Липовая летопись Love Tour

Бешеные пчёлки

Неожиданно из соседней палаты раздался неимоверный шум, гам и трезвон, заглушивший даже дикие вопли и невыносимый ор из других палат. В пустом проёме двери, где когда-то находилась решётчатая дверь, видны были только опустевшие кровати. Вероятнее всего, гвалт исходил из дальнего угла.

— Снова церковь святой неньки Украины взбунтовалась, — недовольно покачала головой дежурная сестра.

— Точно! — определил по воплям грубый санитар, — так может гудеть лишь палата бешеных пчёлок.

— Опять эта Чернорот покоя не даёт! — воскликнул вриод Кацап и помчался напролом в открытый проём.

Санитары тотчас рванули за ним. Туда же из любопытства последовали и «мониторы». Глазам их открылась необычная картина. Это была не палата, а помещение какой-то религиозной секты. Только вместо распятий над каждой из шести кроватей висел у изголовья на стене державный трезуб, на груди у прихожанок вместо крестиков золотились языческие трезубцы, а вместо икон развешены были повсюду портреты графа Дякулы и прочих святых зомби, среди которых узнавались лица, как мёртвых, так и ныне здравствующих политиков.

На тумбочках стояли статуэтки Бендера-Зазбручанского, стены были украшены скрещёнными сине-жёлтыми и красно-чёрными прапорами, а над окном висели плакаты «Україна — наш бог», «In Ukraine we trust» и «Ukraine über alles!».

На передней кровати перед ними лежала спелёнутая смирительной рубашкой Чернорот. Дальняя кровать была накрыта линялым незастеленным матрасом, под которым на панцирной сетке кто-то трепыхался. В проходе между этими кроватями и находились пять буйных прихожанок.

— Чернорот — сила! — скандировали они. — Сторожук — могила!

— А-ну, прекратите! — хлопнул в ладони вриод. — Хватит орать!

Но те и не думали ему подчиняться и продолжали изгаляться:

— Чернорот — сила! Сторожук — могила!

Подлетевшие санитары живо вытянули активисток одну за другой из прохода, после чего сбросили с дальней кровати трепыхавшийся матрас и обнаружили под ним с кляпом во рту санитарку Сторожук, привязанную к панцирной сетке простынями. Рядом валялся на полу её защитный балахон, резиновые перчатки и пластиковое забрало.

— Ах, вы ж психи шизанутые! — заверещала она, как только кляп изо рта её убрали. — Совсем уже страх потеряли?

Активистки, почуяв скорую расправу, тотчас прекратили орать и сели на свободную кровать, на которой лежала разорванная упаковка конфет «Бешеная пчёлка» от кондитерской фабрики «Рош-а-Шен». Бросив пёстрые фантики себе под ноги, они мигом сунули желейные конфетки себе в рот и нервно зажевали.

— Вот рошашенки прихлопнутые! — разгневалась санитарка, как только коллеги с большим трудом освободили её руки и ноги из плена простыней. — Вы что ж это фантики на пол бросаете! Совсем уже рехнулись?

— Мы не рошашенки! — отозвалась одна из них, Мира Забудько.

— Ми — адепты церкви святой неньки Украины! — пояснила другая, София Вредина.

— Ми — боевой отряд свидомых зомби графа Дякулы под названием «бешеные пчёлки»! — добавила третья, знакомая уже мониторам Янина.

— И можем всех покусать! — застучала зубами четвёртая, Маруся Звир.

— Причому дуже боляче! — предупредила пятая, Жека Чупа.

— Вот так всегда! — вздохнула дежурная медсестра. — Как только налопаются «бешеных пчёлок», сразу же сами становятся бешеными. И зачем только «Рош-а-Шен» эти конфеты производит?

— Специально для них и производит, — ответил вриод. — А началось всё с того, что гетман Прыщавый Ящер завел у себя на пасеке патриотических бджілок. Они кусали каждого, кто не говорил на мове и делали патриотический мёд. Из этого патриотического меда гетман Дякула и стал производить на своей кондитерской фабрике особые конфеты под названием «скажені бджілки». Попробовав их, люди тут же теряли рассудок и бросались на каждого, кто говорил на запретном языке.

— Так, — пообещала мониторам София Вредина, — якщо будете балакати російською — вкушу!

— Вот теперь и не знаю, что с ними делать, — развёл руками вриод. — Вы, правда, ещё не были в соседней мужской палате. Как только в Киеве намечается какая-нибудь заварушка, очередной майдан или демонстрация, обе эти палаты в полном составе на день-два, а иногда на месяц-два сбегают из нашего дома отдыха.

