Липовая летопись Love Tour

Чистосердечное признание

— А знаешь, что мне больше всего нравится в тебе? — спросила фурия у силена, который всё это время безотрывно смотрел в окно.

— То, что я очень скучный? — повернул Влад к ней своё отрешённое лицо.

— Нет, — улыбнулась Ульяна.

— То, что я на десять лет тебя моложе? — предположил он.

— Скорее, старше, — усмехнулась она, — у меня такое ощущение, что я реально сбросила здесь двадцать лет.

— Ну, я не знаю, — пожал он плечами, — может быть, то, что я поменял свою идентичность, превратившись из несознательного ватника в свидомого вышиватника?

— Угадал, — сказала она, — именно это мне и нравится. У меня всегда была мечта встретить такого сознательного патриота, который смог бы удовлетворить меня не только духовно и морально, но и…

— … орально, — добавил свою реплику пан Тюха.

Ульяна бросила на него уничтожающий взгляд и продолжила:

— Настоящие мачо почему-то не обращают на меня внимания, — вздохнула она, — видимо, потому, что видят во мне сильную женщину, которая сотрёт их в порошок. И они почему-то всегда оказывались несознательными. Разглядев во мне свідому особу, они сразу же бросались наутёк. Что же касается свідомих патріотів, то они хоть и обращают на меня внимание и даже восхищаются мной, но в массе своей они совсем не мачо и в этом смысле совершенно не устраивают меня.

— Вы не на тех смотрите, пани Ульяна, — вновь обратил на себя внимание пан Тюха. — Посмотрите лучше на меня. Где вы ещё найдёте такого сознательного патриота, как я.

— Не спорю, пан Тюха, — усмехнулась Ульяна, — ви найкращий. Но вы не совершили такого подвига, какой совершил он, — с обожанием посмотрела она на Гаву. — Володя чем-то напоминает мне легендарного прозаика Миколу Хвильового, который убил в себе Николая Фитилёва, после того, как стал автором лозунга «Геть від Москви!».

— Надеюсь, вы помните, чем всё это закончилось? — спросил пан Тюха.

— Да, — печально сказал Влад и потёр рукой тыльную сторону шеи, — он самоубился.

— Но не будем о грустном, Володя, все это в прошлом, — ободрила его Ульяна, — ты же наш современник. И нас двоих сближает не только соловьина мова, но ещё и общий сексуальный дискурс.

— В частности, оральный секс, — вновь вставил свои пять копеек Тюха.

— И это тоже, — подтвердила Ульяна. — Особенно меня привлёк в твоей книжке образ Зоси, которая постоянно делала тебе минет.

— Да, — признался Гава. — Так, как она его делала, не делал мне больше никто. Всё начиналось с прелюдии: она становилась передо мной на колени… и, сложив на тихой груди ладони, благоговейно молилась мне, словно я был для неё высшим божеством. А когда это божество грозно приказывало ей: «Соси, Зося!», её девичий затылок, пахнущий дешёвым шампунем, начинал ритмично двигаться под моей настойчивой рукой. В завершении, — вздохнул он, — Зося всегда говорила мне: «Владимир Владимирович, поцелуйте меня в затылок, пожалуйста, а то я щас начну икать».

— Гениальная сцена! — восхитилась Ульяна.

— Но всего лишь одна, — согласился с ней Гава. — У тебя таких сцен гораздо больше. Вчера перед сном мне тоже захотелось почитать твой роман. Я достал электронную книжку, куда закачаны оба тома твоих философских исследований волынского секса, и сначала перечёл любимый фрагмент из первого, где Микола требовал от твоей героини: «Возьми в ротика! Глубже возьми… Глубже, ну!» В этом была такая поэзия и эротика, что я не сдержался… и… ну, ты поняла.

— Да, меня часто упрекали за спермоточивость в моих романах, — улыбнулась Ульяна.

— После этого, — продолжил Гава, — я перешёл ко второму тому и почему-то сразу же заснул, поскольку не смог продраться сквозь бесконечный поток твоего сознания и непролазные дебри твоих мыслей и смыслов.

— Да, что есть, то есть, — развела руками Ульяна.

