Мера пресечения

22

На втором курсе, когда переизбирали комсорга, одна бездарная девица, с которой, между прочим, в течение минувшего учебного года по комсомольской линии никаких трений не было, неожиданно разразилась беспринципной критикой:

— Опять Муравьеву? Большое вам спасибо! Я лично против. У нее пережитки в сознании людей. Она ставит цель показаться.

Кто? Тоня Муравьева? Это заявление, смехотворное по форме и провокационное по содержанию, встречено было дружным хохотом, чему отчасти способствовала банальная подоплека, ярко характеризующая моральный облик Тониной недоброжелательницы: ее симпатия, Эдик Чапига, внезапно переориентировавшись, прилип к Тоне, ходил по пятам, писал в Тонину тетрадь конспекты самых нудных лекций, и все это видели.

После такого хамского заявления следовало бы привлечь обидчицу к ответственности либо по крайней мере выразить свое негодование, но Тоня пошла по иному пути, более достойному, как ей представилось в ту минуту. Совершенно не касаясь предыдущего заявления, демонстративно игнорируя его, она дала себе отвод, мотивируя это своей загруженностью на других участках комсомольской работы. Например, на каких? Ну хотя бы в штабе студенческого стройотряда или в редколлегии факультетской радиогазеты. Судите сами: достаточно? Для кого-нибудь, не имеющего к этому вкуса, достаточно, пожалуй, а ей, разумеется, было мало, и, выставив свою мотивировку, выдвигая на обсуждение самоотвод, она не сомневалась в том, что его не примут. Судите сами: за отчетный период неоднократно отмечали ее организаторские способности, причем их курс на факультете держал первенство по всем показателям.

Однако — как бывает! — она ждала, что непременно зашумят, запротестуют, заругают ее за легкомыслие, а получилось наоборот: наступила тишина, и потом кто-то сказал, что надо бы удовлетворить просьбу Муравьевой, она, мол, боевая, не то еще потянет, с личным временем не считается, но нельзя валить на нее столько, это не по-хозяйски.

Сомнительное утверждение.

Как раз не по-хозяйски было принимать ее самоотвод, однако приняли — нелепость! — и даже не удосужились обсудить всесторонне, словно это пустячок — Муравьева или не Муравьева.

Для нее пустячком это не было.

Муравьева или не Муравьева — какая разница! — так могли рассуждать только отсталые элементы, безразличные ко всему, чем живет коллектив.

Почему, спрашивается, на первом курсе в общей массе, в полной неразберихе — кто есть кто? — сразу приметили сокурсники Муравьеву, выделили ее из массы, оказали ей доверие? Как это произошло? Случайно? Ткнули пальцем наугад? Разыграли роли по жребию? Это вы бросьте! Своих способностей Муравьева от людей не таила.

То, что держишь при себе, — чужое; что отдаешь — твое. У нее это было выписано — изречение, почерпнутое из литературы.

Нового комсорга — тоже девушку — она прилюдно поздравила, расцеловала, и шли в обнимку по факультетскому коридору — нынешняя и бывшая, избранная единогласно и так же единогласно не избранная, оказавшаяся не у дел. Обида? Это вы бросьте! Пару теплых слов обидчице? Муравьева выше этого. Шли по коридору в обнимку — беззаботно, весело, и всему второму курсу было видно: никаких обид и сожалений! Муравьева или не Муравьева — право же, какая разница!

На факультете впрямь все потекло по-прежнему, а для нее эта осень на втором курсе, и зима, и весна пронеслись в угаре непредвиденных головокружительных перемен.

В переоценке ценностей?

Нет, лишь раз, под настроение, вроде бы философское, мелькнула такая мысль — попытка объяснить себя, свое головокружение, и тотчас исчезла.

Это было неверно, надуманно так объяснять. Переоценка ценностей — результат умственной работы, а головокружение не зависит от ума, оно неуправляемо, стихийно.

