Липовая летопись Love Tour

Орлица Хая

По пути к каптёрке Алиса спросила дежурную медсестру Симоненко:

— А вы не скажите, в какой палате находится Дарья Тригуб?

— Вон в той! — показала рукой медсестра.

Алиса тотчас направилась туда.

Вриод с санитарами уже ожидал Байкова и Стрибуна возле единственной на этаже двери, перед которой лежала целая груда грязного белья.

— Падлюки! Гади! Сволота мерзенна! — доносились оттуда громкие вопли.

Санитарка Сторожук открыла ключом дверь и впустила мониторов внутрь. Навстречу им бросилась пожилая крашеная блондинка с безумными глазами.

— Щоб вам всім повилазило! Щоб ви всі поздихали тут! — без остановки изрыгала она проклятья противным истеричным голосом.

— Это вы чуть не задушили врача-психиатра Машу Терещенко? — спросил её Байков.

— Це не врач була, а біомусор. Це тіло вважає, що «украинцы и русские — один народ» и тем самым подтверждает тезу Путина. Це тіло не поважає нашу націю, а тіло без нації нічого не стоїть. Це просто сміття, а його утилізують.

— Совсем из ума выжила? — набросилась на неё санитарка Сторожук.

— Прав був Шевченко, — злобно ответила больная, — москалі нам чужі люди.

— Какой у неё диагноз? — спросил Стрибун.

— У неё выявлена параноидная шизофрения, отягощённая национально-патриотическим неврозом, — сообщила санитарка.

— Ах ти ж москальота! — кинулась к ней Хая. — Зараз я тобі все патли видеру!

Санитары, один из которых действовал очень грубо, а другой — деликатно и нежно, едва успели схватить её за руки и оттащили вглубь каптёрки.

— Ти чому, гнида москворотая, звертаєшся до мене вражою мовою?

— А ну, заткнись! — одёрнул её вриод. — Ты что себе позволяешь? Не видишь, сюда комиссия пришла.

— А що мені та комісія, якщо ви розмовляєте зі мною недержавною мовою. І ти, Гриша Кацап, і твій Пихатий Боря! І твоя Маша Терещенко! Ніби не знаєте, що Гриша, Боря і Маша — форма не наша. Їдьте туди, де Гриші, Борі і Маші живуть! В Московію! А у нас імена інші: Грицько, Борисько та Марічка або Гірш, Барух і Міріям.

— А вас как же тогда звать? — спросил Байков.

— Мене? Хая! — горделиво ответила та.

— А разве Хая это славянское имя? — усмехнулся Байков.

— Ах ти ж, паскуда така! — вновь взорвалась та. — Та якщо хочеш знати, Хая — це і є справжнісіньке галичанське ім'я. Хая — це від імені Хава, себто прародітельниці Єви. Галичані споконвіку жили в Едємі. Тільки багато хто це приховує. А я не приховую.

— И хорошо, что не скрываете, — улыбнулся ей Стрибун.

— А ти не перекладай з хворої голови на здорову! Чому ви всі, як один, звертаєтеся до мене чужінською мовою? Ви що, раби, манкурти, яничари? У вас що, проблеми з щелепою? І як вас ще наш край козацький носить? Як носить вас ще наша земля, яка з давніх-давен належала козарам! Чому ви досі не повертаєтеся в лоно матері своєї? Іуди ви, відступники і ренегати. Мокшанські дауни! Це ж треба бути настільки дурними і тупими, щоб за стільки років не вивчити нашу мову!

— Ваша галицкая мова — сплошная ругань и собачий лай, — сказал ей грубый санитар.

— Вашу мову уже сто лет никто выучить не может, — сказал ей вежливый санитар.

— Так я не понял, за что вас здесь закрыли? — спросил Байков.

— За мову, — неожиданно ласкаво ответила ему Хая. — Тільки за мову. За нашу славну галицьку мову.

— Не бреши! Ты здесь за то, — напомнил ей грубый санитар, — что едва не задушила нашего врача.

— І дуже шкодую, що не задушила. Як заповідав нам душити всіх, в тому числі і котів, наш ватажок Бендер-Зазбручанський! Я не бажаю, щоб мене лікувала москворотий лікар. І не хочу, щоб ваші санітари тримали мене за руки. Наче я скажена. Наче я хвора людина.

— Так ты и есть больная! — ответил ей грубый санитар.

— І взагалі я за те, щоб не давати їм усім працювати! Тоді вони защебечуть моментально. І ніяк не реагувати на їх ворожу мову. Вона повинна бути незрозумілою в нашому краї. Мовний Вавилон тут влаштували, ці кляті москали! Нехай купують собі розмовник і заучують фрази! Або компас, щоб дізнатися в якому напрямку Мокша! Тільки тоді вони заговорять! А не захочуть — тоді ноги в постоли, ватник на плечі, торбинка за спину і вперед в Московію!

— Это что же? — спросил её вежливый санитар. — Всем русскоязычным придётся теперь переезжать туда?

— Так, бо російськомовне населення — це садомазохістський феномен національного самозаперечення. Ви розумово відсталі зрадники, вам треба заборонити у нас працювати! Вам, дегенератам, просто треба дати зрозуміти, що якщо ти говориш вражою мовою, то ти або хам, або окупант. Хамам не дають роботу, а окупантів розстрілюють. Або спалюють, як тих «беркутів» в Києві і сепарів в Одесі. Цих істот треба просто стріляти, як того чорта Бузину, морок йому і забуття. Ось тоді у нас буде порядок на мовному полі.

