Липовая летопись Love Tour

Демон обмана и Cивка-бурка

Фурия Ульяна, воспользовавшись тем, что силен Влад впервые за всю поездку повернулся к ней, тотчас зашептала ему в ухо:

— Должна вам признаться, Влад, что я даже и не думала читать вашу книжку на досуге…

— Нисколько в этом не сомневался, — холодно перебил её Гава-Левинский, глядя перед собой в лобовое окно, но Ульяна вновь защебетала, привлекая к себе его внимание причудливыми пассами рук.

— А знаете почему? А потому, что я никаких других книжек не читаю, кроме, разве что, своих, да и те очень редко, лишь во время презентаций. Но тут случилось немыслимое: я случайно бросила взгляд на первый абзац вашего романа и одна фраза, всего лишь одна фраза так зацепила меня, что я, не выходя из номера, не отрываясь ни на минуту, читала его взахлёб до тех пор, пока не перевернула последнюю страницу.

— Напрасно вы это сделали, Ульяна Степановна, — угрюмо произнёс Гава-Левинский.

— Почему? — удивилась фурия.

— Потому что каждый, кто дочитает «Сивую Кобылу» до конца, тут же начинает её видеть так же, как и я.

— Пока бог миловал, — усмехнулась Ульяна. — Тем не менее, ваш роман стал для меня настоящим открытием. Теперь я вас просто обожаю. Вы мой герой, который не на словах, а на деле отрёкся от медвежьего мира и ради Великой Галиции даже бросил своих родителей в оккупированном городе и практически с нуля не только выучил нашу мову, но и ещё написал на ней целый роман. Тем самым вы совершили настоящий подвиг!

Уставившись себе под ноги, Влад внимательно слушал её, после чего, не поворачивая к ней головы, спросил:

— И какая же фраза зацепила вас, Ульяна Степановна?

Фурия изменилась в лице от того, что силен назвал её по отчеству, но не подавая вида, продолжила:

— Я даже выучила её наизусть: «А можем ли мы допустить, что русские — не люди? Украинцы, к примеру, люди, а русские — наоборот».

— Честно говоря, — вздохнул Гава-Левинский, — я долго думал, оставить ли эту фразу на первой странице или запрятать её где-то в конце.

— Очень хорошо, что вы оставили её на первой странице. Очень важно, чтобы все русские, читающие её, сразу понимали, с кем они имеют дело. Вы истинный украинец! Вы настоящий патриот! Вы стали для меня родственной душой! Только одной этой фразой вы уже воздвигли себе памятник нерукотворный.

— Спасибо, Ульяна Степановна. Отец и мать постоянно говорили мне: ты рассуждаешь, как не русский. Видимо, есть в моих генах что-то такое, что позволило в один момент отречься от корней своих: и от тех мест, где я родился, и от родного языка, и даже от родителей. Сколько ни убеждал я их ехать со мной на землю обетованную…

— Куда? — спросила Ульяна.

— В Великую Галицию, — вздохнул Влад, — но они ни в какую… так и остались там… на своей богом проклятой земле.

— Манкурт! — неожиданно услышал он знакомый голос. — А ты, оказывается, манкурт! Больше того — оборотень!

Радужное мерцание, зигзаг, сдвиг, — и на пустующем пассажирском кресле рядом с водителем Левинский увидел постороннего, неизвестно откуда взявшегося человека в чёрном костюме и с чёрной шёлковой шапочкой на голове. Не успел силен подумать: «кто это?», как незнакомец обернулся и заглянул в салон.

Левинский, сидевший напротив него во втором ряду, оторопел: лицо мужчины было закрыто белой посмертной маской, на шапочке впереди была вышита жёлтая буква «М», а белый воротник сорочки украшала элегантная клетчатая бабочка.

Судя по всему, это был Морок. Только вот чьей маской он прикрывался сейчас, было не понятно. Приглядевшись, Влад обнаружил в правом глазном отверстии маски блеснувший отражённым светом стеклянный монокль.

— Свят-свят-свят, — наскоро перекрестил себя Левинский, после чего фыркнул, — сгинь, демон!

— Хер я от тебя сгину! — огрызнулся Морок, — Влад, не помнящий своего родства!

— Своё родство я помню! — горячо ответил ему Влад.

Морок принялся его поучать:

— Учти, неважно, какой ты национальности: русский или украинец, поляк или еврей. В мире есть только две нации — люди и нелюди.

— Что ты хочешь этим сказать? — глухо ответил Влад.

