, — ответил Александр, — тогда объясни, почему на мои похороны пришли сто тысяч заложников? Или ты думаешь, их всех согнали туда под дулами автоматов?

— Лучше скажи, — вопросом на вопрос ответил Серж, — что будет с великой галицкой культурой на вашей территории? Будут ли продаваться книги на мове? Или вместо них везде будет лежать и навязываться тотальный Залепин?

— У нас в Донецкой Народной Руси государство поддерживает все национальные культуры, включая и великую галицкую. Правда, стоит обсудить с вашими писателями понятие «культура». Как-то я не уверен, что мы одинаково понимаем этот термин. Мне кажется, вы занимаетесь антикультурой.

***

Гава-Левинский выудил из бокового кармана толстовки чекушку лёгкой водки «Воздух», на белой этикетке которой было написано «пьёшь как дышишь», лихо свернул ей «голову» и, приложившись к горлышку, мигом опустошил её на треть.

— Пиво без водки — деньги на ветер? — сочувственно произнёс Юлий.

— Истину глаголешь, — кивнул Влад.

— А не развезёт тебя к обеду?

— Нет, я в этом деле стойкий, — ответил Гава-Левинский и тут же запил водку пивом.

Зря я это сделал, подумал он, и в ту же секунду яркая вспышка света озарила его сознание, в глазах появилось радужное мерцание, за которым последовали зигзаг и сдвиг.

Внезапно за соседним столиком он обнаружил знакомого человечка в сером балахоне. Из-под льняного капюшона на него смотрела трагедийная маска с опущенными вниз уголками рта.

— *лять, да что же это такое! — в сердцах выругался Левинский.

Морок в очередной раз пожаловал к нему.

— А что такое? — не на шутку забеспокоился обозреватель.

Левинский не ответил.

Теперь лик демона обмана покрывала совсем иная маска смерти. Это был слепок с миловидного лица кудрявого поэта-дебошира с глубокой впадиной на лбу.

— Я тоже был когда-то стойкий, — сказала ему тень бывшего похабника и скандалиста, — не забывай только, чем я закончил? И к чему меня тяга к бутылке привела.

Левинский тяжко вздохнул и неожиданно признался Юлию:

— Друг мой, друг мой, я очень и очень болен.

— Да, ладно, — мигом отозвался тот.

— Сам не знаю, откуда взялась эта боль, — напевным голосом продолжил Влад.

— С чего это ты вдруг заговорил стихами Есенина? — удивился Юлий.

Вместо ответа Левинский приложился губами к пенному бокалу и сделал несколько долгих глотков.

— Меня давно мучает один вопрос, — обратился он к Юлию. — Кто был тем самым чёрным человеком, который приходил к Есенину, садился к нему на кровать и не давал ему спать всю ночь?

— Ты это к чему?

— Да так. Ты говорил, что фамилия твоего деда Шварцман. И я вот думаю, а не он ли это в чёрной кожанке приходил тогда к великому поэту?

— История об этом умалчивает.

— А ведь после того, как Есенин в припадке белой горячки бросил в чёрного человека трость, — продолжил Левинский, — поэт вскоре и погиб при невыясненных обстоятельствах.

— Ты на что намекаешь? — отставил свой бокал Юлий.

— Дело в том, — провёл Левинский по затылку рукой, — что ко мне он приходит тоже.

— Кто?

— Тот самый чёрный человек. Только ко мне он приходит в сером балахоне, а лицо его всегда закрыто посмертной маской.

***

Наконец из полумрака вынырнула накрытая шапкой-мазепинкой круглая голова Тюхи, чем-то похожая на улыбчивую физиономию бравого солдата Швейка. В одной руке он держал два пенных бокала, в другой — блюдце с двумя тараньками.

— Опять ты со своей таранькой припёрся, — недовольно процедил сквозь зубы Серж.

— А то, — самодовольно ответил пан Тюха, ставя бокалы и блюдце на стол. — Какое пиво без тараньки!

— Фу! Ненавижу смотреть, как ты её потрошишь.