— Но утром, — продолжил Гава, — я вновь вернулся ко второму тому и начал с той страницы, где иудейка сосёт у бендеровца. Эта сцена минета в бункере почему-то напомнила мне эпизод из моего романа. Так что мы, действительно, в чём-то с тобой схожи. Эта впечатляющая картина до сих пор у меня перед глазами. Так и вижу, как медсестра опускается на колени перед раненым героем, как мягкими губами слегка касается его поникшего и обессиленного члена, только что эякулировавшего в неё, а затем так глубоко втягивает в глотку его обрезанную головку, что тот возносится на небеса, — и делает всё это она с такой страстью, так упоенно и набожно, словно выполняет мистический ритуал поклонения идолу.

— Я тоже нахожу что-то общее в ваших книгах, — вновь подключился к их разговору Тюха, неравнодушный к творчеству маститых писателей. — И там, и там обе героини — минетчицы. Причём обе погибают. Одна от автоматной очереди гбшников в результате предательства бендеровцев. Другая — в результате удушения шарфиком неизвестно кем. И вот с этим надо разобраться.

— Вам щось не сподобалось? — настороженно спросил его Гава, неожиданно перейдя на мову.

— Чому? — ответил ему на родном языке пан Тюха. — Мені дуже сподобалась ваша Зося, так само, як і сцена мінету в криївці, де жидівка смокче у бендерівця, — добавил Тюха, неровно дышащий к порнографическим романам Ульяны, — у мене навіть склалося враження, що після цього містичного акту і з'явилися на світ перші жидобендерівці.

— Закрий пельку, Тюхо! — метнула в него грозный взгляд Ульяна.

— Добре, — мгновенно сориентировался Тюха, — хай це з'явилися на світ перші еврогаличани.

— Не розумію, чому у тебе таке упереджене ставлення до галичан? — повела головой Ульяна.

— Потому что вы слишком консервативны! — вновь перешёл на русский язык пан Тюха.

— Наоборот, мы очень даже прогрессивны! — ответила ему фурия.

— У вас совершенно нет чувства юмора, — продолжил троллить её пан.

— С чего это ты взял? — пожала плечами фурия. — Есть!

— Вы очень жадные, — продолжил настаивать на своём Тюха.

— И тут ты не прав, — покачала головой Ульяна, — щедрее нас на свете нет.

— И ещё я заметил, что галичанки, — подчеркнул Тюха, — слишком целомудренны.

— Ну, почему? — возмутилась Ульяна. — Среди них и *ляди есть!

Последняя фраза так развеселила всех присутствующих, что фурия поняла, что опростоволосилась.

— Только ни одна из них мне почему-то, — шмыгнул номос Тюха, — ни разу не дала.

— Кто ж тебе даст за просто так, — усмехнулась Ульяна.

— Напрасно вы так, Ульяна, — недовольно засопел Тюха. — Ведь кое-что нас объединяет.

— Что, например?

— Например, то, как мы описываем в своих книжках бендеровцев.

— Антисоветскую книжку вашу не читал, но фильм смотрел, — кратко сообщил ему сидевший рядом обозреватель Юлий. — Мне не понравилось.

— Это всё потому, что вы ватник, — ответил ему Тюха. — Но я вас не осуждаю: при злочинной советской власти бендеровцы всегда изображались, как бандиты и нацисты, которые ещё пять лет после войны терроризировали местное население. Зато сейчас, благодаря нам, они стали борцами за вільну і незалежну.

— С чем вас и поздравляю, — с сарказмом ответил обозреватель.

— Не надо поздравлять. Это в Московии они считались недобитыми фашистами, которые расстреляли десятки тысяч поляков и евреев. Зато в нашей славной стране мы чтим их теперь, как истинных героев, которые уничтожали своих поработителей и коллаборантов. Теперь в их честь названы улицы, а их подвиги воспеты во всех новейших книжках.

— Да, — согласилась с ним Ульяна, — для великой галицкой литературы идеализация и обожествление повстанческой армии давно уже стало общим местом. Это в советской патриотике постоянно упоминали о «ритуальной жестокости» бендеровцев, говорили, что они зверствовали «хуже немцев», что они специально переодевались в чекистскую форму для компроментации синих фуражек, после чего жгли сельрады и бросали в колодцы беременных учительниц русского языка. Я же в своём романе перевела все их зверства на счёт НКВД: отрезанные языки, вспоротые животы и выколотые глаза, — это теперь была исключительно их работа. Наши же повстанцы на самом деле воевали с советскими учительницами и врачами исключительно словом и проповедью. Мои герои в отличие от советских солдат и нквдшников, обладают сразу всеми добродетелями: и богатым внутренним миром, и любовью к женщине, и любовью к родине, и верой в бога, и ненавистью к врагу.

