Липовая летопись Love Tour

Полищук и его демоны

— Григорий Иванович! — обратился к вриоду проходивший мимо больной. — А вы не видели Евгена?

— Какого ещё Евгена?

— Коновала, который заявляет, что он атаман отряда сечевых стрельцов.

У больного из-под мышки торчала коробка конфет «Руїнські ласощи» бывшей кондитерской фабрики имени Карла Маркса.

— Полищук, а вы сейчас кто? — поинтересовался у него вриод.

— Паша, — неестественно широко улыбнулся больной. — Паша Судоплатов.

— А-а, нет, Евгена я не видел, — покачал головой Григорий Иванович.

— Ну, ладно, будем искать, — невозмутимо сказал больной Полищук, он же Паша Судоплатов и пошёл дальше по коридору.

— Вы, оказывается, такой вежливый, — заметила Алиса, — обращаетесь к больному на вы.

— Это потому, что в его расщеплённом сознании присутствует сразу несколько личностей, — пояснил вриод.

— Какая вонь тут у вас, — зажал Байков нос двумя пальцами. — Дышать просто нечем.

— Да, запах есть, — принялся оправдываться вриод. — Никуда от него не деться. Когда очень много лежачих больных, стариков и инвалидов, вы ж понимаете, как за ними трудно ухаживать. Если один человек дома лежит — это уже проблема. А у нас тут на этаже их двадцать пять. На всех памперсов не хватает. Но самая вонь исходит не от них, а от тех, у кого смердит изо рта. Уж что только мы не делали, и мыли их языки мылом, и обрабатывали содой, — бесполезно. Они изрыгают на людей просто тонны дерьма. Вот тут они и обитают, — кивнул он на закрытую дверь, — наши парашники.

— Не парашники, а порохоботы, — заметил сухопарый субьект, сидевший рядом на лавочке.

— Ага, — усмехнулся вриод, — которые целый день только тем и занимаются, что воруют дерьмо из «уток» лежачих больных, а потом этим говном друг в друга кидаются.

Любопытный Стрибун попытался заглянуть в палату топ-блогеров, но как только он приоткрыл дверь, его чуть не стошнило. Смрад от мочи и экскрементов там стоял такой, что спирало дыхание и резало в глазах. Из двери несло, как из отхожего места.

— Не заходите туда! — предупредил его вриод, но поздно.

Над головой Стрибуна пролетел и шлёпнулся в белую дверь увесистый кусок дерьма.

— Тю, Мазепа! — послышался чей-то возглас из палаты.

— Сам ты Мазепа! — не остался в долгу тот, кто промазал. — Я ж не знал, что войдёт карлик!

— Но это ещё ничего, — прокомментировал вриод сползающие по двери какашки. — Хуже, когда они своё говно на вентилятор набрасывают.

— Это возмутительно! — сказала Алиса.

— А я считаю, что это кало-ссально! — выглянула из-за двери бородатая морда, очень похожая на ведущего «Вата-шоу».

— Или вот ещё какую мерзость придумали, — добавил вриод, — гоняются за санитарками с пластиковыми бутылками, наполненных мочой, и угрожают им, что обольют их. А бывает, что и обливают.

— Какой ужас! — воскликнула Алиса.

— Поэтому санитарки вообще сюда не заглядывают. Их ни за какие деньги сюда не заманишь!

— А у вас в палатах есть Наполеоны? — поинтересовался Байков.

— Практически нет, — покачал головой вриод. — Наполеоны сейчас не актуальны. У нас сейчас другая специфика. С бредом величия у нас замечены только Симон, Коновал, Бендер и Жахевич.

— Григорий Иванович! — плаксивым голосом обратился к нему подошедший Коновал. — А ви не бачили тут Пашу Судоплатова?

— А что, Евген, с вами случилось? — спросил вриод, заметив, что губы у него испачканы чем-то коричневым.

— Та цей сука Судоплатов пригостив мене цукерками, — провел Евген рукой по коричневым губам, — на вигляд ніби шоколадні, а всередині справжне гівно.

— Идите скорее вымойте рот, — посоветовал ему вриод.

Евген послушно поплёлся в туалет.

— Григорий Иванович, — пожаловалась вриоду сидевшая рядом на лавочке полная больная, — мне сегодня в столовой не досталось булочки. Кто-то мою булочку спёр. А я с утра была такая голодная, что мне пришлось… ну, после того, как я выпила чашку кофе… откусить и съесть ручку от чашки.

— Надо было саму чашку съесть, — посоветовала ей соседка. — Ведь она — самое вкусное…

Из палаты напротив неожиданно вышел мальчик лет восьми, остриженный на козацкий манер с оселедцем на голове. Размахивая деревянной сабелькой и бодро чеканя шаг, он пел песенку:

Там десь далеко на Волині створилась армія УПА

Щоби воскресла Україна і зацвітала свобода!

— Ну, надо же, какие ты песни поёшь здесь, мальчик, — похвалила его Алиса.

— Не мальчик, — поправил её мальчик, — а хлопчик. Вірніше, козак Тарасик. Якщо вам «без разницы», якою мовою говорити, то для мене є різниця.

— Добре, козак Тарасик, — улыбнулась Алиса. — А как ты здесь оказался?

