Липовая летопись Love Tour

Воронье гнездо

Одна из дверей в длинном коридоре была украшена табличкой, на которой каллиграфической вязью было выгравировано слово «гетьман».

— Ничего себе! — удивилась Алиса — У вас здесь даже свой гетман есть?

— Ага, — кивнул вриод.

— И как его зовут? — поинтересовался Стрибун, сфотографировав табличку.

— Т-ш-ш, — приложил палец к губам вриод, после чего тихо произнёс, — он здесь инкогнито. Выходит из своих покоев лишь тогда, когда сам пожелает. Поэтому беспокоить его ни в коем случае нельзя. Несмотря на старческий маразм, он до сих пор здесь занят очень важными державными делами.

— А здесь кто? — спросил монитор Байков, показав пальцем на соседнюю дверь, на которой двумя полосками скотча был прикреплен листок из блокнота с надписью: «Не входить! И не стучать!!». Ниже был нарисован домик, в котором помещались три вороны, а под рисунком державной мовою было приписано: «Літературна криївка! Дотримуйтесь тиші!! Тут творять!!!».

— А тут у нас особая палата, — ответил вриод и поднял указательный палец вверх. — Здесь окопались у нас письменники-підпільники, так сказать, диванные стратеги, знаменитые партизаны гибридной словесной войны.

— А нам туда можно зайти? — поинтересовался Стрибун, которому захотелось узнать, как же выглядит секретный бункер.

— Вам всё можно, — разрешил вриод.

Первым делом, Стрибун три раза уважительно постучал. Не услышав ответа, он взялся за ручку и слегка потянул дверь на себя. Но, наученный горьким опытом, он решил теперь почём зря не рисковать и широко дверь не открывать. А вдруг в него ещё чем-нибудь пальнут!

— И чем же она особенная? — опасливо спросил он.

— Тем, что в ней не шесть коек, как в других палатах, а лишь три дивана, — пояснил вриод. — Раньше мы называли её схроном для сепаров, потом — палатой пророков, а сейчас мы именуем её «Вороньим гнездом».

— А почему «вороньим»? — спросил Байков.

— Потому что накаркали, сволочи! — резко ответил вриод и, широко открыв дверь, кивнул, — прошу!

— Нет, — покачал головой Стрибун. — Только после вас.

Вриод недовольно хмыкнул и первым вошёл внутрь. Следом за ним зашли в полном составе и трое мониторов. Глазам их предстала необычная картина. В накуренной палате стоял дым коромыслом. В сизом дыму перед тремя диванами угадывались три письменных стола с раскрытыми ноутбуками. За ними и восседали те самые диванные партизаны.

— Вы, что, по-кацапски читать не умеете? — с гневом накинулся на вошедших тот, кто сидел справа. — Там же ясно написано: «Не входить!».

Застигнутый врасплох, седоволосый дедуган держал в одной руке гранёный стакан, а в другой — пузатый бутыль сивухи. Его белые усы топорщились, как зубная щётка. В углу рта дымилась сигарета.

— Им можно, — ответил ему вриод. — Это мониторы.

— Да, мы мониторинговая группа Национального превентивного механизма, — подтвердила его слова Алиса, — и мы приехали сюда, чтобы проверить, как в Центре психического здоровья соблюдаются права умалишённых.

— Не, у нас всё норм, — ответил тот, кто сидел слева.

Лысый красномордый старикан наливал в высокий узкий лафитник медово-вишнёвую сикеру. Его тонкие белые усы свисали до подбородка, как подкова, а белая борода торчала, как у старого козла. Слегка пригубив хмельной напиток, он облизнулся и осведомился:

— Что ещё хотите вы узнать?

— Что именно вы тут творите? — объяснил цель визита Байков.

— Мы здесь прорицаем, — ответил им тот, кто сидел в центре.

Это был моложавый мужчина лет шестидесяти с цыганской серьгой в ухе и густой шевелюрой, подкрашенной хной. Плеснув в стопку настоянный на травах «Егермейстер», он залпом опрокинул в себя шот, после чего обратился к вриоду:

— Григорий Иванович, представьте нас.

— Пан Ухович, — представил его вриод, — патриарх бурлеска, балагана и буффонады.

— Патриарх? — удивилась Алиса.

— Да, — подтвердил пан Ухович, — и кроме того живой классик. Именно поэтому в наборе игрушечных писателей я представлен в образе громовержца Зевса с молнией в руке.