— Что с вами? — опешила Ульяна, с подозрением уставившись на него.

— У меня какой-то сдвиг, — признался Левинский, — видимо, по фазе.

— А с кем это вы разговариваете? — спросила Ульяна. — С бесами?

— Да, — кивнул Влад, — вернее, с одним из них.

— И где же он? — поинтересовалась фурия, сидевшая у окна.

Агния, сидевшая напротив неё в кресле гида, закрывала ей весь обзор впереди. Левинский молча кивнул на обычно пустовавшее место рядом с водителем. Ульяна склонила голову к его плечу и вдруг воскликнула:

— Да это ж, Мишка!

— Мишка? — удивился Влад. — Вы его видите?

— Конечно.

— Вы тоже, — ещё больше изумился Влад, — вы тоже его видите?

— Так же, как и вас, — подтвердила она.

— Но его же никто! — взбудораженно произнёс он, — никто, кроме меня, не видит!

— А я его вижу постоянно! — призналась ему Ульяна. — Этот Мишка-венеролог, он постоянно преследует меня. Не только во сне, но и наяву!

— Что за фамильярность? — оскорбился Морок. — Какой я тебе Мишка? И тем более, какой я венеролог!

— А что ж тогда означает у тебя на шапке буква М? — не сдавалась фурия. — Неужели, Морфинист? Учти, бывших морфинистов не бывает. Если уж начал колоться, то это на всю жизнь.

— Неправильный ответ. Подумай лучше, — усмехнулся Морок, — ты ж у нас философ!

— Ну, не Масон же? — пожала плечами Ульяна.

— Скорее всего, эта буква означает Мастер, — предположил Левинский, — уж очень сильно его маска напоминает мне лицо одного великого писателя.

— Какой он тебе великий? — с раздражением произнесла Ульяна. — Он дерьмо, а не писатель, его заслуги сильно преувеличены. Недаром критики написали на него триста отрицательных рецензий!

— Не забывай, — возразил Морок, — что две нейтральных и одна положительная всё-таки были.

— Я никогда не забуду, — живо ответила Ульяна, — как ты в «Белой Гвардии» отзывался о наших патриотах. Эта вовсе не художественная книжка, а пропагандистское дерьмо, где ты показал себя ненавистником украинцев и, кстати, антисемитом тоже!

— Не надо ля-ля, — осадил её Морок. — Киев всегда был русским городом!

— Это всё твоя утопия, Мишка! Изображая Киев русским, ты лишь описывал свою фантазию, ты лишь воспевал Город своей мечты. Вспомни, как ты оказался в стольном граде. Многие до сих пор думают, что ты коренной киевлянин. А на самом деле твой папаша всё это время арендовал дом на Андреевском спуске у пана Листовничего. И называть его домом Булгакова — это значит оскорблять память хозяина дома, который был настоящим патриотом!

— Ах ты ж выжившая из ума порнографистка! — оскорбился вдруг Морок, — Крикливая галка, возомнившая себя державным соколом! Ворона в павлиньих перьях, никого не любящая, кроме самой себя!

— Не забывай, Мишка, что ты всегда был квартирантом, — не осталась в долгу фурия. — Квартирный вопрос постоянно мучил тебя, даже когда ты потом сбежал в Москву. И на самом деле ты просто выскочка с комплексом парвеню, готовый продать душу хоть дьяволу, хоть Сталину — лишь за возможность поквитаться с теми, кто тебя критиковал.

— Вот-вот, — поддержал Ульяну силен, — пусть все знают, как ты самым подлым образом отжал недвижимость у патриота и назвал её своим именем. Настала пора вернуть славу истинному домохозяину Листовничему!

— Ах ты ж пустая кастрюля! — вскипел Морок. — Чья бы корова мычала, а твоя бы молчала! Или ты забыл, что ты манкурт и Влад, не помнящий родства.

— Ну, да, ну, да. Наша песня хороша, начинай сначала, — закрыл Влад лицо руками, чтобы только не видеть этого демона в жуткой маске с моноклем в правом глазу.

— Почему ж ты тогда отрёкся от родного языка? — вновь услышал он голос Морока.

— Потому что его запретили, — в отчаянии произнёс Левинский.

— И чтобы выжить, — съязвил Морок, — ты и перекрасился из писателя в письменника?

Влад в отчаянии закрыл ладонями уши, лишь бы не слышать его.

— И чтобы выслужиться, стал люто ненавидеть своих земляков?