Уже, похоже, добрался пловец до берега, но откатывающаяся волна относит далеко назад. Волна ли? Волна, конечно. Не сама же она, Тоня Муравьева, в недалеком прошлом лучший комсорг на факультете, по собственной инициативе отреклась от достигнутого, сошла, как говорят бегуны, с дорожки? Головокружение стихийно, а стихию не переборешь. Она подумала об этом вскользь, с брезгливой гримасой: оригинальностью это не отличалось. А пробовала ли перебороть? Не пробовала, не хотела. Ей доставляло удовольствие покоряться. Кому? Или чему? Стихии, чему же! Укоризненно качали головами: «Эх, Муравьева, Муравьева!» А что Муравьева? На втором курсе она почувствовала себя так свободно, будто целый год промучилась в гипсе и наконец его сняли. Занятия она запустила, лекций не слушала, к семинарам не готовилась, из списка отличников и активистов перекочевала в другой, известно какой, — без стипендии, с академической задолженностью, с вечными проработками в деканате и на собраниях. Прежде она клеймила позором прогульщиков и лодырей, теперь клеймили ее. Но теперь это был для нее не позор, а напротив — она гордилась этим. «Ничего удивительного, — думала она, — человеку свойственно считать нормой пороки, которым он подвержен». Это не из литературы, это сама. Говорят, что страсть к утверждению своей самостоятельности проявляется в так называемом переходном возрасте; к ней это пришло с запозданием — в восемнадцать лет.

Эдик сказал:

— Характер закаляется в преодолении инстинктов.

Он был умник и соответственно этому надоедливо умничал. Признаться, показалось, что он старается ей подражать.

— Поглядишь на кое-кого — интеллектуал, извилины в комплекте, — сказала она. — А только начнет кого-нибудь воспитывать, сейчас же обратная картина.

— Благодарю, — поклонился Эдик.

— Не за что, — сказала она. — Человеческая глупость больше всего выпирает наружу, когда берутся за воспитание.

— Ты на чем-то свихнулась, — сделал он умный вывод.

— В жизнь нужно бросаться, как в волну, — сказала она.

Ей нравилось фасонить перед Эдиком, хотя он не интересовал ее: мальчишка! К мальчишкам она относилась теперь с презрением, у нее завелись мальчики. Мальчишек на факультете хватало, а мальчиков она заводила на стороне. С мальчишками ей было скучно, они не умели или остерегались бросаться в жизнь, как в волну, а мальчики это умели и не остерегались этого.

Один был инженер, но работал не по специальности — экскурсоводом в городском туристическом бюро; другой — на станции техобслуживания, ремонтировал автомобили; третий учился заочно и вообще нигде не работал — промышлял входящей в моду чеканкой.

Все они, кроме того, постоянно отлучались из города, куда-то ездили, что-то покупали и продавали, вели какие-то тайные расчеты друг с другом, делили прибыль, списывали убыток, назначали кому-то секретные встречи, прятались от кого-то, опасались чего-то, а она, Муравьева, не принимая участия в этом многосерийном приключенческом телефильме, все-таки испытывала ажиотаж наравне с его участниками.

В дела ее не посвящали, и подразумевалось, что ей невдомек, чем дела эти пахнут, но она, конечно, понимала, с какой целью разъезжают ее новые приятели, и какие ведут расчеты, и какую делят прибыль, и кому назначают встречи, и от кого прячутся, и чего опасаются.

Столкнись она с ними во времена первого курса, они бы у нее не шибко разъездились, а теперь, во времена второго, их тайны увлекли ее. Глубокое ущелье пролегло между первым курсом и вторым: тогда она была кем-то, теперь никем. Тогда не было у нее морального права на головокружение, теперь было.

Эдик сказал, что она свихнулась. Ее вызывали в комсомольское бюро и говорили примерно то же. Над Эдиком она посмеялась, а в бюро после проработки пообещала подтянуться. Откуда же взялся этот кричащий разрыв между первым курсом и вторым? Ее спросили — она промолчала: не стоило углубляться.

Для нее-то никакой загадки не было: кто-то шагает в передних рядах, а кто-то в задних; ее переставили. У идущих впереди есть особые сдерживающие пружины — не свихнешься, а те, что плетутся в хвосте, пружин не имеют, либо пружины эти автоматически отключены.

Еще со школьных лет она стремилась к лидерству, оно легко давалось ей, и при этом никаких выгод для себя она не искала — бескорыстное лидерство увлекало ее, как теперь, во времена второго курса, увлекала рискованная предприимчивость этих разбитных мальчиков.

У нее было затаенное желание — захватить среди них лидерство. Но пока что они не допускали ее в свои защищенные высокой оградой владения.

Эдику она сказала:

— В жизни нужно либо подниматься, либо опускаться. А ты всегда одинаковый, средний. Ненавижу эту бескрылую стабильность среднего уровня.

Свои теперешние взгляды она выражала на факультете охотно, открыто, с умыслом заостряя их или вовсе выворачивая наизнанку, чтобы погрубее, пожестче, с узлами, со швами и чтобы таким способом подразнить правоверных, как она говорила.

