Мера пресечения

13

Когда приезжали в город высокие гости — столичные или зарубежные — и полагалось встретить их на высшем уровне, поручали это ей. Во-первых, она занимала пост, примерно соответствующий солидным чинам гостей; во-вторых, считалось, что владеет языками.

Это последнее было сильным преувеличением: ее знания и практика в данной области ограничивались несколькими обиходными фразами на немецком, французском, английском, польском, и как только словарь этот исчерпывался, а гости, приятно удивленные, принимались лопотать с ней по-своему, она — как бы из дипломатических соображений — полностью переходила на попечение переводчика.

Для высоких гостей был в городе особнячок на тихой улице, говорили, что все там здорово благоустроено, но мало комнат — шесть или семь, и выстроили дом побольше, в том же районе, гостиничного типа, а этот домик предполагалось передать на заселение в порядке квартирной очередности.

Она там побывала, когда уже это было решено, и вдруг влюбилась в тамошнюю уединенность, в непривычную обособленность, в необычную планировку, в тишину прилегающих улиц, в сад, вольно разросшийся позади дома, — детям раздолье! Это была чистая фантазия, потому что по метражу полюбившееся ей жилище никак не соответствовало численности ее семьи, даже со скидкой на оптимальное улучшение жилищных условий. Однако втемяшилось это так, будто не фантазия вскружила голову, а подвернулась реальная возможность наконец-то выкарабкаться из квартирной тесноты.

Реального, впрочем, было мало: куда же ей семь комнат? Она могла рассчитывать на четыре, да и то с большой натяжкой: особняк был старинный, крупногабаритный, строился по безлимитному проекту. В тех четырех было метров восемьдесят и в придачу сорок — куда же столько? Заполучить соседей значило бы влезть в коммуналку, а это уж извините! Но так втемяшилось, что свет стал не мил без голубой мечты.

Несколько дней — на работе и дома — урывками она пыталась что-нибудь придумать, однако тщетно, и, честное слово, впору бы отчаяться, отбросить бредовую затею, а она не отбрасывала, была спокойна, потому что так бывало с ней не раз и всегда что-нибудь придумывалось — не сразу, позже, постепенно, и опыт вселял уверенность: не может не придуматься.

Спокойно, трезво, без суеты она перебирала варианты, как следователь версии, но версии, она знала, проверяются, какими ни казались бы сомнительными, а коль уж не годится вариант — к чертям его, и баста.

И вдруг на пятый или на шестой день ее осенило, она немедля сняла трубку, позвонила этому Игорю, корреспонденту республиканской газеты, собкору, словом.

— Вас беспокоит Муравьева, — сказала она служебным тоном, ни теплым, ни холодным, умеренным, не выдающим ни надежды на успех, ни опасения обмануться в своей надежде. — Как жизнь? Работы много? Кто не работает, тот не ест. Поесть некогда? Это хужее. Зато имеете высокую трибуну. Печать — самое острое оружие.

Она не сомневалась в том, что никакого беспокойства ему не причиняет и что он рад ее звонку: не так давно у него хватило глупости попытаться приударить за ней, но она была не такая дурочка, чтобы в своей, так сказать, епархии, при своем, так сказать, положении идти ему навстречу.

— Чему обязан? — спросил Игорь. — Всегда к вашим услугам.

— Собственно, услуг мне не требуется, — сказала она равнодушно. — Вы парень хороший, а тут намечается один вариант… Почему бы не оказать услугу хорошему парню!

— Очи черные… — пропел Игорь в трубку. — Хороший парень тоскует по звездам. А небо затянуто тучами.

Кроме статей и фельетонов он, видимо, тайком кропал стишки.

— Слушайте, романтик, — сказала она, — что у вас слышно с корпунктом?

А он как-то обращался к ней за помощью, но ничего сделать не удалось. Его внештатные помощники, занимавшиеся текущими газетными делами и принимавшие посетителей, ютились в какой-то каморке, и сам он работал на дому, а полагалось иметь корреспондентский пункт, приемную и прочее. Ему, конечно, обещали — городские власти, однако не находилось подходящего помещения, все было не то, что нужно.

— Корпункт — мой пунктик, — ответил он. — С этим вопросом как с вашим отношением ко мне.

— С этим вопросом глухо, как я понимаю, — сказала она. — Но я повторяю: есть вариант.

Он, конечно, ухватился за эту идею, и особнячок был ему известен, и сказал, что незачем туда ездить, смотреть, зря жечь бензин, и пусть она смотрит, как ей лучше, берет себе хоть все сто метров, если дадут, а ему и двадцати достаточно.

— Три комнаты ваши, — сказала она.

Поторговались, как на том базаре, который может только во сне присниться.