Вчера они вновь совершили массовый побег. Перелезли ночью через забор и были таковы. Открыто говорили перед этим, что поедут в Донецк жечь долбаную вату и расстреливать Луганск из ядерного оружия. Короче, трёх активисток задержали сразу — Забудько, Чупу и Янину. Ещё двоих — Вредину и Звир — нашли в ночном баре, откуда они вели стрим с призывами к убийству новоизбранного гетмана Блазня. Бульдкевича, Собабченко и Чернорот с большим трудом скрутили на вокзале. Во время задержания они бросались на полицейских, как бешеные собаки.

— Не тот ли это Бульдкевич, — спросил Байков, — который грозился убить на Донбассе полтора миллиона лишних людей?

— Тот самый, — кивнул вриод, — с шестого канала. Как и наша красавица Янина.

Польщённая Янина расцвела неподражаемой улыбкой.

— А не тот ли это убитый Собабченко, который потом аки Христос воскрес? — поинтересовался Стрибун.

— Тот самый, — кивнул вриод, — и сейчас он вместе с Бульдкевичем сидит в отделении за сопротивление сотрудникам полиции. И всё-таки, до сих пор троих из мужской палаты не поймали. А ведь они заявляли, что будут стрелять во всех, кто неправильно ответит на вопрос «чей Крым?». Представьте, сколько людей они могут перестрелять?

— Даже не представляю, — покачал головой Стрибун.

— А представьте, что будет, — добавил вриод, — если все наши свидомые зомби вырвутся отсюда на свободу.

— Это будет тихий ужас, — сказала Алиса.

— А почему вы решили сбежать? — обратился к буйным активисткам Байков, уже основательно вошедший в роль монитора. — Вас, что, кормили здесь плохо или к вам плохо относились?

— Ні, — мирно ответила лежавшая на постели больная Чернорот, спелёнутая в смирительную рубашку. — Годують нас тут добре і добре ставляться, — улыбнулась она, но через секунду яростно взорвалась, — тільки ось якого хера нас тут тримають?

— Потому и держат, — ответил ей грубый санитар, — что вы одержимые.

— Так, — согласилась с ним Чернорот, — ми одержимі ідеєю, що Україна понад усе!

— Вы — помешанные, — сказал ей вежливый санитар.

— Так, ми схиблені на нашій армії, вірі і мове!

— Совсем уже сдурели с этой сектой! — оборвал её грубый санитар.

— Так, ми вважаємо, що бог є Україна, — гордо отозвалась Чернорот, — це наша релігія, ми свято віримо в Україну і заради неї підемо хоч у пекло.

— Вы — ненормальные, — покачал головой вежливый санитар.

— Так, ми ненормальні, бо бажаємо смерті москалям.

— Вы — невменяемые! — прикрикнул на неё грубый санитар.

— Так, ми несамовиті від злості, що прийшли до влади зелені чоловічки. Але таких, як ми, божевільних — тисячі! І всі вони гуляють на свободі. Чому ж ми повинні сидіти тут, як цапи-відбувайло?

— Придётся смириться, — ответил ей вриод. — Тем более, что у тебя и справка на это есть. Как видите, — обратился он к мониторам, — они ведут себя как настоящие религиозные фанатики. Их переубедить ни в чём нельзя! Они не в состоянии адекватно оценивать окружающую действительность, у них полностью атрофирована эмпатия и сочувствие к людям, зато выросла до небес ненависть и враждебность к тем, кто не поддерживает их веру.

— Це дійсно так, — подтвердила Маруся Звір и размашисто перекрестилась, — в ім'я армії, мови і віри, амінь.

— Ненька наша Украина, сущая на небесах! — заголосила София Вредина. — Да святится имя Твоё; да приидет Царствие Твоё; да будет воля Твоя, яко на синем небе, так и на жёлтом поле.

— Слава Украине! — воскликнула Янина.

— Героям слава! — восторженно ответили ей Жека Чупа и Мира Забудько.

— Если хотите знать, дорогие мои адепты церкви святой неньки Украины, — сказал им вриод, — сам митрополит Шептицкий был против этого лозунга. Он призывал всех говорить «Слава Ису!» и осуждал тех, кто говорит «Слава Украине!». Замену имени Христа на название державы он считал проявлением безбожия. Более того, он осуждал тех, кто носил трезубцы без креста. Ведь первоначальный символ князя Владимира, крестившего Русь — был трезуб с крестом. И ношение трезубца без креста митрополит считал язычеством, которое обязательно приведёт страну к руине.