Иногда ей случалось ловить себя на том, что дразнит не только других, но и себя, заранее придумывая такое, чего на самом деле не было или было не так, как она это изображала.

Одной маминой сослуживице довелось, оказаться в центре маленького происшествия. Проходя через городской парк, она наткнулась на дамскую сумочку, кем-то оставленную по рассеянности в пустующем читальном павильоне. Сумочка была с деньгами, и мамина сослуживица, изрядно похлопотав, разыскала-таки раззяву и вручила ей находку.

Это маленькое происшествие дало Тоне пищу для большой фантазии: из маленького оно превратилось в большое, постепенно обрастая новыми подробностями, и в конце концов приобрело совсем иной вид.

В этом виде и пошла гулять по факультету Тонина выдумка, иногда сопровождаемая ее же комментариями.

Было якобы совершено крупное ограбление местного банка — преступление века, так она комментировала. Но уголовный розыск напал на след преступников, они пытались спастись бегством, были окружены в городском парке и, чтобы скрыть по крайней мере улики, забросили или запрятали сверток с похищенными деньгами в кусты. Наутро бродила по парку женщина, разгребала палочкой опавшую листву, искала грибы и нашла этот сверток. Много было денег? До конца бы жизни хватило и еще досталось бы сыновьям и внукам. Что же дальше? А дальше — развернула сверток и ахнула, ноги подкосились: крупными купюрами по десять тысяч в пачке, в банковской упаковке. А еще дальше? А еще дальше — взяла сверток и отнесла куда надо, сдала то есть.

Нормально. Во-первых, честная женщина; во-вторых, куда ей с такими деньгами? Это было суммарное мнение слушателей, а рассказчица, не перестававшая дразнить их, прокомментировала по-своему:

— Дура!

Из этого следовало… впрочем, дальнейшие комментарии были излишни.

Что касается морали, то рассказчица, продолжая дразнить слушателей, настаивала на разграничении: есть деньги чьи-то, кому-то принадлежащие, потерянные кем-то, и есть ничьи, найденные. В первом случае за этой потерей стоит чья-то беда, причинять беду преступно, а второй случай — удача, которая никому персонально беды не приносит.

После таких деклараций слушатели начинали подозревать рассказчицу в том, что она разыгрывает их, однако при всех своих подозрениях вступали в спор, кипятились, а ей только того и нужно было. Она испытывала потребность вести себя вызывающе.

Выдумка, пущенная ею по факультету, вскоре забылась, но из этой выдумки в ее воображении как бы вышелушилось напоминающее то и дело о себе зернышко: найденные деньги. Однажды она даже увидела во сне этот сверток под кустом, тугие пачки в банковской упаковке, и был какой-то особенный, лишь во сне возможный, жгучий интерес к тому, чем это кончится и как она распорядится своей находкой, но досмотреть сон не удалось, мамин приевшийся возглас разбудил ее:

— Что ты себе думаешь, Антонина?

Хотела бы проспать лекции, да мать не дала: «Что ты себе думаешь, Антонина?»

Думала, кстати. К исходу второго курса, когда реально определились хвосты на лето, стала задумываться: загубленный, прокрутившийся впустую год, опасные знакомства, вызывающая поза — кого она наказывала? Тех, что переставили ее? Или же наказывала себя — самой себе вредила?

Нужно было круто сворачивать с этой скользкой дорожки — возвращаться назад. «Иначе, — подумала она, — ничего в жизни не добьешься. Вручат диплом, зашлют куда-нибудь к черту на кулички, а кому-то достанется аспирантура или в крайнем случае приличное назначение после выпуска». Только теперь, на исходе второго курса, чувства дали понять ей, как стосковалась она по лидерству. Без него свободно, да, но какая польза от такой свободы?

Во всех деталях продумала она свой покаянный разговор с секретарем комсомольского комитета — и пошла, покаялась, попросила проверить себя на каком-нибудь самом незначительном общественном поручении. Когда требуется активное сочувствие, товарищеское участие, у кающихся грешников всегда есть преимущества перед упорствующими праведниками.

Позже, отойдя на некоторое расстояние, оглянувшись на минувший год, она ужаснулась: по такой узкой дорожке, так близко к обрыву ей ходить еще не приходилось.

Она учла свой горький опыт и в оставшиеся студенческие годы, вновь вступив на верную дорогу, больше уже не сходила с нее.