— А что это ты уже там пишешь? — поинтересовался пан Тюха, заметив, что панк-купидон набирает в ноуте какой-то текст. — Стихи?

— Нет, Тюха, бери выше, — новый роман, — ответил Серж, закрывая крышку макбука.

— Надеюсь, не такой толстый, как у Кармы и Ульяны? — спросил Тюха, постукивая головой таранки о край стола.

— Нет, у меня роман будет не толстый, а великий, — поморщился Серж, наблюдая, как Тюха отрывает голову сушеной рыбе, — хочу написать великий галицкий роман, который объединил бы всех — и западенцев, и схидняков.

— Ты постоянно обещаешь это, — сказал Тюха, сдирая чешуйчатую шкурку, — только воз и ныне там.

— Никак не разрожусь, Тюха, — вздохнул Серж. — Только на обычный роман у меня уходит года два.

— А ты бери пример с меня, — сказал Тюха, вытягивая икру из брюшка, — у меня за один год выходит восемь книжек.

— Куда мне до тебя, потрошитель рыб! — похвалил кума Серж. — Ты мечешь их, как таранька икру.

— Да, — облизнул пальцы Тюха, — на каждую у меня уходит примерно шесть недель. После чего я каждый раз танцую свой ритуальный танец…

— …дрыг-дрыг-дрыг, — усмехнул Серж и воспроизвёл его движения руками.

Пан Тюха сделал вид, что не обиделся и чокнулся с кумом своим бокалом.

— Ладно, давай! За любовь к великим галичанам и за ненависть к клятым москалям!

— Не, — покачал головой Серж. — За ненависть лучше не надо.

— Что это на тебя нашло? — удивился Тюха. — Попал под влияние великого магистра? Или это на тебя так подействовал магнит любви?

— Ты знаешь, — осторожно ответил Серж и жадно приложился к пенному бокалу, — аура этого местечка уже начинает мало-помалу влиять на меня. — Опустошив его на треть, он с восхищением добавил, — как видишь, здесь даже пиво сварено с любовью!

Пан Тюха последовал его примеру, после чего заметил:

— А я смотрю, чего это ты стал здесь языкатым…

— Беру с тебя пример, — ответил Серж, вытирая рукой губы.

— Ну, мне не привыкать, — похвалился Тюха, — когда была такая конъюнктура, я много книг написал на запретном ныне языке.

— Да, я знаю, — усмехнулся Серж, — ты — великий коньюнктурщик.

— У меня есть книжки и про Юлю, и даже про сепаратиста Кушнарёва, который в отместку Прыщавому Ящеру захотел создать свой ПиСуар.

— А, да, помню, — кивнул Серж, — причём со столицей в Харькове.

— Ну, вот, — продолжил Тюха, отдирая плавники, — а сейчас коньюнктура изменилась, и я пишу исключительно на державной мове. Не вижу тут никаких проблем.

— Вот и я никакой проблемы здесь не вижу, — развёл руками Серж.

— И о чём же будет новый твой роман? — поинтересовался Тюха.

— Секрет, — уклончиво ответил Серж.

— Про войну?

— Ну, не про любовь же? — усмехнулся Серж.

— Это точно! Про любовь, кум, у тебя нет ни одной книжки.

— У тебя, Тюха, кстати, тоже.

— А что в этом удивительного? Я ж, как и ты, пишу мужскую прозу, и даже когда я описываю… — стал он заметно заикаться, — …женщин, то все они выходят у меня почему-то с мужским характером. Короче, сплошные… мужики в юбке — все курят, бухают и матерятся. В общем, всё тоже, что и у тебя. Без всяких там… любовных затей. У меня, по-видимому, отсутствует какая-то хромосома, ответственная за понимание женской натуры.

— И у меня что-то не складывается с лирикой. Написать лав стори для меня проблема. Ведь я по знаку зодиака Дева, а для мужика быть девой это как-то не комильфо. Вот почему я совершенно не искушён в любви. В сердечных делах я так же романтичен, как и сержант, который проводит занятия по строевой подготовке.