— Да тебе реально намордник нужен, чтоб рот не открывала, — сказал ей грубый санитар.

— Сам стули писка, смердюча тварюка! — гневно отмахнулась Хая. — Вас усіх треба негайно позбавити громадянства, відібрати паспорти і відправити в товарному вагоні як трофей Путіну.

В ней было столько злости и ненависти, что казалось, что она сейчас лопнет.

— Вот слышите, какой бред она несёт, — добавил вриод.

— Да кем ты себя возомнила, Хая! — не сдержалась санитарка Сторожук. — Не тебе решать, как нам жить и на каком языке говорить! Хватить уже всех нас хаять! С каких это пор ты стала такой ярой русофобкой! А ведь ещё совсем недавно учила студентов русскому языку! И была при этом коммунисткой. Давай, расскажи нам всем о своём пребывании в рядах КПСС.

— Орлиця не звітує перед гієнами.

— Нашлась ещё орлица! Как же я ненавижу вас, двуличные оборотни! — поддержал коллегу вежливый санитар. — И таких сейчас большинство! Как только почуяли, куда ветер дует, вмиг переобулись!

— Не було цього! — вскинулась Хая. — Я завжди дотримувалася чистоти галицької мови.

— Как вы вообще сюда попали? — развел руками Стрибун. — В этот дом отдыха.

— Посадив мене сюди один гондон! — раскрыла секрет Хая. — Ця мерзенна істота залишками свого витеклого мозку панічно боїться нашої мови. Ця падлюка запропонувала мені в прямому ефірі пройти обстеження на поліграфі. А заодно і у психіатра. Там мене і взяли. Запропонували на вибір — або в тюрму на п'ять років за розпалювання міжнаціональної ворожнечі або в будинок відпочинку. Я здуру і вибрала цей «Бомонд». Після чого мене сюди і запроторили. Я ж не знала, що з таким діагнозом тут тримають довічно. Нехай цей гондон здохне в диких муках! Бузина його зачекався.

— Как ты уже достала всех своей ненавистью! — покачал головой вриод.

— До ворога не можна бути ніжною, — ответила Хая. — Я завжди висловлююся перпендикулярно. Моі слова завжди влучно бьють в морду! Із москалями у нас нема спільної мови, як заповідав нам Бендер-Зазбручанський. Я не бажаю слухати в моїй країні мову ворога!

— Язык, на котором говорит половина населения «твоей» страны, — одёрнул её грубый санитар, — по факту не может быть «языком врага». Язык вообще не может быть врагом. Это паранойя.

— Ну, что, вам всё ясно? — кивнул вриод мониторам. — Почему мы её здесь держим?

— Да, лечить её бесполезно, — согласился с ним Байков. — Это не лечится.

— Закройте её снова! — приказал вриод санитарам и вслед за мониторами вышел из каптёрки.

— Дебіли кінчені! — заорала орлица на санитаров, закрывающих за ней дверь на ключ. — Гебанули геть звідси! Це вас тут треба тримати в гамівній сорочці і колоти кожен день галоперидол! Якщо ви не спроможні вивчити двох слів на нашій мові!

— Таких людей, — добавила санитарка Сторожук, — не только нельзя выпускать на улицу, а даже на нижние этажи нашего дома отдыха.

Неожиданно в кармане у вриода зазвонил телефон. Прислонив трубку к уху, он с тревожным видом закивал головой:

— Так-так, понятно. Включай сирену.

Тотчас на всех этажах дома отдыха «Бомонд» завыла сирена, после чего из невидимого репродуктора бодрый голос охранника произнёс:

— Уважаемые отдыхающие! Просьба покинуть все помещения нашего прекрасного заведения и выйти за ворота. Повторяю…

— Так, санитары и сестрички! — хлопнул в ладони Григорий Иванович. — Срочно выводите всех отдыхающих во двор.

— А что случилось? — спросил у него Байков.

— Да, — озабоченно вздохнул вриод, — поступила информация, что нас в очередной раз заминировали. И бомба должна взорваться через десять минут. Полицейские с собаками уже внизу.

Из всех палат уже выбегали пациенты и в панике мчались к выходу на лестницу. Среди них была замечена и Алиса, которая тянула за руку упиравшуюся Дарью Тригуб. Охваченные всеобщим смятением, растерянностью и неразберихой, Байков и Стрибун последовали за ней.

Санитары выпустили Хаю на свободу и ринулись на первый этаж выносить лежачих больных. Воспользовавшись суматохой, «бешеные пчёлки» вместе с Хаей затолкали зазевавшегося Григория Ивановича назад в каптёрку, после чего закрыли за ним дверь на ключ.

Через пять минут все пациенты уже толпились за синими воротами ЦПЗ. Ещё через пару минут они поняли, что они на свободе, и один за другим разбежались, кто куда.

Перед воротами остались только колясочники и лежачие больные на носилках. Пройдясь по всем этажам, полицейские с овчарками бомбу, естественно, нигде не нашли, зато освободили запертого в каптёрке Григория Ивановича.

Не снимая белых балахонов, «мониторы» уселись вместе с Дарьей Тригуб в чёрную «Шкоду» и с радостным облегчением рванули прочь из этого больного на всю голову элитного дома отдыха «Бомонд».