Липовая летопись Love Tour

Оборотни

Неожиданно за их спинами вырос, как надзиратель, высокий и упитанный пациент, на котором больничный халат смотрелся почему-то, как арестантская роба.

— А чому це ви в державному закладі, — спросил он неприятным голосом, — розмовляєте не державною мовою?

— Емцов, успокойся! — обернулся вриод. — Не корчь из себя бендеровца! Ты что, русский язык не понимаешь?

— Я вже розучився говорити російською мовою, — ответил ему Емцов. — Мене напружує, коли я ії чую.

— Ишь, как манкуртов воротит, когда они слышат то, от чего отреклись ради собственной выгоды. Лучше поработай над своей дикцией! — посоветовал ему вриод. — А то не понятно, что ты там бубнишь, когда начинаешь говорить на мове!

— Я-то понимаю, — сразу же перешёл на запретный язык Емцов, и речь его тотчас стала внятной, — я же русский человек. И мама у меня под русской фамилией, и отец… и баба с дедом, которые в Крыму остались. Но я против того, чтобы на руском языке говорили в Великой Галиции.

— Молодец! — похвалила его молодая и красивая больная, проходившая мимо по коридору.

— Янина, ты как здесь оказалась? — остановил её вриод. — А ну-ка живо на свой этаж!

— Ага, щас! — не послушалась его Янина. — Разбежалась!

— Якщо ти розмовляєш російською, — продолжил Емцов, ободрённый похвалой красивой девушки, — то этим ти підтримуєш ворога. Державна мова у нас одна! Я выступаю против русского языка. Никаких русских школ! Никакого второго государственного! Тільки мова! Тільки хардкор!

— Так их, Алик! Жги! — поддержала его Янина. — И вступай в нашу церковь!

— В какую ещё церковь? — не понял Алик.

— В церковь святой неньки Украины.

— А что, есть уже и такая? — удивился Алик.

— В нашей дурке есть всё, что пожелаешь, — ответила ему Янина с неподражаемой улыбкой. — Есть даже боевой отряд свидомых зомби графа Дякулы под названием «бешеные пчёлки»!

— Бешеные пчёлки графа Дякулы? — с недоумением повторил он.

— Так, — кивнула она, — он был нашим пятым гетманом и обязательно станет седьмым.

— Вашему гетману Дякуле давно уже пора на пенсию, — посоветовал ей Алик Емцов, — должен уйти из политики, потому что у него огромный негативний рейтинг. он

— Бля, оце діла! — опешила красавица Янина. — Ещё одна кремлёвская консерва вскрылась! Так вот какого троянского коня нам подсунул Путин? Я думала, Емцов, ты патриот, а ты, оказывается, латентний ватник. Как можно кусать руку, которую протянул тебе граф Дякула? Ведь он так долго боролся за твоё освобождение! Який же ти перевертень!

— Оц-тоц-перевертоц, — передразнивая её, неожиданно напел Емцов, — бабушка здорова.

— Я не хочу тебя больше видеть, Алик, так и знай, — обиженно произнесла Янина и молча поплелась к себе на третий этаж.

— Обожаю этих оборотней с русским именем и фамилией, — саркастически заметил вриод, — которые на русском языке рассказывают, как ненавидят всё русское. Между прочим, поступил он к нам с диагнозом нервная анорексия. Из-за неприятия всего русского сам себя голодом морит.

— Никак не могу заставить себя есть, — подтвердил Емцов. — Вытравливаю из себя по крупице русского раба.

— Что-то вы, — с сомнением посмотрела на него Алиса, — совершенно не похожи на человека, который голодает.

— И тем не менее, я не ем уже 148 дней, — гордо поднял двойной подбородок Емцов. — Начал голодовку ещё в тюрьме…

— Что-то не верится, — покачал головой Стрибун. — В таком случае вы должны быть похожи на обтянутый кожей скелет.

— Это от того, что у меня большой запас прочности, — погладил себя по пузу Алик. — Я чемпион мира по голоданию.

— Ещё никто не выживал больше пяти месяцев, — усмехнулся Байков.

— Да, — согласился с ним Алик, — даже йоги умирают уже через 75 дней после начала голодовки. Я же, как видите, держусь.

— Ага, держался бы ты, — укорил его вриод, — если бы мы тебе три раза в день не ставили капельницы с дорогущими витаминами и спецпитанием.

— А я вас не прошу, — облизал губы Емцов.

— Зато вся страна просит, — вздохнул вриод, — каждый день отмечают в зомбуке твой новый рекорд. Вот вам типичный наш свидомый зомби, — сообщил он мониторам, — короче говоря, выродок, не помнящий своего родства.

— Я бывший русскоговорящий патриот, — гордо заявил Алик, — і мені начхати на все, що ви тут кажете.