Подошла симпатичная уборщица с пустым подносом и, нагибаясь, принялась убирать с соседнего стола пустые бокалы и тарелки. Несмотря на то, что Серж был в чёрных очках, Тюха поймал его взгляд, устремлённый на её стройные ножки.

— Да, ладно, знаю я тебя!

— Откуда ты знаешь? Слово «любовь» у меня, прежде всего, ассоциируется с любовью к чистоте и порядку. Вот за что я сейчас эту уборщицу и люблю.

***

— Какая там любовь, я тебя умоляю! — донёсся до них возбуждённый голос козлоногого сатира.

— Это нереально в нашем возрасте, — согласился с ним конехвостый силен, отставляя опустевший бокал. — Это в молодости я был ещё и-го-го!

— А каким ты был в молодости? — заинтересовался Юлий.

— Стыдно сказать, — вздохнул Влад.

— Да уж скажи.

— Настоящий жеребец! Я трахал всё, что шевелилось. Я перепробовал всё и всех. И нимфеток в школьных фартучках…

— Не может быть! — не поверил Юлий.

— Ну, мне самому тогда было не больше. Я ведь начал трахаться с восьмого класса. Хотя потерял девственность ещё раньше… с учительницей химии, которая была старше меня на семнадцать лет. Затем я женился на своей сверстнице. Но через полгода развелся. Жена не вытерпела моих бесконечных похождений. А однажды не побрезговал даже 60-летней старухой.

— О, так ты, я вижу, гигант секса! — с завистью посмотрел на него сатир. — Представляю, как ей понравился твой конский агрегат.

— Да, жезл моей любви, моя булава, мой шестопёр, — похвастался Влад, — работал у меня, как швейцарские часы, всегда показывающие на без десяти десять. Я ведь хотел иметь всех женщин мира, сначала всех в массе, а потом каждую по-отдельности, как реально живущих, так и тех, кто уже умер. Например, Мерлин Монро. Хотел иметь всех, но, к сожалению, имел их всех в виду. Всё это уже в прошлом. Сейчас я, увы, безразличный ко всему мерин. И веду, скорее, монашеский образ жизни. Женский пол уже не вызывает во мне никакого желания. Так что будет просто чудом, если у меня в этом лавтуре что-то будет.

— Да, — согласился с ним Юлий, — я говорю тебе, это реальный лоходром. Этот невидимый Лаурис напоминает мне одного великого и ужасного волшебника Изумрудного города, который на самом деле оказался шарлатаном.

— А мне эта Агния с её водителем Ярославом напоминают Лису Алису с Котом Базилио, которые завезли нас в эту страну дураков, наобещав с три короба, что нас тут ждёт большая и светлая любовь, а на самом деле нас ждёт здесь одна большая липа.

— Не по душе мне вся эта затея, — вновь согласился с ним Юлий, прикладываясь к бокалу.

— И зачем ты только подбил меня в этот тур? — горько посетовал Влад.

— Затем и подбил, — вытирая пену с усов, ответил ему обозреватель, — чтобы ты расслабился немного и пришёл в себя.

— А вот скажи мне, Юлий, — спросил его Влад, — сколько у тебя их было?

— Кого их? — не понял Юлий.

— Ну, этих… как ты их называешь… бикс… шикс.

— Триста, не меньше, — поднял нос кверху сатир.

— А в действительности? — не поверил силен.

— Ну, ладно, сто.

— А на самом деле?

— Не считал, — коротко ответил сатир и почесал седину в своей бородке.

— А тех, кого можешь вспомнить?

— Ну, думаю, десятка три наберётся, — отставил Юлий недопитый бокал, — что-то не нравится мне это пиво.

— А к кому-то из них ты испытывал… ну хоть какие-то чувства? — продолжал допытываться Влад.

— Увы, Володенька, увы. Мне это не дано… — вздохнул Юлий, — я пропащая душа. Ещё ни разу мне не удалось влюбиться. Ты думаешь, зачем я отправился в этот лав-тур?

Влад хитро прищурился:

— А зачем ты отправился в этот лав-тур?