— А меня в этом пантеоне, — похвастался подковоусый круглолобый старикан, — почему-то вылепили в виде Посейдона.

— Причём с вилами в руке, — поддел его пан Ухович.

— Ну, почему с вилами? — обиделся белобородый. — Я держу в руке трезубец. Державный наш тризуб. Хотя некоторые говорят, что хазарскую тамгу. Но это неправда. Если его перевернуть, он больше похож на татарскую тамгу.

— Наш старожил пан Вырвичуб, — представил его вриод, — известный интриган, мистификатор, эротоман и литературный хулиган.

— А мне зачем-то вороньи крылья прилепили за плечами, — пожаловался седовласый дедуган.

— Чтобы все знали, с кем они имеют дело, — усмехнулся пан Ухович.

— И ещё дали в руку чёрную нагайку, — добавил седовласый.

— Чтобы ты некоренным и нетитульным спуску не давал, — посоветовал ему Вырвичуб.

— Это точно, — признался седовласый. — Я так глубоко вошёл в образ Чёрного ворона, что до сих пор не могу из него выйти. Всё воюю и воюю. Я веду свою личную войну, как партизан. Я считаю, что нетитульные не имеют права оскорблять мою нацию. Их давно уже пора гнать отсюда!

— Пан Шабляр, — представил его вриод, — скандальный автор одного ксенофобского романа.

— Ксенофобского? — удивился Байков. — Как такое может быть?

— У нас сейчас возможно всё, — ответил пан Шабляр. — Более того, сей антисемитский роман, как назвал его один издатель, стал абсолютным бестселлером. Он так понравился читателям, что его стали раскупать как пирожки.

Прикурив от окурка новую сигарету, он выпустил сизое облако из-под седых усов.

— Кроме того, — добавил он, — меня ещё называют литературным киллером.

— Литературным? — удивился Стрибун. — А это как?

— А я написал роман под названием «Репетиция сатаны», в котором умирает лишь один герой — губернатор Харко Кушнаревский.

— Не читал, но одобряю! — перебил его Вырвичуб.

— И вот представьте, — выпустил пан Шабляр дым, — ровно через месяц на охоте реально гибнет харьковский губернатор Кушнарёв!

— Его убили? — догадалась Алиса.

— Ясное дело, — кивнул пан Шабляр. — Ведь этот сепар призывал к созданию Юго-Восточной автономии, то есть к отделению не только Крыма и Донбасса, но ещё и шести русскоязычных областей.

— Какой ужас, — покачала головой Алиса.

— Вот после этого меня и назвали литературным киллером, — признался пан Шабляр, — и даже предлагали деньги, чтобы я описал в романе смерть ещё одного политика, но я не согласился.

— А надо было, ги-ги-и, — усмехнулся пан Вырвичуб.

— Но самым главным своим достижением я считаю то, — горделиво добавил пан Шабляр, — что я перевёл Гоголя на рідну мову.

— А зачем? — искренне удивился Байков.

— Чтобы утереть нос москалям и доказать, що Микола Гоголь — наш письменник.

— А что именно вы перевели? — поинтересовался Стрибун.

— Первую, самую раннюю редакцию «Тараса Бульбы», где не было той дурости, будто бы козаки «умирали за русскую землю», а сам Бульба якобы на костре произносил: «Уже чуют ближние и дальние народы. Подымается из Русской земли царь и не будет в мире силы, которая бы не покорилась ему!».

Произнося эти слова, пан Шабляр угрожающе поднял кверху свой кулак, который внезапно осадил неприличным жестом по предплечью:

— А хер вам! На самом деле, никакого костра не было, а вот последние слова его были такие: «Будьте здоровы, паны-браты, товарищи! Да глядите, прибывайте на следующее лето опять, да погуляйте хорошенько!».

Он крепко затянулся, после чего, как паровоз, выпустил вверх очередную густую струю дыма.

— Позже сам московский посол наехал на меня: «Это подлость! Вы извратили Гоголя. В этом переводе выброшены все упоминания Руси».

— А ведь Гоголь впервые в этой книге описал разделение народа нашего на русинов и рутенов, — заметил пан Ухович, — на Остапа, преданного русской вере, и на Андрея, продавшегося ляхам. И ничего не поменялось с той поры, страна до сих пор разделена на Остапов и Андреев.

— Вредный был писатель, — едко заметил пан Вырвичуб. — На самом деле он все свои творения сочинял на мове, но специально для царской цензуры переводил всё на русский язык.

— Что, серьёзно? — удивилась Алиса.