— Впрочем, — не обращая на него внимание, продолжил вриод, — забыли свой родной язык и многие другие обитатели нашего чудесного дома отдыха. Более того, они напрочь забыли и свою историю. Это выше моего разумения, когда внуки жертв холокоста прославляют убийц своих бабушек и дедушек. Называют в честь своих погромщиков улицы и проспекты. И мешают с дерьмом своих освободителей.

— Годі базикати тут російською! — прервал его Емцов.

— Но он совсем не похож на зомби, — недоумённо пожал плечами Байков. — Скажите, как отличить зомби от нормального человека?

— Очень просто, — ответил вриод, — если человек говорит, что на Майдане был переворот, а на Донбассе идёт гражданская война — это зомби.

— А если он говорит, что это была революция Достоинства и на нас напал агрессор?

— Это тоже зомби.

— Ничего не пойму, — развёл руками Байков. — То есть получается, что нормальных людей нет, все люди — зомби?

— Получается, что так. Всё зависит от того, какие каналы он смотрит зомбовизоре.

Неожиданно к ним на инвалидной коляске подкатил седой старик с пришпиленной к больничному халату картонной звездой героя.

— Герою слава! — приветствовал его Емцов. — Как поживаете пан генерал?

— Т-ш-ш! — приложил старик палец ко рту. — Да что ж ты при всех! Ты же обещал держать в тайне всё, что я тебе рассказал.

— Извините, не сдержался, — отрапортовал Емцов.

— На самом деле, я рядовой, — признался старикан. — Подтвердите это, доктор.

— Так точно, — подтвердил вриод, — по документам вы значитесь у нас, как рядовой Ярослав Полевой. Но весь наш дом отдыха уже давно знает вас, как генерала Жахевича. Так что в этом нет никакого секрета.

— Проклятая деменция! — стукнул себя по лбу генерал Жахевич. — А я уже и забыл, что все об этом знают.

— Неужели вы тот самый герой? — удивился Стрибун. — В честь которого называют стадионы и проспекты?

— Бывший! — неожиданно гаркнул кто-то за его спиной.

Это был проходивший мимо больной Полищук, он же Паша Судоплатов, он же Шалом Шварцбард. Он подошел впритык к инвалидной коляске и, склонившись над стариком, злобно прошипел:

— Бывший герой! Суд отменил тот незаконный указ. Так что снимай свою фальшивую медаль!

— Пошёл в жопу, Полищук! — нервно ответил ему генерал и прикрыл рукой свою картонную награду. — Герои не умирают!

— Я знаю, Жахевич, — кивнул ему Полищук. — Я ведь убиваю тебя уже не в первый раз.

— Да сколько ж можно меня убивать! — взмолился генерал, — имей же совесть!

— Такая участь ждёт всех нацистов!

— Да какой же я нацист? — развёл руками Жахевич.

— А про батальон «Нахтигаль» забыл, герр гауптман? — громким шёпотом спросил его Полищук.

— Нет, не забыл, — ответил рядовой Полевой и неожиданно напел, — нахтигаль, нахтигаль, пташечко…

— А про львовский погром и Бабий Яр? — спросил его Полищук.

— Первый раз слышу, — ответил генерал Жахевич. — И вообще, всем известно, что я евреев не обижал. Даже девочку одну спас.

— А чем занимался твой карательный батальон в Белоруссии? — поинтересовался Полищук.

— Собиранием фольклора и заготовкой брусники, — ответил генерал Жахевич.

Полищук вытащил из-за пазухи водяной двуствольный пистолет и несколько раз нервно нажал на курок, целясь ветерану в ноги.

— Вот тебе за Хатынь! Вот тебе за Волынь! Вот тебе за войну против собственного народа!

Больничные кальсоны генерала Жахевича вмиг окрасились в жёлтый цвет.

— А это напоследок тебе за Ярослава Галана! — ещё раз нажал он на курок.

— А что я мог сделать? — испуганно прикрыл генерал лицо руками. — Надо было уничтожать всех, кто признавал советскую власть. Надо было не запугивать, а физически уничтожать. Я не боялся, что люди проклянут нас за жестокость. Пусть из 40 миллионов населения останется половина — ничего страшного в этом нет.

— Полищук! — кинулась к стрелявшему проходившая мимо санитарка. — Ну, сколько ж можно! А-ну, живо отдай свой пистолет!

Она с трудом отобрала у Полищука детскую игрушку.

— И ты тоже давай сюда свои кальсоны! — приказала она генералу. — Мне уже надоело их стирать!

Получив в руки кальсоны, санитарка замахнулась ими на Полищука и погнала его ссаными тряпками на лестницу. Стрибун, поражённый услышанным, спросил:

— Генерал Жахевич, вас же вроде убили ещё 70 лет тому назад!

— Всё дело в том, — признался старик, — что гибель моя была подстроена! Синие фуражки мне только ноги прострелили. Так же, как сейчас Полищук. Это потом они сфабриковали легенду, будто я погиб смертью храбрых. После шести лет войны с Советами я, наконец, понял, что мы не можем изменить ход истории и пора всем нашим воякам покинуть схроны и вернуться к мирной жизни.