— Понимаешь, Володенька, — величаво начал Юлий, — у меня было три брака, и все три были счастливыми. Вторая жена до сих пор любит меня и даже недавно назвала меня всемирно известным критиком. Третья пока ненавидит, — он вздохнул. — С ней я прожил восемь лет, пока мы с ней… из-за моих бикс не разругались. И надо же было так случиться, чтобы я опять нос к носу здесь столкнулся с ней… Я ведь по натуре однолюб, но эта одна-единственная любовь мне пока ещё не встретилась. Вот я и надеюсь, что однажды… мне явится эта прекрасная незнакомка…

— Которую ты в тот же вечер трахнешь в каком-то грязном подъезде, — быстро закончил Влад, так что Юлий прыснул со смеху.

— Ну, может, этого ей так захочется, а может, я посчитаю, что не ту ещё встретил.

— Скорей бы она тебе уже встретилась, Юлий, а то ты за эту неделю полгорода тут пере… — поперхнувшись, закашлялся он.

Юлий от души постучал кулаком ему по спине.

— Вот видишь, что делается, когда человека жаба душит…

***

Как только Тюха осушил полбокала, круглые щёки его тотчас покрылись предательским румянцем, а в осовелых глазках появилась предательская дымка.

— Да сними ты уже эти очки! — наглым тоном потребовал он у кума. — А то сижу здесь, как с Джеймс Бондом.

— Не хочу, — коротко ответил Серж.

— Да кому ты здесь нужен, кроме меня… — опять начал заикаться Тюха, — одной певицы и… поэтессы.

Хоть заикался он слегка, лишь на миг останавливая свою речь, и словно делая вид, что он подбирает слово, но всё равно это было заметно. Видно, кто-то в детстве очень сильно напугал его. И, судя по всему, это была женщина.

— Не хочу привлекать к себе лишнего внимания, — пояснил Серж.

— Наоборот, ты привлекаешь к себе внимание как раз тем, что сидишь в тёмном зале в чёрных очках.

Серж усмехнулся, но очки всё равно не снял.

— Ты думаешь, я в чёрных очках… потому что я зазвездился и скрываюсь от назойливых фанаток?

Тюха отхлебнул из бокала и продолжил настаивать на своём.

— Уж поверь мне, никто в этом крошечном городишке книжек твоих… не читал и в лицо тебя… не знает. Можем поспорить.

— Не хочу.

— А напрасно. Недавно один сайт опросил сто человек, кого из современных великих галицких писателей они знают и читают. Так вот, твоё имя упомянули всего лишь 5 человек. Так что не обольщайся и снимай очки!

— Ладно, кум, уговорил, — внял Серж его совету.

— Ну, вот совсем другое дело, — осклабился Тюха, довольный тем, что добился своего.

— А кого ещё упомянули?

— Карму и Ульяну. Их с трудом назвали лишь 4 человека.

— А тебя?

— Не могу похвастаться… никто, — обнажил он свои недавно отреставрированные передние зубы, на которые прежде без смеха нельзя было смотреть, настолько они были щербатыми и уродливыми из-за широких брешей между ними. — Более того, я даже не попал в игрушечный набор великих галицких писателей.

— И это при том, что ты написал уже больше 80 книг? — съязвил Серж.

— К сожалению, моё имя не на слуху. Детективы мои читают, а фамилию почему-то не запоминают. Я ведь не прыгаю на сцене, как ты и Карма, поэтому мой фейс им не знаком. И на моих презентациях… тёлки не подбрасывают вверх лифчики и не кричат: «Я хочу от тебя детей!», как это они делают на твоих концертах. И меня не избрали, как тебя, секс-символом велгалита, и не вручили премию «Золотой лифон»…

— Причём уже дважды, — скромно заметил Серж.

— Так что не буду отрицать, — засопел пан Тюха, — ты намного популярнее, чем я… в наших узких литературных кругах. И на платные встречи с тобой приходят гораздо больше людей, чем на мои… бесплатные презентации. Мои читатели узнают меня лишь тогда, когда я показываю им своё фото на обложке.