Несмотря на закрытые уши эта фраза всё-таки проникла в сознание Левинского, и он шёпотом прошептал: « Господи, собери меня в самого себя и укрепи».

— Я их боюсь, — признался он демону обмана, — Донбасс — не Украина и не Русь… боюсь тебя, Донбасс, боюсь.

— Это хорошо, что ты боишься, — подначил его Морок.

Демон в посмертной маске Булгакова явно водил его за нос!

— Сгинь, проклятый! — вновь размашисто перекрестил его Левинский, на что Морок ответил:

— Жопу свою лучше перекрести!

— Кто ты? — разозлилась фурия. — Сними эту маску! Я хочу видеть твоё лицо. Твоё истинное лицо!

— Ты точно этого хочешь? — злорадно произнёс Морок.

— Да!

В ту же секунду демон обмана стал медленно опускать посмертную маску вниз. Ульяна обомлела. Вначале показались его невообразимо жуткие глаза с горизонтальными, как у козла, зрачками, в которых вспыхивали голубые огоньки горящей серы, затем продольные безносые ноздри, и, наконец, широко раскрытый рот с частоколом острых и хищных зубов, в котором змеился длинный раздвоенный язык.

Фурия едва не лишился чувств.

Морок тотчас прикрыл своё страшное лицо посмертной маской. Стараясь не смотреть в его монокль, Влад поспешил его заверить:

— Запомни, демон! Никакой я не манкурт! Это мой собственный антиколониальный бунт, это моя собственная литературная война. «Сивой Кобылой» я захотел дать отпор вражеским танкам, захватившим мою землю.

— А в результате отрёкся от своих родителей, — с укором посмотрел на него демон обмана, — и бросился в распротёртые объятья бендеровцев.

— Да, у меня всегда было желание поехать на землю обетованную — в Галичину, и какое-то время пожить там среди людей. Но вместо этого я приехал в Киев или в Егупец, ставший для меня маленьким Египтом, землёй моего изгнания. И вот в этом самом Егупце я обнаружил, что местные жители в большинстве своём разговаривают почему-то на языке врага. Мова кое-где была слышна, но повсеместно слышно её не было. Она была одновременно и мертва, и жива. И мне это было совершенно не понятно, что же это за столица Украины-Руси такая, если в ней господствует не мова, а вражеский язык?

— Киев всегда был русским городом, — объяснил ему демон обмана.

— Но ведь мне нужна была мова! — не согласился с ним Левинский. — Великая галицкая мова! А она звучала здесь только по телеку или из уст понаехавших галичан. Несмотря на тотальную галицинизацию, егупцы почему-то упорно говорили на запретном языке.

— Истину глаголете, Влад! — поддержала его Ульяна, — живя в Егупце, я постоянно ощущаю, что в этом городе мёртвых я единственная живая и мне совершенно не с кем пощебетать на державной мове.

— Что уже говорить обо мне, — с сожалением произнёс Левинский.

— Не стесняйтесь! — неожиданно произнёс из динамика давно не вступавший в разговор великий магистр. — Сейчас вы снова сможете поговорить на руском языке!

Он громко щёлкнул пальцами, и Ульяна, как по мановению волшебной палочки, тотчас перешла на вражеский язык.

— А знаете, — заявила она Владу, — я почему-то раньше считала вас откровенным «ватником», как и всех других языкатых писателей, которых никаким боком нельзя причислить к нашей великой галицкой литературе.

— Ой, что я слышу! — повернулся к ней сатир Юлий, — Ульяна заговорила на языке агрессора.

— Разве? — спохватилась фурия, — тьфу, а я даже и не заметила. А, впрочем, — махнула она рукой, — мне ж не привыкать: я и в школе его учила, и в универе, где сдавала диамат. Да и когда вступала в партию…

— В партию? — удивился Влад.

— Да, — подтвердила Ульяна. — Я этого нигде и не скрываю. И даже горжусь, что меня приняли в КПСС в 27 лет, несмотря на то, что я была дочерью репрессированного, сосланного в ссылку буржуазного националиста, который был замешан в деле диссидентов-антисоветчиков.

— Это ж какие надо было иметь заслуги перед Родиной, — усмехнулся сатир Юлий, — вернее, перед некоторыми ее органами, чтобы так рано вступить в партию.

— Как ни странно, именно благодаря отцу, — откровенно призналась Ульяна. — Он написал десятка два покаянных писем в ЦК партии лично Брежневу и Щербицкому, где признавался в любви коммунистической партии и великому русскому народу. Эта раздвоенность отца, когда он на кухне говорил одно, а в письмах писал совсем другое, так угнетала меня, что я даже заболела на нервной почве и почти полгода провалялась в койке.