— Это я сразу заметил, — подтвердил Гава, — причём бога и родину они вспоминают почему-то лишь после завершения полового акта.

— Это всё потому, Володенька, что секс у них всегда связан с бунтарством, а желание говорить мовою — со стремлением к свободе.

— Зато запретный язык они непременно воспринимают лишь как язык имперского порабощения, — вновь включился к их дискуссии обозреватель.

— Именно так, — злорадно ответила ему фурия. — Иногда вы бываете правы.

— Но ведь тогда получается, — засомневался вдруг Гава, — что и ты и Тюха просто-напросто переписываете историю.

— А развет ты что-то имеешь против? — удивлённо посмотрела на него фурия. — Запрещать переписывать историю — это вообще тезис шизофреников. История для того и существует, чтобы ее постоянно переписывали.

— Да, — поддержал её пан Тюха, — запрет переписывать историю — это показатель клинически больных стран и народов, а мы нация здоровая. И потом история всегда пишется победителями.

— То есть вы считаете себя победителями? — с недоумением посмотрел на него обозреватель.

— А вы с этим не согласны? Да, мы победители и вы должны это признать. Мы разрушили совок в головах ватников. Мы разрушили их памятники и святыни. Вот почему наши герои — Бендер и Жахевич, а не ваши Ватутин и Жуков. Теперь можно уже открыто говорить, что никакой Великой отечественной войны не было.

— А что же было? — изумился Юлий.

— Великая галицко-московская война 1939—1954 годов, — провозгласил Тюха.

— Ну, да, из дня победы сделали день трагедии! — с укором попенял ему сатир. — А георгиевскую ленточку зачем-то заменили анальным отверстием!

— Не анальным отверстием, а кровавым маком, — возразил Тюха, — и не день трагедии, а день памяти и примирения.

— Примирения с нацистами, — завёлся Юлий, — которые убивали нас в Бабьем яру?

— Там убивали всех, и повстанцев тоже, — огрызнулся Тюха, — и слава богу, что мы наконец-то избавились от вашего победобесия.

— Зато мы никак не можем избавиться от вашего бендеробесия, — вздохнул Юлий.

— Ладно, давайте не будем о грустном, — решила поменять тему Ульяна, заметив поскучневшее лицо Гавы, — поговорим лучше о любви. Мне всегда нравились восточные мужчины.

— Восточные мужчины? — переспросил он, бросив на неё ревнивый взгляд.

— Вернее, схидняки. Есть в них что-то такое, чем они меня подсознательно притягивают к себе.

— Чем же? — спросил Гава и глубоко вздохнул.

— Какой-то своей неукротимой мощью, — ответила Ульяна.

Не зная, что сказать, Гава шумно засопел.

— Вот скажи мне, Володя, что ты любишь больше всего?

— Я люблю в рот, — неожиданно ответил он.

— В смысле, кончать?

— И кончать тоже.

Ульяна задумалась.

— Кстати, я так и не поняла, кто твою Зосю задушил.

— Я сам не знаю, — коротко ответил Гава.

— Но ты же автор!

— Пусть догадываются сами читатели. Тайна сия покрыта мраком. Или Мороком, демоном обмана. Мой роман притчевый, мифопоэтический. Это своего рода детектив.

— Ну, какой же это детектив, — усмехнулся Тюха, — если убийца не назван, а преступление так и осталось нераскрытым

— Вот и разберитесь в этом, Тюха, — подначил его Гава. — Вы же в этом дока… уже столько детективных книжек написали, что их и за десять лет не перечтёшь.

— А чего тут разбираться? — безапелляционно ответил дока. — Тут и так всё ясно!

Уязвлённый обвинением в графоманстве, Тюха, как истинный скорпион, до сих пор держал обиду на маститого писателя, терпеливо дожидаясь того момента, когда он сполна сможет ему отомстить. И вот теперь этот момент настал! Хитиновый хвост с ядовитым жалом на конце уже изогнулся дугой и завис над его головой.