— Две, — возразил Игорь. — Зачем мне три?

«Ну, это поглядим, — подумала она, — лишь бы выгорело, парень он действительно хороший, свойский, да еще влюблен, если не врет; с ним договориться не проблема».

Все было взвешено — плюсы и минусы: посторонний люд за стенкой, толчея, возможно, но, иначе рассуждая, двое пенсионеров-общественников не то, что семья по соседству, а Игорь постоянно в разъездах, своим добровольным помощничкам воли, говорят, не дает, приемные дни ограничены скупым расписанием, часы — тоже, и не такое уж заветное пристанище для жалобщиков корпункт, чтобы перли в массовом порядке.

Надо было, однако, заручиться согласием Павла — его ребячество переходило иногда всякие границы: заупрямится — не переубедишь. Она предполагала взять к себе туда и маму, а впрочем, это было вынужденно: на шестерых выписали бы ордер без разговоров.

— Это где? — рассеянно спросил Павел. — В каком районе? Послушай-ка, — оживился он, — это ж буквально в двух шагах от шахматно-шашечного клуба!

Она не стала отвлекаться напрасным морализированием по поводу его легкомыслия, а только сказала как бы в раздумье:

— Уживутся ли наши мамы…

Он думал о чем-то своем и переспросил:

— Мамы? — Предстояло лето, а он еще не решил, к какой байдарочной компании примкнуть. — Все зависит, Тоня, от нас. Мы миротворцы. Уживутся.

Теперь оставались формальности в горжилуправлении, причем они, как водится, затянулись. С ее стороны было бы нетактично подгонять события, а Игорь мотался по районам: посевная. Весну прожили в тесноте, и эта теснота особенно тяготила в ожидании желаемых всеми перемен.

Как ни странно, Павел отложил отпуск на сентябрь, поставив эти желаемые перемены выше своих туристических планов, и, когда выписали ордера, выкроил наконец часок для осмотра новой квартиры. А то никак не выкраивалось у него, бедного.

Пока была заминка с заселением, в этом особнячке жили приезжие спортсмены и, кем-то забытая, лежала на подоконнике у входа какая-то брошюрка — не то руководство по гребле, не то путеводитель по туристским маршрутам.

Еще не осмотрели ничего — ни сада, ни холла, ни комнат, ни внутренней лестницы, ведущей на второй этаж, — только пришли, а Павел уткнулся в брошюру и примостился кое-как на крылечке — сесть было негде; не понимал, сухарь, что ей обидно: старалась, добивалась, хотела погордиться.

«Добро, сиди, — подумала она, — зачитывайся, а я схожу полюбуюсь».

В саду цвели липы, пахло, сад был, конечно, запущен, требовалась хозяйская рука. С Игорем договорились так: официально берет три комнаты, но третью оставляет ей, как бы во временное пользование, потому что две были смежные, изолированные от других, имели черный, отдельный ход, а третья сообщалась с холлом, и нужно было ставить капитальную перегородку. Игорь сказал, что ничего ставить не будет, ему это не нужно, и только переоборудует прихожую.

Старалась, добивалась, добилась. Такой сад! Такие липы! Такая красотища! «Хоромы, — подумала она, — сюда хозяина бы настоящего!» А Павел сидел на крылечке, брошюрку уже отложил, пригорюнился, сгорбился, обхватил руками острые коленки, обтянутые джинсами, уставился куда-то в сторону невидящими глазами.

Он вовсе не похож был на себя.

— Что с тобой? — спросила она, словно бы испугавшись за него, впервые заметив эти острые коленки, худобу лица и так же впервые осознав, что ему уже под сорок, и хоть не жаловался на здоровье, но все может быть. — Ты болен? Павел! — сказала она громче. — Я с тобой говорю!

— Да ничего я не болен, — ответил он, как бы досадуя не на нее, а на себя. — Садись.

Не для того она пришла сюда, чтобы рассиживаться или вести какие-то посторонние разговоры. Это можно было делать дома.

Она взяла брошюрку, развернула, подстелила, села.

— И все же — что с тобой?

— Устал.

И на усталость не жаловался никогда.

— Перерабатываешь?

— Недорабатываю, — сложил он руки — ладонь к ладони, зажал между коленями. — Устают и от безделья.

Вот чего она, пожалуй, сроду не испытывала.

— Что-то новенькое, Павел! Не дают работы?

— Володьку помнишь? Со мной кончал. Шеф к нему благоволит. Пирог, сама знаешь, какой. С кремом, с цукатами. Что почерствее — то мне. Крем, цукаты — Володьке. Кандидатской мало, отделения мало, тянет себе в замы по науке. Кругом кумовство, подхалимаж, а ты…

— Тихо! — сказала она. — Я-то при чем?