— Да, — на голубом глазу ответил ей пан Вырвичуб, — а оригиналы сжигал, ги-ги-и.

— А Шевченко вы тоже будете переводить? — поинтересовался Байков у пана Шабляра. — Всю его прозу, написанную по-русски?

— Нет, — задумчиво покрутил тот кончик уса. — Шевченко — это глыба. К переводу его русских повестей я ещё не готов. Хотя, чем чёрт не шутит, их ведь ещё никто и не переводил. И я думаю, первым, кто это сделает, непременно получит Шевченковскую премию.

Придвинув к себе пепельницу, полную окурков, он затушил в ней «бычок» и тут же выудил из пачки новую сигарету.

— Да сколько ж можно дымить! — осадил его вриод. — Дышать тут уже нечем!

Пан Шабляр невозмутимо чиркнул зажигалкой и, затянувшись, демонстративно выпустил перед ним в воздух три колечка.

— Ничего, мы уже привыкли, — сказал пан Вырвичуб, — уж лучше дышать дымом, чем лежать в луже крови, ги-ги-и.

— Это точно, — потеребил серьгу в ухе пан Ухович, — уж лучше скрываться в психушке, чем находиться у киллеров на мушке.

— Полностью согласен с вами, коллеги, — добавил пан Шабляр.

Быстро наполнив гранёный стакан сивухой, он мигом опустошил его, после чего залихватски вытер усы рукавом вышиванки:

— Уж лучше бахнуть в себя грамм триста, чем стать мишенью террориста.

— А что, — всполошилась Алиса, — на вас тоже устроили охоту?

— Ясный хер, — кивнул пан Шабляр, — как только «убили» Собабченко… ну, как убили? Показали его в луже свиной крови… Наши доблестные спецслужбы вызвали нас к себе и предупредили, что следующими жертвами можем стать и мы.

— Нам показали, — продолжил пан Вырвичуб, — так называемый расстрельный список 47 потенциальных жертв и пообещали охрану. Но мы все трое выбрали дурдом. Тем более, что мы здесь не впервой.

— Это точно, — подтвердил пан Ухович, — я давно уже скрываюсь здесь из-за обвинений в сепаратизме.

— Ну, уж не дольше меня, — возразил пан Вырвичуб, — я попал в дурку ещё при советской власти.

— А за что? — поинтересовался Байков.

— Первый раз за антисоветчину и тунеядство. Я ведь нигде не работал при совке, кроме как фарцовщиком и сутенёром. А в свободное от сутенёрской работы время пописывал антисоветские рассказы. Но кто-то настучал на меня, и ко мне тут же постучались товарищи из КГБ.

— Что серьёзно?

— Истинная правда, ги-ги-и. Из-за этих рассказов я едва не загремел в тюрьму, но я притворился сумасшедшим и наплёл следакам, что убил родного деда и отца, а чтоб не оставлять улик, их мясо я перекрутил на фарш, нажарил котлет, а из костей наварил мыло.

Гадко улыбнувшись, пан Вырвичуб посмотрел на мониторов, пытаясь понять по их лицам, поверили ли они ему.

— Но поскольку улик не нашли, — продолжил он, — меня признали варьятом и отправили в Кульпарков — в самую известную во Львове психбольницу.

— О, я прекрасно знаю этот даунклуб, — оживился пан Ухович. — Хотя если честно, весь Львов — сплошной дурдом. Но в Кульпаркове хоть лекарства дают всем от шизы и паранойи.

— А за что второй раз? — поинтересовался Стрибун у пана Вырвичуба.

— Второй раз за зеркальце, ги-ги-и. — ещё гаже улыбнулся тот. — Было у меня такое зеркальце чудесное, к которому я обращался всякий раз, как только выпью кухоль пива: «Свет мой, зеркальце, скажи, да всю правду доложи: кто из великих галицких писателей самый даровитый, самый гениальный и самый знаменитый?». И мне зеркальце в ответ: «Ты, конечно, спору нет!».

— Врёт твоё зеркальце! — не согласился с ним пан Ухович. — Из галицких я самый знаменитый!

— А я самый даровитый! — тут же добавил пан Шабляр.

Пан Вырвичуб не стал с ними спорить. Пригубив из лафитника сикеру, он продолжил:

— Тогда мне остаётся лишь одно: я самый гениальный! Как только психиатры об этом узнали, меня во второй раз в Кульпарков отослали. Сказали, что там гениев этих куры не клюют. Так оно и вышло!