— А за что вы её держите в смирительной рубашке? — сочувственно спросила его Алиса, желая сменить тему.

— За то, что она вчера в припадке бешенства покусала и исцарапала до крови нашего охранника, — ответил ей вриод. — И теперь тому придётся пройти курс лечения от бешенства — все 40 уколов.

— Зі мною краще не зв'язуватися, — кивнула Чернорот, — а то спалю вас усіх, як того регіонала.

— Это точно! — подтвердила санитарка Сторожук.

— Рассказывай, что тут у вас произошло? — спросил её вриод.

— Я поила Чернорот из бутылочки водой. Так эта бешеная пчёлка вдруг извернулась и чуть не откусила мне палец. Прокусив при этом резиновую перчатку!

— Что, — удивился вриод, — ни с того ни с сего?

— Нет, она сказала, чтобы я убиралась отсюда в свой Луганск, — призналась Сторожук. — Вот я и не стерпела и стукнула её по роже. Так эти, — кивнула она на ржущих прихожанок, — сразу же набросились на меня все впятером, сняли с меня защитный балахон, забрало, сунули в рот кляп, а потом ещё связали простынями.

— А чего ты вся мокрая? — спросил её вриод.

— Так они мочой меня облили.

— Скажи спасибо, що сечею, — отозвалась Звир, — а не кислотой.

— Короче, Григорий Иваныч, — взмолилась санитарка, — я так больше не могу. Я увольняюсь.

— Успокойся. Ты что? Ты ведь единственная, кто могла с ними справиться!

— А теперь уже не могу. И с завтрашнего дня я не выхожу.

— Но почему? Где ты ещё получишь такую зарплату?

— Жизнь дороже. Вы знаете, что мне эта Вредина сказала? «Думаешь, сука, что ты бессмертная? Считай, падла, что ты труп».

— София, ну, так же нельзя! — принялся увещевать её вриод. — Зачем ты ей угрожаешь?

— Я не погрожую, — спокойно ответила ему София Вредина. — Я реально це зроблю. І нічого мені за це не буде. Тому що я ж… того! — неожиданно захохотала она.

— Ми просто попередили її, — добавила Маруся Звир. — Всі в нашій палаті бажають, щоб вона скоріше здохла. Вона жива ще просто тому, що ми не вирішили, яким способом її бузинировати…

— Что значит бузинировать? — прервал её Байков.

— Это значит, — ответила Янина, — сделать то, что сделали с Олесем Бузиной.

— От ми й не знаємо, як ії вбити, — продолжила Маруся Звир, — чи повісити, чи задушити.

— Ні, краще прирізати, — на полном серьёзе добавила Мира Забудько, — а ще краще в сортирі замочити.

— Ні, я пропоную для початку цю суку ви*бать! — вошла в раж Жека Чупа. — Шваброю!

— Ну как так можно! Вы же женщины! — урезонил её Стрибун.

— Ми не жінки! — завопила Жека и лицо её исказилось злобой и ненавистью.

— А кто же вы? — удивилась Алиса.

— Ми щирі патріотки, активістки і свідомі зомбі, — показала Жека свои синие татуированные руки, — чим и пишаємось. Якщо ми народилися жінками, це ще не означає, що ми автоматично зобов'язані говорити про красу природи, про радість материнства, любові та іншої блювоти. Нам пофіг на такі розваги! В останній раз секс у мене був при гетьмане Дякулі! Тому я така зараз люта! Що нас дійсно цікавить і надихає, так це те, щоб такі чмо, як Сторожук та інші зебіли, жерли землю! І для цього ми вимагаємо видати нам електрошокери, гумови палиці та інші засоби лагідної галіцінізації. Ми тобі покажемо кузькіну мать, сука, бля-а-а-ать! — заверещала она под конец так, словно вызывала самого дьявола.

— Вы что это себе позволяете? — набросился на неё вриод. — Ещё хоть одно слово услышу из ваших чёрных ртов — и галоперидол всем вам обеспечен!

— Ха-ха! Налякав! — не осталась в долгу Маруся Звир. — Галоперидол відтепер прирівнюється до тортур!

— Краще його сам собі в дупу вколи! — добавила София Вредина и залилась истерическим смехом.

— В дупу! В дупу! Собі! Його! Вколи! — стали скандировать Чупа и Забудько.

— Ну, вот что мне с ними делать? — бессильно развёл руками Кацап, обращаясь к мониторам. — Ума не приложу.

— Для початку розв'яжіть мене! — посоветовала ему Чернорот. — І випустіть з каптьорці нашу орлицю Хаю.