— Ну, и кто же убийца? — усмехнулся Гава.

— Вы!

Внезапный удар произвёл потрясающий эффект: все замерли в оцепенении, включая и самого Гаву.

— С чего вы взяли? — наконец, произнёс он. — Я не мог её убить. Я не способен убить человека.

— Но в вашей книге чёрным по белому написано, что это вы убили её мужа.

— Это другое. Он не был человеком. Он был ватой, он был ватником, он был никем.

— Значит, ватника, по вашему, убить можно?

— Не убить, а проткнуть ножом. Ведь ватник же — не человек, в нём ничего, кроме ваты нет.

— Хорошо, расскажите нам ещё раз, как это случилось?

— Мою Зосю задушили шалью, той самой розовой шалью, которую я ей подарил, причём задушили подло, всего в двух метрах от моего дома. В тот же день я поехал к её родителям, чтобы сообщить им, что произошло. Там, возле магазина я и встретился случайно с мужем Зоси. Он был в ватнике и как раз шёл с митинга, где развевался российский триколор. Он был так рад, что русские пришли на нашу землю, что вовсю горланил: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой с фашистской силой тёмною…». Намекая, типа, на меня. Вот я и не сдержался. Вытащил нож и со всего размаху проткнул этого совка насквозь.

— А мотив какой? — спросил Тюха.

— Никакого мотива, — честно признался Гава, — я просто в его лице хотел отомстить всему русскому миру за те страдания, что он нам принёс.

— Что было потом?

— Потом я пошёл к двум следователям, которые вели это дело, и дал им тыщу долларов, чтобы они поскорей нашли убийцу. Но за две недели они так никого и не нашли. Им было не до этого. Они ведь были сепары, и на мою истинную родину им было наплевать. Я прожил в Донецке всю жизнь и только перед отъездом понял, что они совсем другие. Не такие, как я.

— Они тоже не были людьми?

— Да, их бошки тоже были набиты, как у огородных пугал, ватой.

— Поэтому вы их и убили из двустволки?

— Об этом ничего не сказано в моей книге. Это всего лишь ваши домыслы.

— А как же заявление вашего знакомого Петровича, у которого пропало похожее ружье, и на котором позднее были обнаружены ваши отпечатки.

— Это всего лишь ваши догадки.

— Хорошо, когда вы в последний раз видели Зосю?

— Накануне её убийства. Я купил два билета на поезд в Киев и предложил ей уехать со мной. Но она наотрез отказалась… как я ни упрашивал её и как ни умолял. Никуда я не поеду, сказала она, здесь мой дом, моя семья. Это было очень странно, но она не хотела бросать своих родителей. Ещё более странным было то, что она не хотела бросить даже своего мужа, который уже давно не жил с ней половой жизнью. Поэтому я принял решение уехать сам. Я понял, что она, как и все вокруг, вдруг оказалась…

— …ватницей, — подсказал Тюха.

— Да, — кивнул Гава, — Я давно уже заметил, что с ней происходит что-то странное, какие-то метаморфозы. Прямо на глазах она вдруг переставала быть человеком и превращалась в насекомое, в какую-то стрекозу, которая после спаривания чуть ли не по грудь затягивала меня в свою огромную вагину, тем самым спелёнывая меня, чтобы я никуда не уезжал. То потом обращалась в наяду, в какую-то навку с рыбьим хвостом, которая заглатывала мой уд и подолгу не выпускала его из глотки.

В тот вечер я подарил Зосе на прощанье розовую шаль и предложил в последний раз заняться сексом. Она была непротив. Я дважды обернул эту шаль вокруг её шеи, и как запряженную кобылку потянул к себе за уздцы.

Руки Гавы при этом заметно задрожали.

— Потом с этой розовой шалью её и обнаружили на клумбе, в двух шагах от моего дома, — плаксивым голосом добавил он и закрыл лицо дрожащими руками.

— Успокойся, Володя! — затормошила его Ульяна. — Никакой наяды, никакой стрекозы не было! Это всё твоё воображение. Это всё иллюзии, которые привиделись тебе. Твоя любовница ни в кого не превращалась. Это всё было только в твоей голове.