Лицо у Павла было острое, страдальческое, брови неопрятные, колючие — это все заметила она сейчас, сию минуту. — а губы прежние, мягкие, пухлые, слегка вывернутые.

Он по-ребячьи надул губы.

— Тоня! Не говори! Ты все можешь.

— Тот, кто все может, не должен этим злоупотреблять, — сказала она, чувствуя, как уходит куда-то вглубь приподнятость настроения или вообще иссякает. — Двигатель, работающий на пределе, ненадежен. Нужно всегда иметь запас мощности.

— Ха-ха! — мрачно произнес Павел и длинным острым пальцем постучал по цементному краю крылечка. — А это?

У него были руки хирурга — с шефом ему, конечно, не повезло.

— Это законно, — сказала она, убежденная в своей правоте. — Ни на каком не на пределе. Не переступая никаких моральных норм.

— Сомневаюсь, — шаркнул ногой Павел: сбросил со ступеньки подвернувшийся камешек.

— Это законно, — повторила она. — А ты если не знаешь, не каркай.

Оглядевшись, словно бы оценивая все вокруг, он повторил вслед за ней:

— Это законно. — И ткнул себя пальцем в грудь. — А я? Я незаконно? Есть клиника Славича. Есть клиника Доброхотского. Тебе стоит снять трубку…

— Ты же против кумовства! — воскликнула она. — За твоего Володю — пожалуйста. Сниму. Но за собственного мужа…

— Твои принципы начинаются с меня, — произнес он тоном сурового обличителя. — И на мне же кончаются.

— А твои, — подхватила она, — вообще обходят меня, обтекают! Или нет их вообще? Тебе сорок лет. Лысина. И не стыдно, чтобы тебя устраивали? Чтобы снимали трубку? Кому-то кланялись?

Наверное, машинально, не думая, что смешон, не подозревая, что жалок, он взялся за голову, пощупал, пригладил жиденькую шевелюру, но лысины не нашел, да и, по правде говоря, ее, явной, еще не было, и вдруг вскричал неистово:

— Твоя беда, Антонина Степановна, в том, что ты никому никогда в жизни не кланялась! Именно беда! Тебе это кажется счастьем, а это несчастье. Ты только снимаешь трубку и даешь указания, а кланяются тебе, а не ты им. Но жизнь не торжественное собрание, посвященное Восьмому марта, где без твоего доклада не обходятся. Жизнь постоянных ракурсов не любит. Еще поклонишься!

Она поняла, что с этой минуты он ей не друг: такого у них еще не бывало; и поняла, что, младшая по возрасту, но старшая по уму, должна держать себя с достоинством, и все-таки готова была уязвить его словесно, изничтожить, однако им обоим помешали: автомобиль подъехал, скрипнула калитка, вошли в калитку двое, за кустами густой сирени не видно было кто.

— Тихо! — сказала она. Сюда идут.

Этих, идущих к крылечку, Павел не знал, а она знала — и одного и другого. Один, ее будущий номинальный сосед, вездесущий корреспондент, явился сюда по праву, по логике, хотя и не вовремя, но другой, достопочтенный директор рекламно-художественного комбината Яков Антонович Хухрий — не забыла! — черт-те откуда взялся, вынырнул из прошлого без всяких прав на это, вопреки логике, и первым побуждением было у нее протереть глаза: не причудилось ли? «Да черт с ним, — подумала она, — что мне до него? Не вовремя? А может, как раз вовремя: бог послал. Еще бы кое-чего с Павлом друг другу наговорили».

Завидев ее, Игорь нисколько не удивился: она тут была по праву, по логике, — а Хухрий, темнолицый да еще загорелый по-летнему, оторопел. С той поры, когда наигрались в преферанс, она не имела чести встречаться с ним.

Улыбнувшись ей, Игорь непринужденно вскинул руки в знак приветствия, а Хухрий дальше не пошел, словно уперся в глухую стену. Сразу стало видно, что он тут не по логике, не по праву, случайная фигура, мелкая: оставив его позади, не обернувшись даже, вроде бы так и должно было ему стоять в сторонке, Игорь подошел, протянул руку, поздоровался и Павлу протянул — познакомились. Сразу стало видно, какой невзрачный Павел в своих потертых джинсах, немолодой — со своими колючими бровями, неприветливый — со злой остротой в лице, и какой симпатяга Игорь — молодой, приветливый, веселый. Он, конечно, заметил, что супруги не в духе, и, пожалуй, кое-что услыхал, но виду не подал, присел рядом с ними — в светлых выутюженных брюках, прямо на крылечко, спросил, когда новоселье, не нужно ли чем-нибудь помочь, и крикнул Хухрию:

— Хелло, мистер Яков! Подойдите!