— Не прибедняйся, Тюха! Иногда мне кажется, что это ты — настоящий гипнотизёр. Ну, как можно без гипноза втюхать стольким издателям свою писанину? Как ты это делаешь? Ведь они чуть ли не в очередь стоят за очередной твоей белибердой.

— Сам не пойму, — пожал плечами Тюха, — почему им нравится издавать макулатуру! Видно, есть во мне что-то такое этакое, раз сумел их обаять. Особенно того лысого мачо, который под мою халтуру создал даже целую серию. Да и народу нравится мои незатейливые ретророманчики читать. Короче, проще надо писать, кум, проще! Тогда и читатели к тебе потянутся.

— Да, ты прав, — признался Серж, — по сути все мои книжки ни о чём. Много красивых фраз, а смысла нету.

— Чего это ты вдруг стал такой самокритичный? — удивился Тюха.

— Не знаю, — пожал плечами Серж. — Наверно, это на меня аура этого подвала так влияет.

— Судя по всему, не только на тебя, — заметил Тюха.

***

Опустошив чекушку ещё на одну треть, Влад Гава тут же запил оковитую пивом из бокала, после чего вновь увидел яркую вспышку света и пульсирующее мерцание в глазах. И тут же под сводами зала соткалась перед ним сивая кляча с длинной седой гривой, та самая, которая привиделась ему в унгварском замке.

Закрыв глаза, Влад потряс головой.

— Что это опять на тебя нашло? — обеспокоенно спросил его Юлий.

— Не опять, а снова, — открыв глаза, ответил Гава.

— Что на это раз? Морок или Сивая Кобыла?

— На это раз Кобыла, — прошептал он.

— Где она? — настороженно спросил Юлий.

— За твоей спиной.

Обозреватель оглянулся, но ничего похожего на кобылу не заметил.

— Врёшь ты всё, как сивый мерин, — усмехнулся Юлий.

Сивая Кобыла недовольно фыркнула, слегка приоткрыв пасть, и из-под её огромных передних зубов вдруг вылетело слово «зрада».

Гава утомлённо покачал головой:

— Она говорит мне: зрада!

Юлий усмехнулся:

— Неужели? Не переживай так. Очень часто зрада — это перемога.

— А если бы она сказала «перемога», — не согласился с ним Гава, — то это означало бы самом деле «зрада»?

Безумие вновь улыбнулось Владу Гаве оскаленной лошадиной пастью. Из уст Сивой Кобылы опять послышалась человеческая речь:

— Ганьба! Чому ти розмовляєш вражою мовою? Ти пристосуванець! Зрадник! Вирожденець!

Гава тяжело вздохнул и передал Юлию то, что тот не слышал:

— Кобыла говорит, что я выродок, предатель и приспособленец. Что я предаю мову, говоря с тобой на вражьем языке.

Юлий пристально посмотрел ему в глаза.

— Ты правду сказал, что постоянно ходишь к психиатру?

Гава не выдержал его взгляда и честно признался:

— Я соврал.

— Зачем?

— Не знаю, — вздохнул Гава, — как только я подумаю о вызове в психушку, у меня даже дыхание останавливается.

— Ты же сказал, что он тебе выписал кучу лекарств.

— Да, но я их не пью, чёрт их дери. Уж лучше водку, — посмотрел Влад на чекушку, затем перевёл взгляд на Сивую Кобылу и выплеснул в себя последние остатки.

***

— Ты лучше скажи мне, Серж, откуда у тебя столько… фанаток! — продолжал наступать на кума Тюха. — Чем ты их берёшь? Ведь несмотря на все эти твои глянцевые фотки, ты вовсе не такой… страстный герой-любовник, как это может показаться. Ты холоден, как… как…

— Да, я вообще не страстный человек, — не стал дожидаться сравнения Серж. — Я совсем не романтичный. Более того, очень скучный педант и ханжа.

— Так за что же они тебя так любят?

— Никто из них меня не любит, — неожиданно признался Серж.