— А интересно, — продолжал допытываться Юлий, — каким образом после первого ма-а-ахонького сборника стихов вы вдруг стали членом Союза писателей СССР!

— Просто у меня была рекомендация от самого Михаила Стельмаха, который на страницах газеты «Советская культура» высоко оценил мои стихи «Советской Отчизне» и «Вступ до комсомолу».

— О-о, так вы, оказывается, уже тогда были пламенным трибуном! — усмехнулся сатир Юлий и задался вопросом, — так вот откуда у вас это стремление взбираться на танк?

— Да, — зарделась Ульяна. — Я ещё тот мастодонт, я родом из коммунизма, хотя, сами понимаете, сейчас серьёзно обращать внимание на такие стишки нельзя.

— Ну, почему же, — не согласился с ней сатир Юлий. — Мне кажется, зря вы отправились служить в танковые войска. Вам на роду написано быть в чёрной кожанке среди красных комиссаров.

— Юлий, прекрати! — бросился защищать силен Влад свою соседку. — Что ты себе позволяешь!

— Благодарю, Володя, — оценила его поддержку фурия Ульяна. — Вы настоящий патриот! На вас должны равняться теперь все остальные языкатые писатели. Вы должны стать примером для всех!

Яркая вспышка света, пульсирующее мерцание перед глазами, — и на месте Морока неожиданно появилась Сивая Кобыла. Её длинная морда с сивой гривой нависала над плечом Агнии, которая даже и не подозревала об этом.

Фурия от неожиданности отпрянула назад. Как эта кляча помещалась на пассажирском кресле рядом с водителем, одному богу было известно.

— Зрадники! — неожиданно услышала Ульяна её голос. — Ви обидва зрадники!

Фурия испуганно отвернулась к боковому окну, но и там она увидела отражение Сивки-бурки.

— Да что же это такое! — замотала Ульяна головой, пытаясь избавиться от наваждения.

— Что такое? — с тревогой спросил её Гава.

— Вон, — кивнула она на лошадиную морду, — разве вы её не видите?

— Вижу, — ответил Гава. — Я просто удивлён, что вы её видите тоже.

— Як це може бути? — тем временем недоумевала вслух Сивая Кобыла. — Розмовляєте тут про ментальність… але ж чому не державною мовою!

Свет в глазах фурии померк, и на глаза навернулись слёзы. Она поняла, что сошла с ума.

— Ульяна Степановна! — взял её за руку Влад.

— Не называй меня Степановной, — шмыгнула носом фурия. — Называй меня просто Улей.

— Просто Улей? — удивился он.

— Да, — вновь шмыгнула она носом.

— Успокойся, Уля, успокойся, — нежно погладил её Гава по руке, — это всё иллюзия, галлюцинация. Тебе всё это только кажется.

Сам того не замечая, он перешёл уже на «ты».

— Всё только кажется? — с надеждой спросила фурия.

— Да, — кивнул Гава, — ты попала в мир моих фантазий.

— Я не желаю её видеть! — замотала Ульяна головой.

— Понимаешь, Уля, — постарался успокоить её Гава, — раньше, когда я говорил на запретном языке, я был человек человеком. Но как только перешёл на державную мову, на ум стало приходить чёрт знает что! — упомянув чёрта, он тут же перекрестился. — Понимаешь, изучать мову в таком возрасте довольно небезопасно для души.

— Понимаю, Володя, понимаю. Я же не зря прочитала твою книжку и весь тот бред сивой кобылы, который ты там описал.

— У вас всі дома? — возмущённо поинтересовалась у них Сивая Кобыла.

— Нет, не все, — ответил ему Гава. — Тебя только не хватает.

— Я вижу, — улыбнулась сквозь слёзы Ульяна. — Кобыла к тебе явно неравнодушна.

— Это точно, — кивнул Гава, — Кобыла от меня явно без ума.

— Наверно, также почувствовала в тебе родственную душу.

— Це дійсно так, — сказала Сивая Кобыла и вдруг мягко растворилась в воздухе.

Гава вздохнул и перевёл взгляд на фурию.

— Уля, — неожиданно спросил он её, — скажи, а у тебя есть дети?

— Нет, — призналась она. — Рабы не должны рождать детей, в рабстве народ вырождается.

— В этом я с тобой полностью согласен, — тяжело вздохнул он. — Рабы, не помнящие своего родства, не должны иметь потомства.