— Признайтесь лучше, что это вы задушили Зосю! — потребовал от него Тюха.

Гава убрал руки от лица: по небритым щекам его ползли слёзы.

— Нет, я не мог её убить. Не было этого. Я не то, что не могу убить человека, я даже муху никогда не тронул. Всё это я придумал.

— Это вы задушили её! — без всякого сожаления повторил Тюха. — Больше некому!

— А может, и задушил, — неожиданно признался Гава. — Может, и так. Я ничего не помню. Я любил эту надувную куклу — с её большим ртом и волосатой пихвой. Господи, как грешен я, — приложил он сжатые ладони к своим губам. — У меня не очень хорошо с головой. Мне нравилась моя богомолка.

— Богомолка? — с удивлением переспросил Тюха.

— На самом деле, не было никакой стрекозы, которая затягивала меня в свою вагину, — разоткровенничался Гава. — И не было никакой навки, которая заглатывала мой уд. Всё это я придумал, чтобы не травмировать особо впечатлительных читателей. На самом деле всё было гораздо хуже. Она превратилась в богомолку.

— В какую ещё богомолку? — удивилась Ульяна.

— В ту самую самку богомола, которая чуть не сожрала своего самца. Если бы не моя мгновенная реакция, я бы не сидел бы сейчас тут перед вами.

— А вот с этого момента чуть подробнее, — попросил его Тюха.

— Как я уже говорил, — начал свою правдивую историю Гава, — всё начиналось с прелюдии: Зося становилась передо мной на колени… и, сложив на тихой груди ладони, благоговейно молилась мне, словно я был для неё высшим божеством. Потом это божество грозно приказывало ей: «Соси, Зося!» и под его настойчивой рукой её девичий затылок, пахнущий дешёвым шампунем, начинал ритмично двигаться.

Моё мужское достоинство ей нужно было только как средство неразрывной связи со мной, как с божеством. Обхватив ладошками мошонку, она благоговейно, как на исповеди, удерживала во рту жезл моей власти над ней. Всё это доставляло мне наивысшее наслаждение, особенно, когда я повязывал вокруг её шеи розовую шаль и как запряженную кобылку тянул её к себе за уздцы.

Однажды она решила разнообразить ласки и стала покусывать мой жезл зубами. И вот тогда с ней и произошла эта метаморфоза. Её тело вдруг стало удлиняться и зеленеть. Появились две пары крыльев. Глаза стали фасеточными, а голова — треугольной, как у инопланетянки. Хрупкие руки превратились в хищные конечности, а брюшко стало напоминать брюшко таракана.

Она на моих глазах превращалась в самку богомола.

Хуже всего было то, что во рту её образовались мощные челюсти. Я испугался, что она сделает мне больно, что она лишит меня мужского достоинства и откусит мой жезл. Из страха кастрации я оттолкнул её и замахнулся на неё кулаком. Она тут же отлетела в сторону и приняла устрашающую позу: крылья расправила веером, передние хватающие лапы выставила вперёд, конец брюшка задрала кверху, после чего вновь бросилась на меня.

Я не соображал, что делал. Схватив концы шали, я что есть силы сдавил ей горло. Когда она перестала дышать, то вновь вернула себе прежний вид. Внешне она ничем не отличалась от прежней Зоси, но это уже была совсем другая сущность. Ночью я вынес её во двор и бросил на клумбу.

Гава поиграл желваками.

— Правду говорил мне батюшка, берегись женщин — богомолок.

Ошеломлённый Тюха, наконец, пришёл в себя.

— Благодарю вас, Влад, за это чистосердечное признание. Теперь я понимаю вас и вашу книгу. Она была для вас, как избавление от ужаса, который преследовал вас все эти годы. Это хорошо, что вы не опубликовали эту сцену. Пусть эта книжка так и останется незавершённым детективом для несмышлённых читателей.

— Господи Исусе Христе, сыне божий, прости меня грешного, — пробормотал Гава и перекрестился.

— Господь прощает вас, — выдал ему разрешительную индульгенцию пан Тюха.

— А как же убиенные мной? — взглянул на него изподлобья Гава.

— Поскольку все они были не людьми, а ватой, — ответил ему пан Тюха, — будем считать, что никакого греха вы не совершили.