— А как вы оказались в этом элитном доме отыха «Бомонд»? — поинтересовалась Алиса.

— Сюда я попал из-за своего стишка. Меня обвинили в том, что своим виршиком «Убей Боягуза!» я подстрекал к убийству гетмана. Ведь когда во Франковске в него пульнули яйцом, наш Боягуз подумал, что это бомба, и едва не окочурился. Стрёмное время я решил пересидеть здесь, в этой крыивке. Тем более тут такая солидная компания собралась.

— А за что вас назвали сепарами? — поинтересовался Стрибун. — Что вы такого накаркали?

— Первым накаркал я, — признался пан Ухович. — Ещё десять лет назад я сказал, что Крыму и Донбассу нужно дать возможность отделиться, что политически это часть русской нации. Я заявил тогда, что территориальная целостность Великой Галиции скорей иллюзия, и я бы не делал эту целостность какой-то догмой. Зачем упираться в то, что на самом деле уничтожает нас и губит? Так оно и случилось.

— Нет, первым накаркал я! — возразил пан Вырвичуб. — За год до тебя я написал статью «Я отпускаю Крым», где высказал то же самое. Нам надо разделиться и пожить, как две Германии. Затем сойдемся. Уже тридцать лет терпим этот кавардак. Сколько можно?

— Моисей 40 лет водил народ, пока не вымерли рабы, — обнадёжил его пан Ухович.

— Но я не могу столько терпеть, — помотал головой пан Вырвичуб. — Я хочу жить в нормальной стране.

— И где должна пройти межа? — осторожно спросил пан Ухович.

— Думаю, надо сделать референдум и задать вопросы. Но, скорей всего, по Днепру, по линии оранжевого голосования, которая, кстати, четко совпадает с границами старой Речи Посполитой. Короче, Крым я для себя закрыл. Да и жители Донбасса никогда не будут с нами. Донбасс постоянно будет нас тянуть в совок, в русский язык, в колорадские ленточки и пионерские отряды.

— Ха! — выдохнув дым, усмехнулся пан Шабляр. — Да я об этом говорил ещё двадцать лет назад. О том, что Крым никогда не будет нашим. Его подарил нам Хрущёв. Вы знаете, что такое в бочку мёда влить ложку дёгтя? Так это и есть тот дёготь! Донбасс, да! Исторически там наши земли, но если нация не имеет силы эту болезнь преодолеть, то лучше отрезать руку… Я не говорю, что это правильно… Это философия отчаяния.

Неожиданно в открытую дверь пробрался ещё один седовласый дед и с порога замахал рукой:

— Не надо ля-ля! Первым об этом заявил я! Ещё в начале девяностых.

— Разрешите представить, — представил его вриод, — наш первый гетман Хитрый Лис.

— Я первым заявил, что нации у нас нет. Я имею в виду, единой нации. В этом вся и проблема.

— И когда она у нас появится? — спросил пан Ухович.

— Она появится тогда, — ответил Хитрый Лис, — когда появятся признаки нации. Это единая мова. Единая культура. Единая история. Единая церковь. У нас есть это?

— Нет, — помахал головой пан Вырвичуб.

— Мы дискутируем про церковь, мы дискутируем про мову, про историю. У Донецка она одна, у Львова другая. Кстати, я тут слышал за стенкой, как вы тут обсуждали, кто первый накаркал, что Крым и Донбасс от нас уйдёт. Так вот первым накаркал наш выдающийся советский классик пан Гончар. Позвольте, я зачитаю.

Хитрый Лис вытащил из кармана бумажку и зачитал:

«Донбасс — это раковая опухоль, отрежьте его, бросьте в пасть империи, пусть подавится! Потому что метастазы задушат всю Украину! Что даёт Донбасс нашей духовности, нашей культуре? Колбасный регион и колбасная психология! Нет, пусть нас будет меньше на несколько миллионов, но это будет нация. Мы способны будем возродиться, войти в европейскую цивилизованную семью… А так никогда порядка не будет. Будет разбой и вечный шантаж…»

— Тьфу, ты прости господи! — смачно харкнулся на пол пан Вырвичуб.

— Ну, как так можно, — пристыдил его Григорий Иванович, — вы же интеллигентный человек!

— Извините, — развёл руками пан Вырвичуб, — я ещё долго буду выхаркивать из себя этот медвежий мир.

— Ладно, — сказал вриод и показал мониторам рукой на дверь, — вы тут ещё подискутируйте пока, а мы с мониторами пойдём. Нам ещё на второй этаж зайти нужно.