— А как же эти десятки… почитательниц на твоих концертах, которые чуть ли не плачут, глядя на тебя?

— Ну, во-первых, они любят только мой распиаренный имидж. Реального меня никто не знает. А во-вторых, я просто утончённый соблазнитель. Ведь я не прикладываю к этому никаких усилий. Им просто нравится мой фейс, и то, как я читаю свои вирши. Но как только они решают потусить со мной поближе, я тут же делаю отмороз и строю из себя недотрогу, ну, как это и подобает зодиакальной Деве. А это их ещё больше распаляет и выводит из себя, и тогда им ещё сильнее хочется расколоть этот орешек под названием Серж.

— Да, ты крепкий орешек, — подтвердил Тюха.

— Так что, это будет просто чудо, если здесь кто-то влюбится в меня. И уж совершенно невозможно представить, чтобы я тут в кого-нибудь влюбился.

— Это ещё почему? Разве тебе тут никто не нравится?

— Нравится — не значит влюбиться.

— А если это всё же свершится?

— Тогда это будет двойное чудо.

***

— Пойдём отсюда, — привстал из-за стола Влад Гава. — Я эту лошадь уже видеть не могу.

— Идём, — согласился с ним Юлий Бородарский и обратился к соседям, — а вы идёте, поэт number one и пан графоман?

— Чуть позже, — улыбнулся Серж, кивнув на недопитые бокалы.

— А чего это я графоман! — обиделся Тюха и в отместку показал Юлию средний палец. — От оборзевателя слышу.

Он никак не мог найти подход ни к одному серьёзному критику и переубедить их, что он достоин гораздо большей оценки своего труда. Более того, пан Тюха считал, что литературной критики в Великой Галиции не существует от слова «вообще».

— Да одна твоя графоманская книжка не стоит и строчки Влада, — не остался в долгу обозреватель.

— Ну, конечно, я ему и в подмётки не гожусь. Зато мои графоманские книжки пользуются спросом, в отличие от его «романа десятилетия», которую никому и даром не нужен.

— К вашему сведению, Тюха, — оскорбился Влад, — вы вот постоянно хвалитесь, что написали уже восемьдесят книжек. Так вот, я в своё время написал их больше ста. Но я отказался от этой макулатуры во имя высокой литературы. И ни одной из них вы не найдёте в моей официальной библиографии. Сомневаюсь, что вы способны поступить также.

Уязвлённый в самое сердце пан Тюха не нашёлся, что ответить.

***

Поднявшись на поверхность, сатир и силен тут же направились к двум нимфам, сидевшим на выносной террасе кафе «Над Ужем».

— Вы идёте? — задал им тот же вопрос обозреватель Юлий.

— Да, вот только сейчас допьём, — улыбнулась поэтесса Леся, кивнув на недопитые чашечки.

Сатиру это показалось странным, поскольку полчаса пить две крошечных чашечки «кавіля» — это ещё надо было уметь.

— А вы, душенька? — с улыбкой кивнул он певице Карме.

— Только после вас, мон шер, — «добродушно» ответила она. — Только после того, как вы исчезнете на горизонте.

— О, как чудесно говорите вы на запретном языке. Кстати, как вам новый закон про мову? Не кажется ли вам, что это не нормально, когда человека, выступающего за двуязычие, теперь будуть сажать в тюрьму на 10 лет?

— Ну, конечно, это же немыслимо! — стебаясь, ответила ему Карма. — Это же дискриминация миллионов граждан нашей страны! Теперь все они будут сидеть в тюрьме!

— А как вам введение института мовных инспекторов? — продолжил натиск Юлий. — Ведь теперь всех использующих запретный язык вне собственной кухни будут карать тысячными штрафами.

— Я считаю, это правильно, — в пику ему ответила Карма, — державная казна сразу же пополнится на миллиарды гривен.

— А что ж теперь будет с вашими книгами, милочка? — озабоченно спросил обозреватель. — Ведь они на треть состоят из матюков, а согласно новому закону о дематюкизации…

Карма отреагировала необычно.