Неохотно, осторожно, словно бы ступая по скользкому, Хухрий подошел, но затем посмелел, тоже поднял руку приветственно — повторил, нахалюга, свободный жест Игоря.

— Позвольте представить вам… — начал было Игорь то ли с юмором, то ли так, не вкладывая смысла, но Муравьева оборвала его.

— Знаем! — сказала она, вкладывая в это восклицание свой, не слишком тайный, смысл.

Жарко стало Хухрию, одетому не до-летнему, — приспустил пиджак с плеч, вкрадчиво подтвердил:

— Точно. Было такое дело.

Остыть бы после стычки с Павлом, но еще не остыла, спросила у Игоря о Хухрии:

— На какой предмет вы его притащили?

— Странный вопрос! — усмехнулся Игорь. — У него же рабочая сила и материалы. А у меня что? Пишущая машинка и жар публициста в груди! Нарисуем художественную вывеску для моего офиса. Или: «Во дворе злые собаки». Можете, Яков Антонович?

— В порядке исключения, — усмехнулся Хухрий.

Пожалуй, не стоило этого говорить, но она сказала:

— Да не связывайтесь вы с ним, Игорь Михайлович. Я вам эту вывеску и прочее организую по перечислению, а он с вас сдерет натурой; будет спекулировать вашим авторитетом. Он же взяточник.

Во всем виноват был Павел; она пожалела, что так сказала, и Хухрий это учуял:

— Обзовите картежником, не обижусь… Или лошадником, будто играю на бегах. Играл! Но в данном случае пахнет клеветой в присутствии свидетелей. — Он не кипятился, говорил, стервец, нормально. — Вы на высоте, я человек маленький, но маленьких у нас не обижают, — погрозил он пальцем. — Конституция, Антонина Степановна! Если пошутили, возьмите назад, а то тут товарищи, которыми может быть неправильно понято.

Боже мой, при Павле, при Игоре, Игорь ко всему еще вздумал вступиться за нее:

— Не зарывайтесь, мистер Яков! Соблюдайте дистанцию. Разговорчики в строю!

— Слушаюсь: отставить разговорчики, — мнимо покорился Хухрий, а сам продолжал огрызаться: — В футболе, Антонина Степановна, существует офсайт, в том числе искусственный, когда защита красных нарочно выходит вперед и тем самым оставляет нападение белых позади себя, то есть вне игры. Кто умеет пользоваться искусственным офсайтом, тот всегда перехитрит атаку. Я умею, Антонина Степановна, учтите.

Из-за Павла она была так дурно настроена, что, кажется, приняла всерьез эти бредни или по крайней мере услышала в них нечто зловещее.

— Пока я окажусь вне игры, — сказала она, — вас, Хухрий, удалят с поля. Пошли! — Она потянула Павла за рукав. — Хватит!

Молча, в мрачном недоумении Павел пошел за ней; он и там, на крылечке, когда появились Игорь и Хухрий, так же мрачно, недоуменно молчал, не проронил ни слова и только на улице взял ее под руку.

— Извини, Тоня. Стрессовое состояние. Не надо было нам заводиться.

Разумеется, не надо было; она никогда еще не вела себя так бездарно, как нынче. Мама сказала бы, что бог наказал: лишил разума. Но за что?

— Кто этот тип в черном сюртуке? — спросил Павел.

— Такой же хам, как и ты, — ответила она.

Бог наказал, однако, зря, перестарался, перегнул палку, и раз уж сама себя судит, значит, разум при ней. Одолевало темное предчувствие, что будут непременно неприятности с этой новой квартирой. Разум был при ней: отказаться?

Но она промедлила и опоздала.

Через несколько дней ей показали анонимку, отпечатанную в четырех экземплярах и одновременно полученную разными инстанциями. Там говорилось, что, пользуясь своим служебным положением, А. С. Муравьева захапала дом, состоящий из семи комнат, и под ширмой корреспондента, с которым имела внебрачную связь, вселяет туда свою семью по нормам, взятым с потолка.

Стиль и осведомленность в подробностях выдавали автора.

Однако с внебрачной связью вышла промашка: не было! Если бы события развивались дальше, что-нибудь, пожалуй, и произошло бы — поручиться трудно. Но ордер аннулировали, события изменили направление, был легкий флирт, и больше ничего.

Уж сколько раз твердили миру: получил анонимку — скомкай и выбрось. Не скомкали, не выбросили, стали разбираться. Редакция газеты, тоже информированная о событиях, перевела Игоря в другую область, а ей, Муравьевой, влепили строгача, сняли с должности, и так она попала на комбинат.