— А то ми самі вас тут зв'яжемо і в ту каптьорку заженемо, — добавила Маруся Звир.

— Интересно, как это у вас получится? — усмехнулся вриод, кивнув на двух рослых санитаров.

— А ми, бля, всіх наших зомбі сюди покличемо! На акцію протесту! — пообещала ему Янина. — І буде вам тут, сука, і «марш мільйонів»! І новий, бля, «майдан»!

Прекрасная в своей злобе, красавица так мило улыбнулась своей неподражаемой мерзкой улыбкой, что одному из санитаров тотчас захотелось её придушить. Она была похожа сейчас на вырвавшуюся из вольера оголтелую овчарку, готовую загрызть любого человека в ватном костюме, который встретится ей на пути.

— Так! — убеждённо добавилаЧернорот. — Як бачиш, решітки, завдяки нам, прибрали. Пихатий звільнився. Тепер твоя черга, Кацап!

— Кацапа геть! Кацапа геть! — заскандировали Чупа с Забудько.

— Ладно, развяжите её, — приказал санитарам вриод, не пожелавший устраивать майдан на вверенной ему территории.

Санитары тотчас принялись исполнять приказание вриода.

— А как вы здесь оказались? — запрокинув голову, спросил коротышка Стрибун стоявшую рядом с ним красавицу Янину.

— Сама я из Запорожья и выросла в русскоязычной среде. Но со своими побратимами и сёстрами по вере я говорю на державной мове. Именно благодаря им я и стала свидомой националисткой и зазбручанской бендеровкой.

— А за что вы сюда попали? — спросил Байков Миру Забудько.

— За любов, — просто ответила она.

— За любовь? — удивился он.

— Так, — ответила она. — За мою відчайдушну любов к гетману Дякуле…

— …которого отчаянно ненавидят три четверти населения страны, — мгновенно отреагировала санитарка Сторожук.

— за його армію… — невозмутимо продолжила Забудько.

— …которая уже семь лет убивает твоих и моих земляков, — добавила санитарка.

— за рідну мову…

— …на которую ты сознательно перешла из коньюнктурных интересов, поскольку до 26 лет говорила на русском языке, — добавила санитарка.

— і за віру в святу неньку Україну.

— … которая не объединяет, а только разъединяет всех! — добавила Сторожук.

— А вы за что сюда попали? — спросила Алиса Жеку Чупу.

— Я сама сюда пришла, — ответила Жека. — Вы, наверно, знаете, что все поэты не от мира сего. И чем они безумнее, тем они гениальнее. А где же ещё искать гениев, как не в психушке? Вот я и пришла сюда, и нашла здесь прекрасное общество поэтов. Многие стали членами моего поэтического кружка, а я стала поэтическим кружком для многих членов. И мне здесь так понравилось, что я решила здесь остаться. До этого я была русской поэтессой, но после того, как тесно пообщалась с ними, пишу теперь стихи исключительно на мове.

— И как это у вас так получилось? — удивилась Алиса.

— Как оказалось, я не русская душой, — развела руками Чупа, — и сердце у меня, как ягодица.

— Как много у вас здесь писателей и поэтов, — заметил Байков, обращаясь к вриоду. — Неужели все они стали зомби?

— Я бы не сказал, что все, — ответил Кацап, — они думают, что они гении, элита, соль земли. Хотя, на самом деле, они просто люди без стыда и совести. Но хуже всего те, кто в угоду конъюнктуре предали родной язык, перешли на мову и зарыли свой талант.

— А за что вы закрыли в каптёрке орлицу? — поинтересовался у него Стрибун.

— Это вы про Хаю? — переспросил вриод, после чего вздохнул и ответил, — за то, что она сегодня утром едва не задушила нашего врача-психиатра Машу Терещенко.

— А можно с ней поговорить? — спросил Стрибун.

— С кем? — уточнил вриод. — С врачом-психиатром? Так она уже написала мне заявление об уходе и отправилась домой.

— Нет, — помотала головой Стрибун, — с этой вашей Хаей.

— Как вам угодно. Санитары за мной! И что сегодня за день такой? — пожал он плечами и вышел из палаты.

Санитары, успевшие уже снять с бешеной предводительницы смирительную рубашку, вместе со своей коллегой Сторожук тотчас поспешили за ним. Оставшись без охраны, Алиса, Байков и Стрибун решили здесь также не задерживаться.

— Приходьте до нас частіше! — радостно крикнула им вслед Таня Чернорот. — І щоб ми без цих моніторів робили!