— Хлопчик, закрий вуха, — попросила она пятилетнего мальчика, сидевшего рядом со своей мамой за соседним столиком.

Мальчик вопросительно взглянул на маму.

— Чуєш, Стефцю, що каже тьотя, — сказала она ему, — закрий, будь ласка, вуха.

И как только мальчик закрыл себе уши двумя пальцами, Карма тотчас выплеснула в лицо Юлию всё, что она о нём думала:

— Ах ти ж, гімно нероздушене! Щоб тобі повилазило, муділо, і пір’я в роті поросло! Золотий хрін тобі в рило, старий пінь!

— Помилуйте, Карма, — невозмутимо ответил ей Юлий, — с ваших ли уст могли слететь столь вульгарные слова? Фи! Не могу сие снесть. Я вот недавно прочитал ваш последний роман и задался вопросом: а есть ли в нём вообще какой-то смысл? Чтобы рассказать, о чем эта книга, мне пришлось бы пересказывать сюжет. Литературы там нет. В одной фразе Володеньки красоты и смысла больше, чем во всем вашем 600-страничном томе.

— Вот и е2-е4 конём со своим Володенькой! Когда я его «Сивую кобылу» читала, я даже от травы так не торчала.

— Благодарю вас, — кивнул ей, слегка пошатываясь Гава-Левинский, — за столь лестную оценку моего труда.

***

— Кум, ну, хоть ты скажи мне, кто я? — поднимаясь из-за стола, сказал пан Тюха. — Неужели я и, вправду, графоман?

Серж смерил его оценивающим взглядом.

— Ну, судя по количеству написанного тобой, то — явный!

— Но тогда ведь и нашего высокочтимого Ивана Яковлевича Франко можно считать графоманом. У него ж на счету больше 50 томов!

— Куда ему до тебя! — усмехнулся Серж, складывая макбук в рюкзак. — Ты давно уже обогнал Моисея нашей литературы. Если так пойдёт и дальше, то скоро уже твой портрет напечатают на двадцатке, а город Нежин переименуют в город Тюхин.

— Не, ну серьёзно! — поднимаясь по ступенькам, говорил ему пан Тюха. — Графоманы всегда пишут с претензией на гениальность. А я разве доказываю кому-нибудь, что я гений? Я всем говорю, что я Джойсу и в подмётки не гожусь. Я просто сочиняю книжки, которые, надеюсь, читать нескучно.

— И не надейся, — отвечал ему кум.

Выбравшись наружу из полумрака пивного бара «Под Ужем», они неожиданно обнаружили сидевших до сих пор на летней террасе Лесю с Кармой.

— Вы уже? — спросила их эротическая поэтесса. Зелёно-розовая гамма её наряда подспудно говорила о весеннем цветении её обладательницы.

— Как видите, — ответил ей пан Тюха.

— Ну, тогда погнали уже, гоу! — поднимаясь из-за стола, махнула рукой Карма и вдруг громко засмеялась.

— А ты уже догналась? — с недоумением посмотрел на неё Серж.

— Ну как бы да, ясный хэ, — подтвердила Карма и вновь зареготала.

— Вы с нами, ребята? — спросила Леся, беря под руку Карму и направляясь вместе с ней в сторону Липовой аллеи.

— Не, нам в другую сторону, — поспешно ответил Серж, сворачивая с Тюхой в боковую улочку.

— Ну, тогда не опаздывайте, а то останетесь без пар! — безудержно расхохоталась Карма.

— Какое замечательное у неё имя, — сказал Тюха, как только нимфы скрылись за поворотом.

— Главное, со значением, — подтвердил Серж.

— Вот будет интересно, если Карма составит с тобой пару.

— Не дай бог, — покачал головой Серж.

— Но ты ж отдал ей свой липовый листок.

— Да это так, чтобы её просто поддержать.

— Да ладно, вы ж с ней, как два сапога пара! — не поверил ему Тюха. — Оба матюкаетесь, как сапожники, да ещё и поёте оба в группах имени самих себя.

Серж ответил ему в рифму:

— Просто я не переношу, когда тёлки курят анашу.