— Завдяки моїй улюбленій матусі, — ответил Тарасик. — Вона показала мене доктору, і він відправив мене сюди для профілактики.

— А за что?

— За те, що я сказав матусі, як їй не соромно, що вона до сих пір розмовляє вражою мовою. А також за те, що коли я приходжу до своіх друзів і чую російську пісню, мене це страшенно бісить, я починаю носиться як скажений і верещать: Для чого ти це слухаеш, це ж лайно! Мене просто розриває! І ще за те, що я сказав вчителю: Хто на перерві розмовляє забороненою мовою, того треба вигоняти зі школи!

— Как видите, — вздохнул вриод, — у Тарасика уже в столь раннем возрасте сформировался невроз на почве украинства.

— Я вже в два рочки навчився співати «Ще не вмерла…», — похвалился Тарасик, — а ще знаю таку, марш юнацтва ОУН:

Знищимо криваву Московську державу!

Націоналісти, раз-два, молоді орлята,

хлопці-соколята!

В коридоре вновь появился Полищук, он же Паша Судоплатов.

— Полищук! — остановил его вриод. — Вы зачем Коновала накормили дерьмом?

— Скажите спасибо, что не динамитом. А то б его разорвало на куски.

— Спасибо большое, — усмехнулся вриод. — Но в следующий раз так больше не делайте.

— Не могу обещать, Григорий Иванович! — развёл руками Полищук. — Вы же сами знаете, что я склонен к постоянным рецидивам. А вы не видели Симона?

— Какого ещё Симона?

— Который считает, что он главный атаман войска и флота.

— Полищук, а сейчас вы кто? — подозрительно уставился на него вриод.

— Шалом.

— Нет, не видел, — покачал головой Григорий Иванович.

— Ладно, будем искать, — совсем не расстроился Полищук, он же Паша, он же Шалом.

— П почему вы его всё время спрашиваете, кто он сейчас? — спросила Алиса Григория Ивановича, когда больной отошёл, — он, что, шизофреник?

— Нет, — ответил вриод, — у него очень редкое психическое заболевание. Так называемое множественное диссоциативное расстройство идентичности. При этом заболевании в сознании больного одновременно присутствуют сразу несколько разных личностей, которые постоянно сменяют одна другую и непонятно поэтому, кто сейчас перед тобой.

— Раньше такое называлось одержимостью демонами, — со знанием дела заявил Стрибун.

— Да, — подтвердил вриод, — причём демонами, одержимых жаждой мщения.

— Вы правы, доктор, — кивнула ему сидевшая рядом на лавочке усатая тётка. — Власть у нас захватили демоны! А также дебилы! Они сейчас везде! На всех уровнях государственной, исполнительной и судебной власти! У нас сейчас не демократия, а дебилократия!

— Тихо, тихо! — прикрикнул на неё вриод. — Не видишь, у нас тут проверяющие?

— А вы мне рот не затыкайте! — храбро ответила усатая тётка. — Только сумасшедшим позволено говорить правду. Эти идиоты и дебилы добрались даже сюда! Я вижу их в каждом отдыхающем, в каждой палате, на каждом этаже!

— Успокойтесь, милочка! — погладил вриод её по плечу. — Не общайтесь тут ни с кем, и идиоты вас не тронут!

Тем временем Полищук, он же Паша, он же Шалом подошёл к одинокому больному, стоявшему в конце коридора у окна.

— Извините, — вежливо спросил он, — а не вы ли тот самый Симон, о котором все тут говорят?

— Да, — улыбнулся больной приветливо, — я тот самый главный атаман войска и флота.

— Вас-то я и ищу! — обрадовался Шалом.

— А в чём, собственно, дело? — удивился Симон.

— Видите ли, уважаемый Симон, я должен передать вам множество приветов.

— От кого именно? — насторожился Симон.

— Ну, прежде всего от Хаи и Ицхака.

— Простите, — смутился Симон, — что-то я таких не припоминаю…

— Зато их очень хорошо помню я, — с гневом ответил Шалом, — это мои мать и отец, которых ваши гайдамаки закололи штыками. Кроме того, они зарубали шашками всю нашу семью. Всех 15 человек. Поэтому первый привет вам от них.

Он вытащил из-за пазухи двуствольный пластиковый водяной пистолет, похожий на тот, которым играют дети на пляже, и нажал на спусковой крючок. Больничный халат Симона тотчас окрасился жёлтым цветом.

— А второй привет вам от тех 50 тысяч невинно загубленных евреев, которых также не пощадили ваши люди.

На это раз жёлтая струя попала в лицо Симона.

— Да, как вы смеете? — обозлился он. — Я же друг евреев!

— А что было написано на ваших прапорах?

Симон недоумённо пожал плечами, поэтому Шалом ему вежливо напомнил.

— Не было такого! — вскинул руками Симон. — Это лозунг махновцев!

— Запомни, Симон, теперь я, как в жутком сне, буду убивать тебя из этого пистолета каждый день, — сказал Шалом, он же Паша, он же Полищук.

Спрятав оружие под халатом, он твёрдой походкой, чем-то похожей на походку ещё одного терминатора судного дня Арнольда Шварценеггера, направился вверх по лестнице на второй этаж.